Текст книги "Переписка П. И. Чайковского с Н. Ф. фон Мекк"

Автор книги: Петр Чайковский

Соавторы: Надежда фон Мекк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 68 (всего у книги 181 страниц) [доступный отрывок для чтения: 73 страниц]

80. Мекк – Чайковскому

Браилов,

10 июня 1879 г.

Воскресенье.

Сколько радости Вы мне доставили, милый, бесценный друг мой, присылкою напечатанных пьес Ваших, посвященных Браилову, с каким наслаждением я, так сказать, вдыхала в себя слова, которые были у меня перед глазами: cdedie а. В..... Souvenir d'un lieu cher” et tout сa venant d'un homme qui m'est si cher, a. moi! [“Посвящено Б[раилову]. Воспоминания о дорогом месте” и все это идет от человека, который мне так дорог!] Благодарю Вас, мой дорогой, бессчетно раз. Под впечатлением того чувства, которое я испытывала, глядя на Ваше сочинение, я всю прошлую ночь видела Вас во сне, Вы были такой славный, мое сердце так рвалось к Вам!

Я также хочу завести порядок, милый друг мой, писать Вам каждое воскресенье, но вот сегодня у меня второй день голова болит, и для того, чтобы иметь возможность написать Вам, я целый час прикладывала ко лбу лед, и стало легче.

Я вижу и признаю вполне, дорогой друг мой, что ни в июне, ни в июле Вам приехать ко мне невозможно, поэтому прошу Вас, мой милый, хороший, подарить август месяц, но, пожалуйста, никак не меньше месяца. Одним словом, я желала бы, чтобы Вы приехали не позже 1 августа и уехали не раньше, как я уеду из Браилова, что, вероятно, произойдет около 10 сентября. Хорошо? Так можно? Я за границу, по всей вероятности, не поеду, а если что-нибудь неожиданное заставит меня, тогда я Вам сообщу, милый друг мой; и Вы вместо Симаков поживете в Браилове до сентября, потому что в сентябре предполагает приехать сюда мой Володя охотиться.

Итак, мой дорогой, несравненный друг, если Вы хотите меня утешить, обрадовать до глубины сердца, то приедете 1 августа в Сиамаки и погостите у меня до моего отъезда из Браилова. Zgoda? [Согласны?]– как говорят поляки.

А мой бедный учитель польского языка, а Ваш ученик Пахульский третью неделю мучится глазною болезнью, и теперь дошло до того, что доктор запретил ему совсем из комнаты выходить, и ничего делать не может и только мечтает о композиторстве.

С каким нетерпением я жду появления нашей симфонии, но как это долго все у нас делается; пожалуй, сюита будет раньше готова?

Что это– бедная Александра Ильинишна так упорно хворает? Сохрани ее господь, таким людям надо жить, долго жить на благо другим; пошли ей бог облегчение.

Мы с Юлею почти все приготовили для Вас в Спмаках. Не так хорошо, как бы я желала, но комнаты уже испорчены, так что и поправить их нельзя, очень низки, но я все-таки очень люблю этот флигелек.

Я очень желала бы, милый друг мой, чтобы Вы устояли на том, чтобы н е увеличивать пенсии известной особы, потому что тогда она будет сговорчивее насчет развода, а в противном случае ей будет выгоднее вечно получать от Вас пенсию, поэтому будьте тверды, дорогой мой, не дайте у Вас выпросить, ведь ни за что Вы ничем не обязаны ей ни одною счастливою минутою.

У меня теперь дом переполнен. В среду приехали мои правоведы, а в пятницу Лидя с семейством, так что стол в столовой занимает комнату буквально во всю длину, потому что кроме своего семейства у меня в нынешнем году шесть учителей, но, впрочем, Данильченко еще не приехал. Коля служит мне теперь чтецом газет, пока Пахульский болен. Дети Лидины подросли, но такие немцы, что ни слова по-русски не понимают. У них две няни немки, вследствие этого и родители говорят с ними по-немецки, и теперь почти целый год были за границею, так что и забыли по-русски.

Вы пишете, друг мой, что знали моего зятя Беннигсена правоведиком, но он не кончил в Правоведении, а ушел в Гейдельберг в университет и там прошел курс на камеральном отделении естественных наук. Саша, слава богу, поправляется. Маленького назовут Юрием. Лида также в ожидании такой же расправы.

Погода у нас эти дни очень жаркая. Мы эти дни никуда не ездили по случаю приезда Лиды. Хлеба у меня нехороши: ни пшеница, ни свекловица не обещают много. У меня в этом месяце много семейных праздников: 1 июня Лицино рожденье, 6-го-Сашонкино, 15-го-Володино и 29-го-Ваши именины, милый друг мой.

