Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-3". Цикл Люди льда". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"
Автор книги: Маргит Сандему
сообщить о нарушении
Текущая страница: 97 (всего у книги 292 страниц)
14
Год спустя на Линде-аллее женщины засели за шитье: они шили крохотные распашонки и постельное белье…
Матильда со своей невесткой Эли пришли поболтать, Лив, Ирья и Хильда принесли с собой из Гростенсхольма еду. После некоторых раздумий решили позвать и Габриэллу. Они не были уверены в том, что ей захочется слушать болтовню о маленьких детях, вполне естественную для Эли и Хильды, ждущих ребенка.
Но Габриэлла всегда относилась к Эли как к своей дочери, которая, правда, была всего на десять лет моложе ее – но все-таки как к дочери. Встреча родственников без Габриэллы была просто немыслимой, всем хотелось, чтобы она пришла. Она ведь, как-никак, должна была стать бабушкой. Двадцатисемилетней бабушкой…
И Габриэлла пришла.
После того, как Эли переселилась из Элистранда в Линде-аллее, они с Калебом остались одни. Воспитывали двух приемных детей, троих же им удалось определить в хорошие руки в деревне. Работы по дому стало меньше, но им так не хватало Эли!
И Хильды. Она прожила у них всего несколько недель, но у нее установился такой хороший контакт с детьми.
Сердце Лив всегда сжималось при мысли о Габриэлле. В ее памяти все еще свежа была сцена с ее мертвым ребенком…
Габриэлла была очень чувствительной, несмотря на свой неизменно радостный и счастливый вид. Для нее, так же как и для Калеба, Эли значила очень много. И вот теперь они лишились даже приемной дочери.
Все сидели, болтали и шили. Это было в субботу после обеда.
Лучи сентябрьского солнца лились через широкие окна в комнате Матильды. В каждом окне было по шесть застекленных квадратов в полфута высотой. Всем в деревне такие окна казались роскошью, и по этому поводу многие кривили рот.
– Да, Эли, времени осталось не так уж много, – сказала Ирья.
Та смущенно улыбнулась. Ей было всего семнадцать лет, она была тонкой и изящной, словно лилия, но все знали, что у нее будет ребенок. Это казалось просто невероятным.
– У тебя будет мальчик, можешь мне поверить, – убежденно сказала Лив. – У Аре было трое сыновей, у Тарье и Бранда – по одному сыну. Теперь дело за тобой.
– Я не против, – улыбнулась Эли. – Андреас тоже. Но иметь дочку тоже неплохо.
– Нужно принимать все как есть, – сказала Габриэлла. – Люди Льда с благодарностью принимают все, что им перепадает. Они не избалованы изобилием детей.
Хильда сидела молча, всем своим видом излучая тихую радость. Она подарит Маттиасу ребенка – этого было достаточно, и она не задавалась вопросом, девочка это будет или мальчик. Ее не беспокоило то, что род Мейденов перестанет существовать, если у них не будет сыновей. Это не имело для нее значения.
До родов оставалось около двух месяцев. Она знала, что Ирья и Лив шьют одежду для ребенка: маленькие вещицы, красиво отделанные кружевом, которые приятно было взять в руки.
Эли наклонилась к Габриэлле:
– Поскорее дошивай эту распашонку, мама, а то малыш вырастет из нее!
– Ты говоришь в точности, как моя мать, Эли, – улыбнулась Габриэлла. – Точно такие же слова она сказала мне, когда я шила себе приданое. Я никогда не умела шить. Но, кстати, эту распашонку ты не получишь, я хочу оставить ее себе.
– Вот как? – усмехнулась Лив, критически взглянув на вещь. – Вряд ли это произведение искусства!
– Вы ничего не поняли, – беспечно произнесла Габриэлла, осматривая со всех сторон неровно выкроенную распашонку. – Мне самой она понадобится!
Все замолкли в недоумении.
– Я испытываю обычные радости материнства. И я прошу принять меня в ваш союз матерей, ведь мы с Калебом ждем в апреле пополнения!
Ее слова подействовали на всех так, словно в комнату залетела комета. Поднялся ужасающий галдеж, голоса сливались в настоящую какофонию, на шум сбежались мужчины.
