Текст книги "Переписка П. И. Чайковского с Н. Ф. фон Мекк"

Автор книги: Петр Чайковский

Соавторы: Надежда фон Мекк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 69 (всего у книги 181 страниц) [доступный отрывок для чтения: 73 страниц]

85. Чайковский – Мекк

Милый и дорогой мой друг!

Низы,

27 июня 1879 г.

То сочувствие, с которым Вы в письме Вашем говорите о каменских обитателях, мне. в высшей степени приятно. Вы совершенно справедливо называете всю каменскую обстановку “прелестной картиной”. Редко где можно встретить кучку людей столь прекрасных, как в доме сестры и зятя, и я всегда чувствую себя глубоко счастливым, живя у них. Тем не менее, я не раскаиваюсь, что приехал сюда на несколько дней. Во-первых, мне нужно было устроить дело с племянником зятя, которого в прошлом году я поместил в Сумскую гимназию; во-вторых, я довольно люблю место, где нахожусь теперь. Это долина чудесной речки Псёл. Она протекает рядом с домом, в саду, обросшем вековыми деревьями, очень старом и красиво расположенном. Здесь я в старые годы живал и работал. В 1874 г. здесь в течение трех летних месяцев я написал всего “Кузнеца Вакулу” . Наконец, не претендуя восстановить в Вашем мнении моего амфитриона [гостеприимного хозяина (из греческой мифол.).], который действительно, по выражению Вашему, несколько бабоват, я все-таки скажу, что он человек во многих отношениях недурной и приятный. Жену же его я положительно люблю. Если еще прибавить к этому, что здесь есть множество великолепнейших прогулок, которые ничто не мешает мне ежедневно посещать, то в результате выходит времяпрепровождение довольно приятное. А все-таки я скучаю по Каменке и всей душой стремлюсь туда. Все жду известий от брата Анатолия и ответа на письмо мое, от которого будет зависеть разрешение вопроса: поеду ли я отсюда вместе с Анатолием к брату Модесту, или прямо возвращусь в Каменку. Во всяком случае, в начале июля я возвращусь к себе домой. Чтобы хорошенько отдохнуть, я не взял сюда никакой работы и предаюсь полному бездействию.

Вчера я получил очень приятное известие от Юргенсона. Дело в том, что я непомерно тяготился предстоявшей мне ненавистной работой над клавираусцугом оперы. Вы не поверите, друг мой, как невыносимо тяжело по написании объемистой партитуры снова приниматься за ту же работу в другой только форме! С целью избавиться от этой тягости я просил Юргенсона поискать в Москве, не найдется ли кто-нибудь, кто бы за умеренное вознаграждение взял на себя эту черную работу. Такой человек нашелся, и вчера Юргенсон мне об этом телеграфировал. Это некто Мессер, музыкант мне известный, очень добросовестный и усердный. Я ликую и торжествую при мысли, что сбросил с себя тяжелую обузу. Сейчас написал в Каменку, чтобы партитуру (первых двух действий) немедленно отправили в Москву.

До свиданья, бесценный друг! Желаю Вам приятного путешествия в Одессу. Скоро опять напишу Вам.

Ваш П. Чайковский.

86. Чайковский – Мекк

Низы,

30 июня 1879 г.

Вот уже неделя, что я здесь. Праздность начинает тяготить. меня, и мысль, что часы летят, а партитура не двигается, все более и более терзает мое сердце. Наконец вчера вечером я открыл и сознал в себе ощущение довольно сильной тоски по. Каменке и скуки. Мне захотелось домой и захотелось до того сильно, что ночь провел бессонную, а сегодня болит голова, нервы расстроены, и хочется убежать отсюда. Как пророчески Вы отнеслись к моему пребыванию здесь! Вы совершенно правы. Я могу жить счастливо или в Каменке или в одиночестве, и середины между этим нет. В первые дни мне здесь не было скучно. Чудесная река, милая природа, воспоминания о прежних посещениях этого места, все это мне было довольно приятно. Но продолжалось это очень недолго. Но я все-таки рад, что был здесь, так как это послужит мне уроком. Пропасть, образовавшаяся в последние годы между мной и всем остальным человечеством, за исключением нескольких близких, расширилась настолько, что нечего больше пытаться переходить ее. К тому же, частое созерцание той нравственной красоты, среди которой живут каменские обитатели, избаловало меня. Я сделался требователен и раздражителен, когда встречаюсь с проявлениями нравственного убожества и пошлости. Мне становится несколько душно...