Скажите, пожалуйста, Петр Ильич, Вашему Алеше, что я'поручаю ему напоминать своему барину о приезде в Симаки и что для него там также комната готова. Он, должно быть, славный мальчик; желаю ему очень успеха в науках.

Юля передает Вам сердечный поклон....

До свидания, мой милый несравненный, друг. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Забыла еще попросить Вас, друг мой, спросить Льва Васильевича, где можно доставать минеральных туков для удобрения и почем за пуд.

Извините, мой дорогой, что беспокою Вас.

81. Чайковский – Мекк

Каменка,

12 июня.

1879 г. июня, 12-13. Каменка.

У нас здесь на бураки новое бедствие и еще гораздо более ужасное, чем жучки. Появился червь на всех плантациях, пожирающий свеклу дотла. Если вследствие какого-нибудь нового атмосферического влияния он вскоре не исчезнет, то опасность для каменского хозяйства очень большая. Бедный Лев Васильевич ходит мрачный и задумчивый.

Про себя скажу Вам,, милый и добрый друг мой, что я мог бы назвать себя совсем счастливым и благополучным, если б только не страдал по ночам бессонницей. Впрочем, это всегда бывает со мной летом.

Работа моя подвигается довольно быстро. Она немножко утомляет меня, особенно теперь, вследствие жары и несносного приставания мух, но зато сколько и удовольствия она доставляет мне! Трудно передать наслаждение, которое испытываешь, когда отвлеченная музыкальная мысль принимает вследствие передачи тому или другому инструменту или группе инструментов реальную форму. Это если не самая приятная, то одна из самых приятных минут в процессе сочинения. Если, к тому же, как это теперь и есть, инструментуется вещь, про которую знаешь, что она составляет шаг вперед в своей деятельности, то удовольствие сугубое. Но кроме всего этого “Иоанна д'Арк” имеет для меня еще ту прелесть, что каждая нотка ее напоминает мне ту или другую минуту из последней заграничной поездки, которая была для меня все время удивительно приятна. Дня через два я буду перенесен на Viale dei Соlli, так как примусь за сцену, с которой я начал сочинение оперы во Флоренции.

Среда. 13 июня,

6 часов утра.

Еще очень рано, а я успел уже совершить прогулку. Утро великолепное, но будет очень жаркий день, потому что уже теперь жарко. На столе своем я нашел депешу, принесенную, вероятно, еще поздно вечером. Она от Юргенсона, который сообщает, что дело его с Бахметевым, директором придворной капеллы, выиграно. Я, вероятно, в свое время сообщал Вам, что вследствие распоряжения, сделанного по просьбе Бахметева, весной у Юргенсона конфисковали все экземпляры моей обедни . Дело в том, что капелла имеет привилегию сочинять церковную музыку и ради своих выгод, которые состоят в том, чтоб покупались исключительно произведения Бортнянского и Львова, принадлежащие ей, она ревниво оберегает эту привилегию. Петь в церквах и распространять в продаже дозволяется только сочинения, одобренные капеллой, а она ничего не одобряет, если не заплатишь большой взятки. Вот почему до сих пор никто из русских музыкантов не писал для церкви. Юргенсон решился напечатать мою литургию без одобрения капеллы, в том предположении, что если возникнет дело, то, вероятно, оно послужит к разъяснению совершенной несостоятельности бахметевской монополии. И вот после ареста издания он начал иск против Бахметева об удовлетворении его за убытки, претерпенные вследствие ареста, и теперь дело выиграно. Это важно не столько по отношению к моей литургии, которая, может быть, и не представляет особенных достоинств, а по отношению к торжеству принципа свободы сочинения духовной музыки. Я очень рад этому решению суда.

При этом письме я приложу Вам карточку мою, кажется, не особенно удачную. Она была снята два года тому назад в Москве. Теперь все участвовавшие в “Онегин е” просили дать им мои карточки. Так как я с тех пор ни разу не снимался, а теперь в Москве сняться было некогда, то я написал к Дьяговченке, чтобы в случае сохранения негатива он прислал мне дюжину. Не правда ли, что карточка неважная?

5 часов.

Ровно двадцать пять лет тому назад в этот день умерла мать моя. Это было первое сильное горе, испытанное мною. Смерть эта имела громадное влияние на весь оборот судьбы моей и всего моего семейства. Она умерла в полном расцвете лет, совершенно неожиданно, от холеры, осложнившейся другой болезнью. Каждая минута этого ужасного дня памятна мне, как будто это было вчера.