– А мы-то жаловались на недостаточный прирост! – кричал Аре сестре.
Но Лив пошла в другую комнату. Она плакала и шептала благодарственные молитвы.
Хильда оказалась настоящей находкой для Гростенсхольма.
Таральд, часто жаловавшийся на недостаток интереса к хозяйству у сына, был теперь очень доволен. Хильда поспевала повсюду. Вместе со свекром она вела все расчеты по хозяйству, ей нравилось работать во дворе и в поле, она во всем чувствовала себя как рыба в воде.
В конце концов Ирье пришлось умерить ее пыл.
– Ты не должна перетруждать себя, моя девочка! Подумай о ребенке!
Хильда послушалась. Но она делала все для того, чтобы Маттиас со спокойной совестью мог заниматься своей врачебной практикой.
В тот день, когда она поняла, что в деревне приняли ее, она долго сидела с тихой, благоговейной и восхищенной улыбкой на губах.
Она знала, что в деревне многие насмехались над женитьбой доктора на дочери палача. Доброе сердце барона Мейдена завело его на ложный путь, говорили люди с презрительной улыбкой. Это всего лишь жалость, и он скоро раскается в том, что привел в дом такую мразь!
Никто не доверял ей.
Но насмешки стихали по мере того, как люди узнавали Хильду поближе.
Лив поступила мудро: она не уговаривала всех соседей сразу, она перебирала их одного за другим.
Несколько человек уже не думали так, как остальные, узнав Хильду в совершенно ином, личностном плане. Они разделяли ее радость по поводу ожидаемого ребенка и впоследствии стали называть ее «моей приятельницей докторшей из Гростенсхольма».
Ей больше не приходилось скрываться при виде людей. Она могла свободно ходить с высоко поднятой головой, где ей вздумается.
И когда в деревню прибыл другой палач и она узнала, что у него есть маленькие дети, она отнесла ему большую корзину еды, познакомилась с его семьей и сказала, что у его детей все будет хорошо, в смысле отношения окружающих. Ведь никто лучше Хильды не знал, что значит быть ребенком палача.
Дети, которые должны были появиться на свет, объединили женщин семейства, Они обращались друг к другу самым непринужденным образом: мама, бабушка, прабабушка. Сесилия писала, что завидует им, потому что они с Джессикой не могут быть сейчас с ними. Но письма приходили регулярно, каждую неделю.
На этот раз никто не опасался проклятия рода Людей Льда. Ведь у Габриэллы был уже однажды «меченый» ребенок.
Они договорились просигналить друг другу – и в первый раз сигнал был подан в одно воскресное утро. На Липовой аллее был вывешен белый флаг (на самом деле это было льняное полотенце), смысл появления которого никто в деревне не понял. Но из Гростенсхольма и Элистранда пришли женщины, чтобы помочь Эли.
Их помощь была просто неоценимой для молодой матери. Все, за исключением Хильды, уже испытали это состояние беспомощности, которое теперь переживала Эли и которое вскоре предстояло пережить Хильде.
Мужчины, в том числе Андреас и даже Маттиас, доктор, были низведены в этот день до уровня неизбежного зла. Им отвели роль домашней экспертизы, предоставив остальное акушерке.
Крепкая и тонкая, Эли хорошо перенесла роды. И около полуночи в Линде-аллее появился новый член семьи.
Никого не удивило то, что это оказался мальчик. Но все-таки он кое-чем удивил всех: он не принадлежал к числу тяжеловесных, черноволосых крепышей, какими были в свое время Аре, Бранд и Андреас. Новорожденный был светловолос, и черты лица у него были иными: он был похож на Тарье! У него были раскосые глаза, резко очерченные линии лица – почти как у фавна.
Эли и Андреас долго думали, как его назвать. Ее отца звали Нильсом, а отец Матильды, Никлас Никлассон, был в свое время недоволен тем, что Андреаса не назвали в честь него. Поэтому мальчика назвали Бранд Никлас Калеб, а попросту Никлас.
Редкая мать была такой заботливой, как семнадцатилетняя Эли. Она хлопотала с утра до вечера.