Не знаю, случалось ли мне говорить Вам, что сестра моя одарена поразительною способностью лечить. Практика ее очень значительна, и леченья до того успешны, что слава ее врачеваний зашла далеко за пределы Каменки. Что касается меня, то я питаю большое доверие к ее лечениям, ибо сам несколько раз .был свидетелем, как в Каменке и Вербовке она спасала людей, приговоренных к смерти. Я нашел у Кондратьева одного старого знакомого, приехавшего к нему погостить . Человек этот вынес нынче зимой оспу и притом самую ужасную – черную. Стал он было поправляться и приехал сюда еще слабым, но уже здоровым. Вдруг стал он слабеть, худеть, терять аппетит, между тем живот у него сильно вздулся, и ноги распухли. Оказалось, что это водяная. Лечили его здесь два доктора один за другим, но положение ухудшалось, а слабость увеличивалась, и я застал его в отчаянном положении. Вспомнив, что сестра удачно вылечила нескольких больных этой болезнью, я тотчас же написал ей письмо с подробным изложением хода болезни, всех ее признаков и проявлений. Третьего дня получился ее ответ. Она предписала строжайшее молочное лечение (молоко по нескольку стаканов в день с известковой водой), микстуру из ipecacuana и еще чего-то и два приема хинина в небольшом размере. В тот же день мы начали это леченье, и, к моему величайшему удовольствию, вчера уже больному было легче настолько, что вечером он с помощью других дошел до балкона и просидел целый час на воздухе и охотно разговаривал с нами. Я вполне надеюсь на его выздоровление. Сестра просила постоянно уведомлять ее о ходе болезни, и по моем отъезде Кондратьев будет сноситься с ней письмами.

Брат Анатолий пишет, что второго или третьего будет здесь. Тотчас по его приезде отправимся к Модесту и, пробыв там дня три, возвратимся в Каменку. Невозможно выразить Вам, до чего мне хочется поскорей домой!

Будьте здоровы, милый, добрый друг!

Ваш П. Чайковский.

87. Мекк – Чайковскому

Браилов,

30 июня 1879 г.

Вчера получила Ваше письмо, милый, дорогой друг мой, и хотя вполне примиряюсь с Вашим пребыванием в Низах, потому что, во-первых, Вам там нравится, а во-вторых, письма Ваши оттуда приходят скорее, но все-таки я буду очень рада, когда Вы вернетесь в Каменку. Здесь ближе, и я понять не могу, как это выходит так, что оттуда письма идут скорее.

Поздравляю Вас еще раз, дорогой мой, с днем Вашего ангела. Желаний моих Вам так много, что всех их перечислить невозможно, поэтому я привожу их к одному знаменателю-полнейшему безмятежному счастью...

Пишу Вам накануне своего отъезда в Одессу. Я с удовольствием предпринимаю эту поездку, потому что мои нервы не выносят долгого сиденья на одном месте, мне необходимо бывает освежиться новыми впечатлениями, новыми видами, а там к тому же есть море, которое я вообще так люблю...

Я также очень радуюсь, что Вы не будете сами трудиться над клавираусцугом. Вам надо беречь свои силы на то, чего никто не в состоянии сделать, кроме Вас. Я еще не получила Вашей обедни и жду ее с нетерпением. Она уже выслана мне.

Читали ли Вы, друг мой, статью какого-то г. Васильева в “Московских ведомостях” по поводу запрещения Вашей обедни? Кто такой этот г. Васильев? Он пишет дельно.

Недавно я играла с Данильченко, с виоленчелем, Andante из Вашего первого квартета. Что это за прелесть! Если слушать его каждый день, то и тогда он не перестанет охватывать все сердце, доводить человека до слез. Боже мой, сколько силы и власти Вы имеете над человеческими организмами. Завидная доля! [В подлиннике следующий лист утрачен, текст его неизвестен].....