Получил письмо Ваше, мой добрый друг. Само собой разумеется, что я с величайшим удовольствием проведу август у Вас в гостях. Благодарю Вас за заботы о моем помещении. Ради бога, друг мой, не очень беспокойтесь о комфортабельности симакского домика. Я в этом отношении очень не избалован. Буду с нетерпением ожидать августа!

Над Каменкой уже несколько дней носятся тучи, и в ту минуту, как я Вам пишу, где-то далеко гремит, но дождя давно уже нет, и все грозовые тучи пролетают мимо. Между тем, это единственный якорь спасения. Только сильный ливень может помочь бедным свекловичным плантациям. Барометр не опускается, из чего следует, что опять ничего не будет. Ради утешения, пойду пешком в лес.

Очень жаль, что бедный Пахульский страдает глазами. Пожалуйста, милый мой друг, передайте ему мои пожелания поскорей поправиться. Я передал моему Алеше, что Вы были так добры поинтересоваться его занятиями, и он был невыразимо польщен этим. Он действительно необычайно хороший мальчик по сердцу и уму, и для меня большое счастье такой слуга. К сожалению, воинская повинность угрожает мне отнять его от меня надолго. Он очень усидчиво и прилежно занимается, чтобы выдержать экзамен на льготу.

Бедный Loulou! Жаль юношу, погибшего такой скверной смертью, да еще в жертву коварному Альбиону.

Читали ли Вы в “Вестнике Европы” начало повести Данилевского “Мирович”? Весьма недурно.

До свиданья, милый, дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Юлье Карловне нижайший поклон и Милочке поцелуй.

82. Мекк – Чайковскому

Браилов,

17 июня 1879 г.

1/2 9-го часа утра.

Милый, несравненный друг мой! Вчера вечером я получила Ваше письмо и Ваше дорогое изображение. Я нахожу фотографию очень недурною, главное, глаза Ваши, бесподобные глаза вышли вполне хорошо. Тысячу раз благодарю Вас, дорогой мой.

Как мне жаль бедного Льва Васильевича в его бедствиях с. свекловицею. Это действительно большое горе, но я надеюсь, что последнею бурею, дождем и холодом уничтожило этого отвратительного червяка; дай бог. Я ужасно боюсь, чтобы эти бедствия не перебрались к нам в Подольскую губернию.

А мне тоже явилась большая неприятность. Делают мне придирку за то, что управляющий поляк, тогда когда я знаю, что, например, у князя Кочубея в нашей же губернии управляющий и вся администрация поляки, и много где еще, и не знаю, за что их никто не тревожит, а мне запрещают, а это делает мне большое расстройство, потому что я не имею другого в виду. Вызываю опять Ивана Ивановича; не знаю, как дальше сделаю.

Лида еще здесь, но на днях уезжает. Она много поет мне, я советую ей побольше петь Ваших романсов, но аккомпанементы затрудняют ее. Сама она никогда не аккомпанирует себе, а муж, который исполняет эту должность, слишком плохой музыкант для Ваших аккомпанементов. Скажите, друг мой, не были ли Вы знакомы в Петербурге с Жуковскою, дочерью поэта Жуковского и бывшею фрейлиною императрицы, а потом женою вел. кн. Алексея Алек[сандровича]? Вы, вероятно, знаете, что ее развели с великим князем, а теперь она замужем за двоюродным братом моего зятя Левиса и живет в Дрездене. Теперь Лида, бывши в Дрездене, познакомилась с нею, и она спрашивала Лиду, не поет ли она Ваших романсов, и говорила, что она очень любит их. Мне всегда приятно это слышать...

Вчера приехал Данильченко, но я его еще не видела....

В “Вестнике Европы” я ничего не читала, потому что сама не могу читать из-за своей головы, а лектор мой болел глазами. Теперь ему лучше, но на воздух не может еще выходить, и читать не скоро можно будет. Его весьма трогает Ваша доброта к нему....

Я написала сегодня в Москву, чтобы мне выслали Вашу обедню, Меня также очень радует успех Юргенсона относительно Бахметева. Я терпеть не могу этих взяточников, рутинеров-тормазов. Буду ждать с нетерпением “Иоанны д'Арк”. Любимая книга Вашего друга, Милочки, есть, как она называет, “Album de Jeanne d'Arc”, т. е. то сочинение о ней, которое было у Вас во Флоренции. Она каждый день приходит в мой кабинет и смотрит эту книгу, всю с начала до конца.