Но ей все помогали: маленький Никлас очень скоро стал центром внимания, его баловали все – от папы Андреаса, дедушки и бабушки, Бранда и Матильды, до прадедушки Аре.
В Гростенсхольме же все больше и больше нервничали: Хильда перенашивала ребенка.
– Хильда, уж не собираешься ли ты ждать до Рождества? – спросил Маттиас. – Тогда, скажу я тебе, день рождения получится весьма идиотским!
Он-то должен все понимать!
Хильда не стала ждать так долго. И накануне Рождества 1655 года над Гростенсхольмом забелело полотенце, и женщины быстро заняли свои места.
Роды были легкие, и Маттиас вскоре смог взять на руки свою новорожденную дочь и констатировать, что у нее темные локоны (на самом деле это была одна-единственная тонкая прядь, но он настаивал на том, что это локон) и что пока трудно определить, на кого она похожа.
Мать Хильды звали Ингой, а мать Маттиаса – Ирьей, так что оба имени соединили в одно и получилось: Ирмелин.
Ирья сразу полюбила внучку, Таральд же был более сдержан.
– Нужно было делать мальчика, Маттиас, – сурово выговаривал он. – Мальчик был нужен!
– Тогда мы были еще неумелыми, – улыбнулся Маттиас.
– Это так всегда бывает у Людей Льда, – ворчал отец.
Таральд не умел обращаться с грудными детьми. К обоим своим сыновьям он в свое время старался не прикасаться, а Колгрима он вообще долго не признавал. Чтобы не делать различий между обоими сыновьями, он был строг и с Маттиасом, в чем не было никакой необходимости.
Но, думая, что его никто не видит, Таральд стоял иногда возле колыбели и смотрел, как девочка хватает его за указательный палец. И он смеялся и шептал внучке ласковые слова.
Когда Габриэлле пришло время родить, Сесилия не могла усидеть дома. Взяв с собой Джессику, она заблаговременно приехала из Дании. Ее восхитил полугодовалый Никлас и четырехмесячная Ирмелин, которая, по ее мнению, «в точности была похожа на Танкреда». После этого она отбыла в Элистранд, где ее дожидались Габриэлла и Калеб.
С приездом Сесилии Элистранд ожил. Самый значительный и деятельный представитель Людей Льда сразу взял на себя командование – и «союз матерей» пережил свои великие дни.
Напряженная ситуация вокруг границ Дании и Норвегии обострилась. Все волновались за Танкреда и Микаела. Танкред по-прежнему служил в Гольдштейне, защищая границы от шведского вторжения.
Русский царь захватил Ингерманландию.
Но никто не знал, находится ли там по-прежнему Микаел.
Карл X Густав был признан королем на большей части Польши, но поляки собирались дать ему отпор и ждали только, когда датский король Фредерик III объявит Швеции войну. Нидерланды вынашивали планы отправки флота в Данию, Англия же все время оставалась в тени, пристально наблюдая за альянсом между этими двумя странами. Вдоль границ Швеции и Норвегии было неспокойно, по-прежнему шла борьба за Ямтланд, Херьедален и Бохуслен.
Поговаривали о том, что будут брать норвежских крестьян в ополчение.
В таком случае, на войну должны были уйти Андреас, Маттиас и Калеб.
Все это были внешние события, в самой же семье, как никогда, царила солидарность.
Ранним апрельским утром над Элистрандом забелело полотенце. Женщины из других усадеб до этого уже посматривали в окна, не вывесили ли флаг. И тут же выехали кареты.
Лив вдруг страшно засомневалась, осмелится ли она присутствовать при этом, но она знала, что Габриэлла обидится, если она не приедете. И она, сжав зубы, поехала.
Габриэлла, с ее тонким сложением и хрупкостью, гораздо хуже, чем предыдущие роженицы, перенесла все, хотя рожала уже второй раз.
Но Маттиас считал, что все это из-за нервов: она была испугана, чувствовала себя одинокой и не могла расслабиться.
Лив помнила прошлый раз, роды прошли стремительно. Сейчас же потребовалось гораздо больше времени, и она видела в этом хорошую примету. Однако Сесилия была настороже, помня, что предыдущие роды были неудачными.