Пахульскому надо кончать курс в консерватории, а мне без него ехать не с кем. Мы сами, т. е. Юля и я, никак не можем справиться одни, а он, во-первых, расторопен и сообразителен, а во-вторых, за два года привык ко всем порядкам моим. Относительно же моих младших мальчиков я именно в нынешнем году могла бы осень прожить за границею. Относительно же Пахульского если смотреть хладнокровно, то консерваторский аттестат ему не улучшит жизнь... Но, по рутине, я боюсь ему, т. е. Пахульскому, мешать кончать, хотя, быть может, мне все-таки будет необходимо поехать за границу. А Вы, милый друг мой, как думаете насчет заграничной поездки?

Если я поеду, то не ранее 1 сентября.

До свидания, мой милый, бесценный. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Есть дети у г. Кондратьева? Из кого состоит семейство?

Приехал ли Анатолий Ильич?

88. Чайковский – Мекк

Низы,

3 июля [1879 г.)

Прежде всего, мой милый, добрый друг, позвольте поблагодарить Вас за телеграмму Вашу, полученную мной на другой день после именин моих, а также за чудное письмо Ваше, полученное вчера. Потрудитесь поблагодарить от меня и Пахульского за его телеграмму.

Сегодня я получил телеграфическое известие от брата Анатолия. Он будет здесь в три часа, а завтра мы едем с ним к Модесту. Мне очень хочется повидаться с Модестом, но я не без страха думаю о путешествии (придется девяносто верст ехать на лошадях) и не без укоров совести помышляю о моей бедной опере, покоящейся в Каменке в ожидании меня. Вообще все последние дни я провел невесело; меня обуяло нестерпимое желание поскорей вернуться домой, в Каменку, и дошло до того, что нервы мои сильно расшатались. К счастью, сегодня увижусь с братом Анатолием, что меня несказанно радует, и завтра же можно будет отправиться в дальнейший путь. Отвечу на Ваши вопросы.

1) У Кондратьева есть дочь четырнадцатилетняя, очень миленькая девочка.

2) Г. Васильева, статью которого я читал, я не знаю, и о его социальном положении мне ничего не известно.

3) Вы спрашиваете, хочется ли мне зимой побывать за границей? Очень хочется, и я об этом часто мечтаю Но увы! могу ли я теперь загадывать о том, что буду делать зимой, когда осенью мне предстоит дело с известной особой? Я почти убежден, что путного из этого ничего не выйдет, но все же осенью мне нужно будет (как это было решено между Анатолием и поверенным известной особы) отправиться в Москву и начать дело. Если я увижу, что на этот раз можно будет ожидать решительного исхода, то, вероятно, придется долго прожить в Москве. Если же окажется, что начинается новое толчение воды, то тотчас же уеду за границу или в Каменку. Во всяком случае, я покамест не свободен и не могу располагать будущим. Вообще я стараюсь теперь не думать в деле с известной особой, так как оно во всяком случае для меня очень тягостно. Если оно ничем не кончится, то жаль будет, что мое окончательное освобождение опять отдалилось или стало совеем невозможным. Если же оно будет серьезно, то все-таки я буду страдать нравственно по многим причинам, из коих главная та, что нужно будет злоупотреблять Вашей бесконечной добротой и щедростью.

Мне бы очень хотелось помочь Вам разрешить Ваши сомнения относительно Пахульского. G одной стороны, я, подобно Вам, не придаю большого значения получению или неполучению диплома из консерватории, с другой стороны, я боюсь, чтоб когда-нибудь он не раскаялся, что не прошел полного курса и не приобрел известных прав, сопряженных с дипломом. Нельзя ли разрешить вопрос так? Пахульский сделался для Вас человеком нужным, и Вы можете посредством частных уроков за границей и в Москве заменить посещение им консерваторских классов. Затем через два или три года он может держать экзамен на диплом в той же консерватории. Таким способом от него не уйдет конечная цель консерваторского учения, а Вы будете иметь возможность без всякого беспокойства пользоваться его услугами во время Ваших заграничных поездок. Вообще мне хочется, чтоб Вы побывали осенью за границей. Я чувствую, что если Вы этого не сделаете, то будете немножко томиться от бесконечного зимнего сидения в Москве. Вам нужно набраться приятных впечатлений где-нибудь на юге Европы.