Я не скажу, чтобы мне особенно было жалко Loulou, но я крайне возмущена поступком гостеприимной Англии. Это она продала этого несчастного юношу за дружбу принца Уэльского с Гамбеттою. Вообще Англия фатальна для Бонапартов, пора бы им понять это. Но бонапартисты не смущаются, устроили престолонаследие; Кассаньяк может продолжать свою бурную деятельность. А мне нравится его бесцеремонность, потому что, во-первых, я люблю энергию везде, а во-вторых, я не поклонница республики, а у него она не выходит из эпитета infаmе [гнусная.]. Это премило.

Я уже несколько дней никуда не езжу, потому что сильный ветер, а я его не выношу. Погода хмурится, похоже на дождь. До свидания, мой милый, бесценный друг. Всем сердцем безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

83. Чайковский – Мекк

[Каменка]

20 июня 1879 г.

Среда, 5 часов утра.

Сегодня, милый друг мой, я отправляюсь из Каменки и совершу мою поездку по следующей программе. Выезжаю сегодня вечером, завтра утром буду в Киеве. Проведу там весь день и приобрету разных нужных мне вещей, как-то: нотной бумаги, папирос, книг и т. п. Завтра же вечером по Курско-Киевской и после по Сумской линии съезжу в Сумы ив деревню к моему приятелю Кондратьеву. 1 июля или около этого приедет туда брат Анатолий, с которым вместе отправимся тотчас же в деревню, где живут Конради и Модест. Последняя поездка довольно затруднительна, так как придется ехать днем восемьдесят верст по степи. Решился же я побывать у Модеста теперь потому, что получил от него письмо, в тоне которого заметил хандру и горячее желание повидаться со мной. Бедный Модест! чем более и более он привязывается к своему воспитаннику, тем глубже и глубже обнаруживается полный разлад между ним и родителями Коли. Г-н Конради – человек дельный и умный, но в семействе является черствым эгоистом и деспотом, а также самодуром. Жена его– женщина очень пустая, неровная нравом, капризная и взбалмошная. Видимые отношения Модеста к ним обоим хорошие, но сойтись с ними он не может и очень тяготится положением своим в доме, дух и направление которого ему крайне антипатичны. По временам он падает духом и тоскует. Да и есть с чего? Ради нежной любви к своему ученику и чувства долга, ему надо еще много лет прожить в среде несимпатичной, а исхода никакого нет!

Проезжу я всего дней около пятнадцати и хочу полениться.

Я устал от работы, и нервы мои немножко расходились. Вообще я чувствую себя хорошо, но страдаю бессонницей, и по временам на меня находит то ощущение физического и нравственного утомления, доходящего до совершенного изнеможения, на которое я жаловался Вам прошлым летом. Но это чистейшие пустяки. Нужно только немножко рассеяться, отдохнуть и собраться с силами. Теперь у меня готовы два полных действия оперы и притом самые большие.

Если Вы в следующее воскресенье будете совсем здоровы и вздумаете обрадовать меня письмом своим, то попрошу Вас, дорогой друг, адресовать так: Сумская линия, станция Сыроватка, Николаю Дмитриевичу Кондратьеву, для передачи П. Ч.

По этому поводу скажу Вам еще раз, что уж говорил несколько раз прежде. Ради бога, милый и добрый друг мой, не делайте над собой никакого насилия ради поддержания пашей корреспонденции. В прошедшем письме Вы сообщили мне, что с большим трудом написали мне письмо вследствие головной боли. Мне очень тяжело думать, что Вы из-за меня усугубили свои страдания. Убедительнейше прошу Вас писать мне только тогда, когда Вы совсем здоровы, когда это нисколько не затруднительно для Вас. Я могу ждать сколько угодно, лишь бы мне знать, что все у Вас благополучно, а об этом можно, в случае большого антракта между двумя письмами, телеграфировать. Мне и в голову никогда не приходит ожидать, чтоб на каждое письмо мое Вы непременно тотчас же ответили мне! Ведь если я пишу Вам аккуратно, то это потому, что не страдаю, как Вы, частыми мигренями и что для меня писать Вам не только всегда приятно, но и всегда легко. Вовсе или очень подолгу не получать Ваших писем было бы для меня ничем не вознаградимым лишением, но на частые письма от Вас я не могу и не хочу рассчитывать, ибо знаю очень хорошо. как должна быть огромна Ваша корреспонденция и деловая и семейная, а Вы между тем так часто страдаете мигренями.

7 часов утра.