Теперь женщины не совались все сразу в акушерскую работу. Они просто старались облегчить длительный предродовой период, и возле Габриэллы постоянно сидели одна или две женщины, чтобы не утомлять ее.
Но к трем часам утра все закончилось.
Калеб, переживший самые трудные в своей жизни сутки, смог, наконец, войти. Габриэлла, смертельно уставшая, но счастливая, родила живую, хорошо сложенную дочь с темными волосами, в лице которой было что-то диковатое, тролльское.
– Нет, вы только посмотрите, она похожа на меня! – с волнением произнесла новоиспеченная бабушка Сесилия. – Разве вы не видите? Это хороший признак!
Все были абсолютно согласны с ней.
Только Лив стояла и молчала. Она улыбалась новорожденной, лежащей на руках Габриэллы, но о сходстве ничего не говорила.
Вскоре устроили крещение, потому что Сесилия и Джессика должны были возвращаться в Данию.
Церковь великолепно украсили, крестные матери – Ирья, Сесилия и Матильда – были горды и счастливы.
После этого в Гростенсхольме устроили пиршество, и барон отпраздновал свое превращение в дедушку тем, что, выпив лишнего, произнес на крестинах часть речи, предназначенной для свадьбы Маттиаса и Хильды, сказав при этом, чтобы Хильда чувствовала себя в Гростенсхольме как дома. Ирья осторожно поправила его, и он пошел по верному следу.
Лив и Аре на некоторое время покинули празднество и удалились в соседнюю комнату, где спали сытно накормленные трое детей.
Она долго смотрела на малышей.
– Ты видишь то, что вижу я? – тихо спросила Лив.
– Да. Я давно уже заметил это.
– Такого никогда раньше не было.
– Но это меня не пугает, – удивленно произнес Аре.
– И меня тоже! Я не думаю, что это дурной признак.
– Мне тоже так кажется. Как ты думаешь, родители догадываются о чем-нибудь?
– Никто из них не обмолвился об этом ни словом.
Некоторое время они молчали, потом Лив сказала:
– Красивые дети, все трое. И такие разные.
– Да. Совершенно разные. Интересно будет посмотреть, что из них вырастет.
Лив улыбнулась.
– Ты думаешь, мы доживем до этого? Ведь мы и так уже старые.
– Нет, я не думаю, что доживу, – сказал Аре. – Человек живет до определенного срока, выполняя свое жизненное предназначение и удовлетворяясь этим. У меня сейчас есть одна-единственная мечта.
– Я знаю это, брат, – кивнула Лив, и они вернулись к остальным.
Хильда уложила Ирмелин спать.
Девочка лежала в своей колыбели, ее не клали в постель: они наслышались слишком много историй о грудных детях, заспанных насмерть.
Но колыбель стояла рядом с постелью Хильды, так что ей достаточно было протянуть руку, чтобы дать плачущей малышке соску.
Маттиас лег в постель и потушил свет.
– Ты счастлива? – спросил он.
– Как я могу не быть счастливой? Все, о чем я едва осмеливалась мечтать, теперь стало моим. Муж, которого я люблю, добрейшее в мире сердце, собственный ребенок, дом, которому нет равных… эта прекрасная жизнь, которую я воспринимаю теперь как дар Божий, хотя раньше я так не думала.
– Все это меня тоже вдохновляет. Я тоже раньше не думал так.
– Тебе не кажется, что мы должны поблагодарить за все это судью? – улыбнулась она. – Ведь вопреки всему, нас свели его ужасные деяния.
– Не думаю, что он высоко оценит нашу благодарность.
– Я знаю. Он никогда не считал своей задачей чем-то радовать норвежцев… – Она о чем-то задумалась. – Я не понимаю смысла имени, которое дали Калеб и Габриэлла своей дочери: Виллему[37]37
Виллему – дикая вересковая пустошь (норвежск. ).
[Закрыть]. Разве есть такое имя?
– Этого я не знаю. Во всяком случае, бабушка Лив одобряет это.
– Такая красивая малышка, – сказала Хильда. – Но придется признать это имя. В девочке и в самом деле есть что-то диковатое, но глаза у нее добрые, почти как у тебя.
– Ты думаешь? Да, наша дочь совсем на нее не похожа. Ирмелин толстенькая и радостная! Господи, как я люблю этого ребенка!