Наш здешний больной (я называю его нашим, потому что он пациент сестры) очень слаб, но, по-видимому, дело идет к облегчению. Он еще далек от выздоровления, но не чувствует большой тягости, как прежде, и расположение духа менее угнетенное.

Письмо это Вы получите уже по возвращении из Одессы. Надеюсь, что поездка Ваша доставила Вам удовольствие и развлечение.

Юлье Сергеевне нижайшее почтенье, Пахульскому дружеский поклон и Милочке поцелуй.

Будьте здоровы, милый друг.

Ваш П. Ч.

89. Чайковский – Мекк

Милый и добрый друг мой!

Каменка,

8 июля [1879 г.]

Я уже в Каменке. В последние дни перед отъездом из Низов я до того тяготился своей праздностью, так тосковал о Каменке, что по приезде Анатолия не решился предпринять с ним долгое и сопряженное с большими неудобствами путешествие к Конради. И в самом деле, стоило ли ехать более суток по железной дороге, потом целый день на лошадях для того, чтобы только три дня провести с Модестом, продолжая все-таки томиться от бездействия? Поговорив обстоятельно с Анатолием, я отложил свою поездку в деревню к Конради до осени. Они будут жить в деревне до ноября, и, следовательно, мне можно будет впоследствии отправиться к ним недели на две с работой, или же тогда, когда работа будет совсем окончена. Написавши к Модесту о том, что предпочитаю увидеться с ним позже и приехать на более продолжительное время, я поспешил домой и вчера вечером приехал сюда. Как неудобны расписания поездов. Пришлось сидеть пять часов в Харькове и шесть часов в Знаменке, так что путешествие продолжалось более полутора суток. Я нашел здесь всех здоровыми, и свидание с дорогим семейством сестры доставило мне несказанное удовольствие. Меня ожидало здесь много писем, на которые нужно ответить сегодня, и поэтому мое письмо к Вам будет весьма кратко и необстоятельно. Пришлось также телеграфировать в Москву к Юргенсону, из писем которого мне известно, что еще две недели тому назад он отправил ко мне в Каменку корректуру второго издания “Онегина”, а между [тем] здесь я не нашел ее. Пришлось потребовать новый оттиск.

Больного, о котором я Вам писал, я оставил в Низах в отчаянном положении. Сейчас я имел о нем большой разговор с сестрой и с здешним доктором. Оба находят, что надежды нет. Это очень сокрушает меня, так как одно время было заметно значительное облегчение.

Думаю, что Вы уже вернулись из Одессы. Теперь снова буду писать Вам каждую среду.

До свиданья, милый друг мой!

Ваш П. Чайковский.

90. Мекк – Чайковскому

Браилов,

8 июля 1879 г.

Милый, несравненный друг! Вчера я вернулась из Одессы и нашла Ваши два письма, за которые премного благодарю Вас. Еще при выезде из Одессы я надеялась уже найти известие от Вас и всю дорогу радовалась этою мыслью.

Не зная точно, где Вы находитесь, я адресую это письмо в Каменку. Получили ли Вы, друг мой, посланные Вам “Военные рассказы” Мещерского?

Я надеюсь, что теперь уже Вам опять весело и спокойно на душе. Тысячу раз благодарю Вас, мой бесценный друг, за совет, который Вы даете мне насчет Пахульского. Мне кажется, что так устроить будет очень хорошо, тем более, что то, для чего в особенности надо иметь диплом оконченного курса, т. е. военная повинность, не угрожает ему, так как он уже два года назад вынул жребий на ополчение, которое, как Вы знаете, созывается только в случае войны и распускается по окончании ее, так что он теперь находится с красным билетом. Что же касается его музыкального образования, то я всегда желала, чтобы он окончил его как можно полнее, но я нахожу, что это можно сделать и без Московской консерватории, и Вашу мысль я нахожу превосходною. Очень, очень благодарю Вас, дорогой мой.

В Одессе я пробыла четыре дня... Между прочим мы осматривали пароход Добровольного флота “Россия”, сделанный в Америке, великолепной работы и роскошного устройства, но я все-таки не желала бы провести на нем два месяца сряду, как эти несчастные моряки. Я не выношу тесноты и неволи, мне необходимы простор и свобода.