Мне принесли сейчас письмо Ваше. Радуюсь, что все у Вас благополучно, но сокрушаюсь по поводу неприятностей, причиняемых Вам за Тарашкевича. Это возмутительно глупо. Я еще допускаю, что, например, в Киевской губернии запрещено полякам приобретать недвижимую собственность. Но какой смысл в том, чтоб в Подольской губернии поляку нельзя было управлять имением? Это уж прямо отзывается притеснением.

С Жуковской я незнаком и никогда ее не видел, но слышал о ней.

Червяк начинает исчезать с бураков, но вреда наделал много. Вообще в нынешнем году свекловица будет плохая. В некоторых экономиях плантации имеют самый жалкий вид, так как сначала их ел жук, потом пришлось пересеять, потом опять жук ел и этот пересев, потом засуха, наконец червяк. Слава богу, буря с ливнем, бывшая на прошлой неделе, оказала на все поля самое благодетельное влияние.

Я получил на днях из-за границы три письма с приятными известиями по поводу моих сочинений. Бюлов играл мой концерт на фестивале в Висбадене и в Лондоне . Фитценгаген имел на Висбаденском фестивале большой успех с моими вариациями . Третье же письмо от Colonn'a, капельмейстера концертов в Chatelet. Письмо необыкновенно для меня лестное, милое и полное симпатии к моей музыке, которую он хочет энергически пропагандировать, несмотря на слабый успех “Бури”.

Но что меня невыразимо радует, так это то, что я узнал из газеты “Киевлянин”, что там в университетской церкви несколько раз пелась моя полная литургия. А я ведь думал, что, пожалуй, она обречена на вечное игнорированье!

Как мне жаль, что Вы принуждены обходиться без чтения. От души желаю Пахульскому скорейшего выздоровления. Вас и Юлию Карловну благодарю от души за “Русскую старину”.

Будьте здоровы, милый друг мой!

Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

84. Мекк – Чайковскому

Браилов,

24 июня 1879 г.

Мне очень скучно, что Вы уехали из Каменки, мой милый, бесценный друг, да еще и так далеко, да и к людям, которые мне совсем несимпатичны. Г. Кондратьев, должно быть, по меньшей мере, бабоват, когда советовал Вам в материальном трудном положении молиться богу? Это уже бабье отношение к делу. Вам, вероятно, друг мой, известен анекдот, как одной старушке-даме советовали купить пятипроцентный билет с выигрышами, и она отвечала: “и на что там билет; когда бог захочет, так и без билета выиграешь”. Ну, а ведь мужчина должен знать, что из небесной канцелярии ни выигрышей, ни пособий не посылают. Господ Конради я не люблю за Модеста Ильича. То ли дело в Каменке-там одна Александра Ильинишна чего стоит, а если обставить ее такими милыми существами, как ее дети, такими благородными личностями, как ее братья, муж, то получается такая прелестная картина, на которую любуешься и глазами и сердцем. Какой очаровательный ансамбль, какая прелестная группировка. Такое семейство-благо для человека, который много ошибался, много разочаровывался в жизни: на такой картине успокаивается больное сердце, раздраженное воображение...

Несказанно радуют меня успехи Вашей музыки за границею, милый друг мой, и очень я люблю этого Colonn'a за то, что он ценит Вашу музыку. Пошлите Бюлову и ему по экземпляру Вашего “Онегина” и из Ваших сочинений посвятите что-нибудь Колонну. Знаете, эти иностранцы ужасно чувствительны к таким внешним выражениям, и такое сочинение должно быть оркестровое, для того чтобы каждый из артистов его оркестра видел, что это ему посвящено. Это будет доставлять ему огромное удовольствие, а он хороший человек. Бюлову Вы посвятите Ваш фортепианный концерт, a Colonn'y надо оркестровую пьесу.

Сегодня такой холод, что не знаешь, что и думать о беспорядках в природе; везде революционные стремления.

С управляющим у меня я не знаю еще, как устроится, Я буду его держать, если не потребуют его увольнения.

Пахульский не знает, как и благодарить Вас за Вашу память об нем. Его глаза теперь лучше, но читать еще не может... Данильченко говорил, что великому князю очень понравился “Евгений Онегин”. Но больших подробностей я от него не могла узнать, он не знает сам.

Я предполагаю скоро съездить в Одессу для разнообразия и для того, чтобы накупить каких-нибудь вещей для лотереи к 15 июля; этот день св. Владимира, киевского патрона, и именины моего Володи, и мы всегда празднуем этот день...

Какое ужасное это убийство, сделанное в Петерберге Ландсбергом. Мне кажется, что и тут принимала участие социалистская пропаганда. Нехорошие дела на свете делаются.

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем горячо любящая

Н. ф.-Мекк.