– Я тоже, – со счастливым вздохом произнесла Хильда. – Знаешь, мне кажется, у нее такие насмешливые глаза!
– Мне тоже так кажется, – сказал Маттиас и прижал к себе жену. – Но я знаю одного человека, который еще больше, чем мы, без ума от своего ребенка. Йеспер вчера был здесь вместе с наследником фермы. Я целый час выслушивал, какие штучки вытворяет пацан. Ты ведь знаешь, каким болтливым бывает Йеспер, когда заведется!
– Это уж точно! Как выглядит мальчик?
– Белокурый, как отец, с колкими, проницательными глазками.
– Как у Йеспера.
– Да. Просто поразительно, как его семья связана с нашей. Его отец Клаус любил нашу Суль, как говорят, а потом подкатывался к будущей жене Аре, Мете, после чего Силье женила его на служанке и отправила подальше… Йеспер рос вместе с сыновьями Аре, Бранд вместе с ним участвовал в Тридцатилетней войне, и вот у него родился сын почти одновременно с внуком Бранда. Не кажется ли тебе, что эта связь будет продолжаться и дальше?
– Вполне возможно, – усмехнулась Хильда. – Но мне что-то не очень хочется, чтобы моя дочь вышла за сына Йеспера. Это не сословные предрассудки, мне ведь это не свойственно, просто эта мысль вызывает у меня протест.
– Из-за того, что натворил тогда Йеспер? Его отец Клаус сделал то же самое по отношению к Мете, и она тоже была в шоке. Тогда Аре и подумал о сватовстве, так же, как это сделал я.
– Значит, ты считаешь, что мужчины из его семьи являются для нас своего рода совратителями?
– Возможно. Ах, Ирмелин опять проснулась! Еще одна бессонная ночь!
– Я возьму ее, а ты поспи, – сказала Хильда, как говорят все матери в мире, торопливо и нервозно, боясь, что муж рассердится на ребенка.
Впрочем, Хильда напрасно беспокоилась. Маттиас, став отцом семейства, не потерял свои ангельские качества. Он брал на себя часть ночных бдений – с радостью и без особого ворчания. Больные могли немного подождать. В тридцать один год Маттиас воспринял отцовство более ответственно, чем это бывает в юности, когда перед взором человека еще много нового и привлекательного.
И пока вся родня радовалась появлению нового поколения, мысли Аре витали далеко-далеко, где находился теперь еще один представитель рода Людей Льда, его потерявшийся внук.
Маргит Сандему
Невыносимое одиночество
Давным-давно, много сотен лет тому назад Тенгель Злой отправился в безлюдные места, – чтобы продать душу Сатане.
С него начался род Людей Льда.
Тенгелю было обещано, что ему будет сопутствовать удача, но за это один из его потомков в каждом поколении обязан служить дьяволу и творить зло. Признаком таких людей будут желтые кошачьи глаза. И все они будут иметь колдовскую силу.
И однажды, родится тот, кто будет наделен сверхъестественной силой. Такой в мире никогда не было.
Проклятие будет висеть над родом до тех пор, пока не найдут места, где Тенгель Злой зарыл горшок, в котором варил колдовское зелье, вызвавшее Князя Тьмы.
Так говорит легенда.
Правда это или нет – никто не знает.
Но в 1500-х годах в роду Людей Льда родился человек, отмеченный проклятием, который пытался творить добро вместо зла, за что получил прозвище Тенгель Добрый.
В саге рассказывается о его семье, главным образом о женщинах его рода.
1
Судьбы Людей Льда имели порой странные переплетения.
Одна из таких историй началась на юге Франции, в Берне, что у подножия Пиренеев, далеко-далеко от округа Гростенсхольм…
На высокой башне собора забили часы, окутав перезвоном весь город. По соборной площади проехала карета и свернула в сторону замка, возвышавшегося над городом в ярком солнечном свете.
В карете сидели две женщины – мать и пятнадцатилетняя дочь. Прохожие подобострастно кланялись им вдоль всего пути.
– Анетта, – произнесла мать, не поворачивая головы, – не смотри на эту чернь! Не забывай, как они вели себя в прошлый раз, когда ты помахала им рукой!