А Вы до сих пор не сказали мне, милый друг мой, любите ли Вы катанье на лодке...

Скажите, Петр Ильич, кто была из окружающих Вас личностей в Низах Юлия Сергеевна? Я спрашиваю это потому, что, посылая поклон моей Юле, Вы назвали ее Юлиею Сергеевною,-так мне хочется знать, кто это Юлия Сергеевна. Я все Данильченко называю Петром Ильичом, а его зовут Петром Антоновичем.

Пахульского глаза лучше, понемногу принимается за скрипку, но еще не читает... Я в полнейшей нерешительности насчет заграничной поездки. С одной стороны, вернуться в Москву слишком рано, засесть в ней с сентября. До свидания, мой милый, бесценный друг. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

91. Чайковский – Мекк

10 июля.

1879 г. июля 10-11. Каменка.

Вторник.

Я и забыл поблагодарить Вас в последнем письме за “Военные рассказы”. Спасибо Вам, дорогой друг мой! Я еще не принимался за них. После долгой праздности я набросился на работу с таким усердием, что даже читать не успеваю. Какое наказанье-жара и сопряженные с нею мухи, мухи и мухи без конца! Не будь их, работа была бы для меня теперь истинным наслаждением. Вообще лучшее время из belle saison для меня прошло. Я люблю до страсти весну и осень в начале. Середина же лета мне тягостна по причине жары, которую ненавижу.

11 июля.

Сестра продолжает сильно беспокоить меня. Может быть, никто лучше меня не понимает то, что с ней делается, так как состояние ее мне очень знакомо. Это высшая степень нервного раздражения, когда человек переходит беспрестанно от неестественной экзальтации и возбуждения к полному упадку сил. Ей нужен безусловный покой, а где его найти при таком огромном семействе и при столь тесном помещении? Поездка в Крым все еще не решена, да и бог знает, состоится ли? Для четвертой своей дочери, Наташи, сестра взяла гувернантку, девушку, по-видимому, довольно хорошую и милую, но бог знает почему с первого же дня между ней и ученицей сказалась непобедимая антипатия, которая все растет и доходит до ежедневных тяжелых сцен. Сестре невозможно уехать, пока это положение вещей не изменится. Третью племянницу, Анну, нужно будет отвозить в институт, где она находится уже третий год. Между тем по поводу ее отпуска возникли недоразумения,. которые требуют поездки сестры в Петербург. Все это помехи. А между тем только покой и отсутствие забот могут дать облегчение. Бог знает, что из всего этого выйдет! Я очень, очень беспокоюсь.

Вы несколько раз спрашивали меня насчет катания по воде в лодке, и я по непростительной рассеянности до сих пор ни разу не ответил Вам. Нет, друг мой, я до этого удовольствия не большой охотник. Вообще я люблю только такую прогулку, которая, во-первых, сопряжена с движением и, во-вторых,. с возможностью бродить произвольно, уклоняясь от избитых путей и тропинок, останавливаясь когда хочется и погружаясь в мечтания или обдумывания своих сочинений. Поэтому любимая форма прогулки для меня это пешая и притом в одиночестве. Мне кажется, что я охотно мог бы кататься по воде только по очень большой реке или озеру и притом один. Но так как этого мне никогда не приходилось делать, то я и не знаю, приятно ли это. Знаю только, что тесное пространство лодки и обязательное сидение для меня вообще тягостны, и поэтому я никогда не искал случая испытывать удовольствие плавать в лодке. Но я весьма согласен постараться войти во вкус катанья по воде, когда попаду в Симаки, что случится в начале августа. Брат Анатолий имеет отпуск до первых чисел этого месяца, и, как только он уедет, я, если позволите, приеду погостить к Вам. Едете ли Вы за границу? Решено ли это? Если да, то когда?

Убедительно прошу у Вас и Юлии Карловны извинения за рассеянность. Решительно не могу объяснить, почему я назвал ее Сергеевной. Разве только потому, что у меня есть одна знакомая-Юлия Сергеевна, но, впрочем, такая, которую я вижу два раза в десять дет.

Воображаю, как весело пройдет у Вас день св. Владимира! Дай бог, чтоб погода была благоприятна, а главное, чтоб Вы были здоровы.

До свидания, добрый, милый друг.