– Да, мама.
Анетта все еще чувствовала на щеке материнскую пощечину, хотя прошло уже несколько дней.
– Не забывай о том, что они наши подданные, – продолжала мать, почти не разжимая губ, – не забывай, что в городе нас знает каждый. А ты, как я вижу, улыбаешься им, и в довершение всего – какому-то мальчишке! Разве я не учила тебя…
– Да, мама.
Но надежды Анетты прервать эту длинную лекцию оказались напрасными. Монотонным, бесстрастным голосом мать продолжала:
– Ты скоро станешь взрослой и, конечно же, выйдешь замуж. Иначе и быть не может. Но тебе известно, что мы, женщины, вынуждены терпеть в браке. Я уже рассказывала тебе, что мне пришлось вытерпеть от моего покойного мужа. Нам приходится потакать их скотским желаниям до тех пор, пока они способны делать нам детей. Но им этого мало! Запомни! Ты вовсе не обязана позволять им устраивать всякие оргии за твой счет. Существуют прекрасные способы избежать этого… Ты можешь пожаловаться на головную боль, а еще лучше – на мигрень. Можно попросить Мадонну о том, чтобы твой муж лишился своей свинской мужской силы, как только он исполнит свой долг и сделает тебе столько детей, сколько ты хотела бы иметь!
– Но, мама! – вырвалось у шокированной девушки.
– Погоди, и ты увидишь сама, что хочешь этого! В противном случае твоя жизнь станет совершенно убогой, потому что мужчины – это свиньи и козлы. Если они не получают требуемого у себя дома, они идут к шлюхам, а нам приходится покрывать все это, на что уходит столько сил.
– Но папа был таким добрым…
Рот матери искривился в надменной, горькой усмешке.
– Ах, ты не знаешь мужчин! Они способны на самое извращенное распутство. Никогда не оставайся наедине с молодым человеком, пока ты не замужем, Анетта! Не дай соблазнить себя красивыми словами! Проси Мадонну, чтобы она дала тебе силы сопротивляться, иначе ты окажешься в порочных руках. А уж мужчины умеют обольщать и соблазнять. Помни, что Бог смотрит на тебя! Госпожа наша, Матерь Мария, видит нас, помни об этом! Будь холодна и молись, молись! Не иди на поводу у постыдных и непристойных чувств! Никогда! Всегда будь угодной Богу! Одни лишь шлюхи и прочие падшие женщины прельщаются близостью мужчин и упиваются ею. Ты ведь не хочешь быть одной из них?
– Нет, мама, я помню об этом.
Она надеялась, что лекция на этот раз закончена. Как обычно бывало в таких случаях, она почувствовала озноб, отвратительную, необъяснимую слабость во всем теле, мурашки на коже. Ей чуть не стало дурно.
Лекция была закончена. Внимание ее матери привлекла невзрачная женщина, сидевшая у ворот замка с корзинкой, нагруженной зеленью.
Знатная дама приказала остановиться, высунулась из окошка кареты и схватила лежащий на облучке кнут. Одним ударом она прогнала женщину прочь, после чего с наслаждением вернулась к прерванному разговору.
– Когда твой двоюродный дядя Якоб де ля Гарди возьмет тебя с собой на полгода в свое новое отечество, я хочу, чтобы ты запомнила мои слова. Якоб ведь маршал, так что ты попадешь в высшее общество. Только поэтому я и отпускаю тебя в эту языческую страну. Он постарается, чтобы ни один повеса не прикоснулся к тебе. Думаю, что я поступаю правильно, ты будешь в полной безопасности.
– Да, конечно, мама, – заверила ее Анетта, – после всего того, что я наслушалась о мужчинах, ни один из них не сможет приблизиться ко мне.
– Приятно об этом слышать, – с облегчением кивнула мать. – Как ты понимаешь, я хочу немного отсрочить твое замужество, ведь ловцы счастья и всякого рода авантюристы уже пронюхали, что в нашем прекрасном замке Лупиак появилась совершеннолетняя наследница. Мы ведь не хотим иметь дело с авантюристами, не так ли, Анетта?
– Нет, мама.
Однако люди не властны над превратностями жизни: не пробыла Анетта и двух месяцев вне дома, как пришло известие о смерти ее матери. И девушка осталась у своих родственников в языческой стране. Она была еще слишком юной, чтобы жить самостоятельно.
Но слова властолюбивой матери глубоко запали в душу Анетты. Она хорошо знала, как следует себя вести настоящей даме.
Жизнь Аре Линда из рода Людей Льда клонилась к закату на Липовой аллее. Но ему казалось, что он чего-то не успел сделать.
Микаел, сын Тарье, снова исчез в тумане неизвестности после встречи с Танкредом на берегу Эльбы.
Аре приложил много усилий, чтобы найти своего пропавшего внука. Но возможностей у него было мало, поскольку война между шведской и датско-норвежской сторонами очень многое осложнила.
И все же ему посчастливилось однажды, в 1658 году, услышать об одном помещике, живущем недалеко от Кристиании, у которого сестра вышла замуж за шведа. Ему сказали, что она живет в Стокгольме. Аре тут же поехал к этому помещику. В то время старейшему из рода Людей Льда было 72 года, он был настоящим патриархом – седобородым, подтянутым, волевым.
Помещик приветливо принял респектабельного старика, но мало чем смог ему помочь. Он давно уже не получал известий от своей сестры: почтовое сообщение было нарушено из-за натянутых отношений между Швецией и Данией.
– Но скажите, что Вас интересует, – попросил помещик, – ведь моя сестра много рассказывала мне о своей жизни в Стокгольме. И я сам несколько раз бывал там.
Не питая особенно больших надежд, Аре поведал ему то немногое, что он слышал о Микаеле. Он хранил у себя письмо Танкреда, словно святыню, и теперь прочитал вслух все четыре пункта, касающиеся сына Тарье.
– Да, первый пункт говорит нам немного, – сказал Аре. – О том, что юноша служил корнетом на пути из Бремена в Ингерманландию в 1654 году. Но пункт два говорит больше: он уехал со своей сводной сестрой Маркой Кристиной в Швецию, когда она вышла замуж за сына их опекуна. Нам известно лишь то, что этот опекун был шурином Юхана Банера. Микаел продолжает жить у нее.
– Марка Кристина? Это имя звучит необычно, но я слышал его. Но вот беда, я не помню, в связи с чем! Во всяком случае, эта женщина должна быть знатной.
Аре кивнул.
– Думаю, так оно и есть. Потому что в пункте три говорится: ее муж – очень известная личность, как офицер, так и дипломат. А в пункте четыре написано: его зовут Габриэл. И здесь Танкред пишет, что в роду Габриэла так называют всех первенцев, и это повелось от его прабабки по отцовской линии, потерявшей двенадцать новорожденых мальчиков. Ей как-то приснился во сне ангел, который сказал, что своего следующего сына она должна окрестить Габриэлом. И этот мальчик выжил.
Помещик просиял.
– Мне известна эта история с именем Габриэл! Сестра рассказывала мне об этом. Речь идет о семье Оксенштерна. Только не о линии Акселя Оксенштерна. Нет, речь идет о графском роде Оксенштерна Корсхолм-Васа. Как Вы понимаете, есть несколько родов Оксенштерна.
Аре показалось, что луч надежды мелькнул в беспросветной тьме. Теперь у него была конкретная зацепка.
Только бы поскорее закончилась эта война! Иначе все пойдет прахом. Ему так много надо было сказать внуку! И он был беспомощен…
Дела у Микаела Линда из рода Людей Льда шли прекрасно. После своего крайне беспокойного и сумбурного детства, он наконец-то обрел покой. Марка Кристина была неизменной опорой в его жизни. Однако многое заставляло его чувствовать себя полным сиротой:
1. Его родители умерли в тот же год, когда он родился.
2. Его взяла к себе тетка матери, Юлиана, и он вырос вместе с ее дочерью Маркой Кристиной, которая проходилась кузиной его матери.
3. Муж Юлианы умер, и она вторично вышла замуж – за Юхана Банера.
4. Юлиана умерла. Юхан Банер, имевший от первого брака троих детей женился на знатной немке.