Ваш П. Чайковский

92. Мекк – Чайковскому

Браилов,

17 июля 1879 г.

Милый, дорогой друг мой! Простите, что не писала Вам ни в воскресенье, ни в понедельник, и теперь могу написать только несколько слов, но у меня такие передряги в хозяйстве, что голова кругом идет. С утра до вечера я пишу, считаю, соображаю, собираю сведения, требую выборки из бухгалтерских книг, толкую с служащими, так что к вечеру уж я нахожусь совсем в законе невменяемости и могу только лечь спать, а происходит это все потому, что я уволила г. Тарашкевича вследствие того, что он заявил мне, что при таком посеве свекловицы не только не может быть дохода, но непременно должен быть дефицит. Поэтому я в тот же день, как получила это заявление, раскланялась с ним и теперь решила отдать все фольварки, кроме главного браиловского, в аренду, а для этого именно мне надо много соображать, считать, говорить. В настоящее время я составила условия аренды, смету предстоящих расходов при реформированном хозяйстве, штаты служащих и проч. и вызвала брата Александра из Москвы, для того чтобы он привел в исполнение все, что я себе предположила. Вчера он приехал, поэтому я сегодня могу Вам хоть немножко написать.

Третьего дня т. е. 15 июля, у меня было очень шумно. Лотерея чрезвычайно забавляла всю публику, катанье на лодках было весьма эффектно: ехали на шести лодках, разукрашенных флагами, пассажиры все в костюмах, гребцы-молодые люди, служащие на сахарном заводе-так-же в матросских очень красивых костюмах. Погода была великолепная, иллюминация и фейерверк вполне удачны, и публика очень веселилась.

Я очень рада, милый друг мой, что Вы опять находитесь в милой каменской обстановке и еще в сообществе Анатолия Ильича. Я воображаю, как и у Вас весело. Скажите, друг мой, чем окончилась повесть любви одной из demoiselles Давыдовых к Анатолию Ильичу? Вышла ли она замуж за прежнего жениха или нет, и в каком состоянии ее сердце? Меня это интересует не только абстрактивно, в психологическом отношении, но и в практическом применении относительно браков.

Как мне жаль бедную Наташу, что у нее гувернантка, к которой ее сердце не лежит. Зачем держать ее, я уверена, что детские инстинкты верны, и, к тому же, зачем ребенка мучить ежедневными сношениями с немилым ему человеком. Ведь это портит характер ребенка и несомненно говорит не в пользу гувернантки. Я буду рада, если Александра Ильинишна решится ее отпустить. Уговорите Вы ее поехать отдохнуть. Ведь здоровье для матери семейства, да еще такой заботливой, как Александра Ильинишна, важнее всего, и ни перед чем не следует останавливаться, чтобы сберечь. Не можете ли Вы, друг мой, взять с собою в Симаки маленьких мальчиков, трех, если, быть может, и они вносят долю затруднения поездке в Крым, а здесь Вы передадите их мне на руки, и я надеюсь их сберечь, потому что буду беречь как своих. Гувернеров у меня много и они без присмотра никогда бы не были. Устройте это, милый друг мой. я буду очень рада, и моим мальчикам будет очень весело, а к Вам они будут приезжать в гости в Симаки. Я жду с нетерпением Вашего приезда. Отдача в аренду фольварков нисколько этому не помешает, потому что .до своего отъезда отсюда не пущу ни одного арендатора. За границу я, вероятно, поеду. Паспорта берут для меня, и будет это, вероятно, между пятым и десятым сентября.

Погода все дурная.

В одиннадцать часов ко мне должен явиться директор завода граф Сципио, поэтому до свидания, милый, бесценный друг мой. Всем сердцем Вас неизменно любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Скажите, пожалуйста, друг мой, Льву Васильевичу, что в нынешнем году у меня вышло сахарного песку с каждого берковца по одному пуду полтора фунта. Не правда ли, что этим можно похвастаться?

Я думала о том, что Вам надо проводить Александру Ильинишну в Крым,-то ведь Вы могли бы, друг мой, отвезти ее туда, оставить там и тогда приехать в Симаки, а потом опять поехать за нею и привезти обратно, или все это поручить сделать Анатолию Ильичу; это было бы еще лучше.