5. Юхан Банер умер, завещав на смертном одре своих детей, и детей Юлианы, в числе которых оказался и Микаел, своей сестре Анне Банер, вышедшей замуж за шведского адмирала Габриэла Оксенштерна-Корсхолм-Васа.
6. В 1624 году Марка Кристина вышла замуж за сына хозяина дома, сделав прекрасную партию: за Габриэла, графа Корсхолм-Васа, барона Мёрбю и Линдхолмена, владельца Розерсберга, Эдсберга и Корпории. Этот человек сделал на редкость быструю карьеру. В 1644 году, двадцати пяти лет от роду, он получил место нотариуса в Финляндии, в Лаппвеси. Через год он стал полковником в Уппландии, и в том же году был произведен в гофмаршалы.
С Микаелом у него сложились наилучшие отношения. Он решил сделать из юноши офицера, не подозревая о том, что такого рода деятельность не подходит для Людей Льда. Одного лишь Тронда привлекали подвиги на поле брани, одному ему хотелось убивать врагов – но ведь он был «меченым».
На Микаеле не лежало проклятие Людей Льда, он унаследовал лишь мягкость родовых черт. Марка Кристина поняла и поддержала Микаела, когда ее муж начал мечтать о высоких офицерских званиях для своего приемного сына.
Микаел был одаренным, серьезным и скромным юношей, преисполненным никому не известных фантазий. Никто не понимал того беспокойства, которое переполняло его и гнало прочь от общества, Марка Кристина не догадывалась о травме, которую принесло ему сиротское детство. Сама она была жизнерадостной, открытой, нисколько не страдала от постоянных переездов и смены приемных родителей.
Ее муж был гофмаршалом, и они часто жили в небольшой квартире при Стокгольмском замке, и Микаел имел обыкновение бродить по пустым залам. Он мог делать это беспрепятственно, поскольку королева Кристина бывала там редко, без конца путешествуя.
Но когда королева бывала в замке, там бывал и ее двоюродный брат Карл Густав Пфальтц. Она назначила его своим престолонаследником, что не доставило никому особой радости. Никто не хотел видеть на шведском троне какого-то графа Пфальтца.
Жизнь Микаела протекала безмятежно, словно в каком-то туманном сне, до тех пор, пока ему не исполнилось семнадцать лет: с этого момента его судьба круто изменилась.
Вместе с великими маршалами Понтусом и Якобом де ля Гарди в Швецию приехали и их французские родственники: одни просто погостить, другие – пожить некоторое время. После смерти Якоба де ля Гарди в 1652 году юная Анетта де Сент-Коломб осталась при дворе совершенно одна. Родители ее умерли, а ее опекун, дальний родственник из Южной Франции, звал ее домой. В его планы входила женитьба на молодой девушке и получение в приданое замка Лупиак и большого наследства; конечно, он хотел иметь наследников, которых у него до этого не было. Но Анетту это вовсе не привлекало. Она проливала потоки слез на руках Марки Кристины, с которой проводила много времени вместе, поскольку обе чувствовали себя чужими при чопорном шведском дворе.
– Что же нам делать, Габриэл? – спросила Марка Кристина у своего мужа, – Ее опекун наверняка старый пьяница, с обезображенным венерическими болезнями лицом. Неужели мы уготовим маленькой Анетте такую судьбу?
– Мы вынуждены пойти на это, – сухо ответил граф Оксенштерн. – На стороне опекуна все права. Он целиком и полностью распоряжается судьбой девушки. Пока она не вышла замуж, разумеется. Тогда его власть над ней закончится.
– Значит, ее надо выдать замуж, – живо отреагировала Марка Кристина. – И нам не следует распространяться о том, что мы получили от него письмо, в котором он приказывает ей вернуться во Францию.
Габриэл Оксенштерн только покачал головой, услышав необдуманные слова своей жены.
– И за кого же ты хочешь выдать ее замуж?
– Но… я не знаю.
Она замолчала, перебирая в уме всех дворцовых юношей. Она ходила взад-вперед по своей маленькой гостиной, веселая и возбужденная при одной только мысли о том, что выступает в роли ангела-спасителя.
Граф, теперь уже повышенный в чине до королевского егеря, тоже был в раздумье.
