Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-3". Цикл Люди льда". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Маргит Сандему

сообщить о нарушении

Текущая страница: 108 (всего у книги 292 страниц)

12

На сеновале продолжалась оживленная беседа.

Доминик чувствовал себя героем, поскольку он был почти на четыре года старше Никласа и Виллему. Они смотрели на него снизу вверх, как на взрослого. Сам же он был удивлен этому, хотя и отчасти польщен.

Виллему, обещавшая стать красавицей со своими светло-рыжими локонами и тонкой кожей, была к тому же очень темпераментной. Своими светлыми красками она отличалась от остальных Людей Льда.

Ей ужасно хотелось произвести впечатление на Доминика, поэтому она важничала и строила из себя неизвестно что: раздраженно перебивала всех, вертелась, гримасничала.

В Никласе было много от Тарье. Раскосые глаза и высокие скулы, пристальный взгляд, спокойная улыбка. Никлас был мягким, нежным и спокойным мальчиком, но в нем просматривалась скрытая неукротимость, обещавшая однажды вырваться на поверхность, словно огонь из потухшего вулкана.

Доминик нравился всем. Детство, прошедшее рядом с истерически заботливой матерью, в постоянном отсутствии отца, который был на войне, наложило на него свой отпечаток. За его внешним спокойствием скрывалась нервозная тревога и неуверенность. Доминик знал людей, будучи еще не в состоянии понять их, поскольку сам был еще ребенком. Но именно это знание наполняло его восхищением и тревогой.

– Мы избранные, – горячо утверждала Виллему, не догадываясь о том, что пользуется выражением Колгрима. – Я слышала, что те, у кого желтые глаза, отличаются от остальных. У Никласа, например, горячие руки, можешь мне поверить! Однажды я ушиблась, и когда он взялся рукой за мой локоть, все сразу прошло. Почти сразу.

Доминик обратил свой сияющий взор к Никласу. Доминик был красивым мальчиком, но слишком уж темноволосым для Людей Льда. Ведь в жилах его текла и южно-французская кровь.

– Это правда?

Никлас кивнул.

– Я не знаю, как это у меня получается. Просто получается, и все. Это так забавно!

– А ты, Доминик, – вкрадчиво произнесла она, – ты умеешь делать что-нибудь такое?

Доминик задумался.

– Да, умею. Не то, что делает Никлас, а совсем другое. Подумай о чем-нибудь, Виллему! Очень настойчиво. И я скажу тебе, о чем ты думаешь.

– Что? У тебя это получалось?

– Много раз. Попробуй!

Виллему закрыла глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Все ее существо от поднятых плеч до стиснутых рук и обтрепанных башмаков превратилось в мысль.

Она думала о печенье, засунутом в карман передника.

Доминик тоже закрыл глаза.

– Оно четырехугольное, светло-коричневое. Его можно есть, оно вкусное. Оно находится в темном месте. Но с ним связано какое-то коварство. Ты стащила его?

Виллему кивнула, не глядя на него. Никлас смотрел на обоих во все глаза.

– Оно совсем рядом, – продолжал Доминик, – думаю, что это печенье, лежащее у тебя в кармане.

Виллему открыла глаза и шумно выдохнула.

– Не такой уж ты премудрый! – сказала она и с благоговеньем вытащила из кармана печенье. – Подумаешь!

Доминик улыбнулся, хотя это его и задело.

– А ты-то сама?

– О, я…. – сказала Виллему, взмахнув рукой. – Я умею много! Я могу все что угодно! Могу ходить по воде. Могу заколдовать тебя, сделаться невидимой…

– В самом деле?

Она быстро одумалась.

– Нет, я ничего не умею, – призналась она смущенно. – Пока не умею. Но я знаю, что многое смогу, когда вырасту. Представляете, что мы могли бы натворить все вместе, Доминик, Никлас… – она засмеялась. – Нет, я буду называть вас Доминиклас! Так будет экономнее!

– Ой, Тристан свалился в бочку с водой! – сказал Никлас.

– Ничего! Они просто купают его!

– Но они выпустили его из рук, мы должны… А вот и взрослые!

– Вот это представление! – хохотала Виллему, передразнивая их испуганные крики.

Тристана спасли еще до того, как он был опущен в воду. И Лене вместе с Ирмелин пристыженно выслушивала теперь упреки своих родителей.

А те трое, что были на сеновале, взирали на происходящее с чистой совестью, хотя они и сами были не прочь немного позабавиться.

Когда же воцарилось спокойствие, Виллему сказала, сверкая глазами:

– Я хочу стать взрослой.

– Я тоже, – сказал Никлас. – Подумать только, на какие забавы мы способны вместе! Дурачить людей и… все, что хочешь!

– А почему бы нам не начать уже теперь? – предложила Виллему.

– Нет, ты же понимаешь, они не должны знать, что мы умеем колдовать! Детям не разрешают делать это!

– Да, верно. Сначала нам нужно кое-чему научиться. А потом уж мы им покажем! О, как хочется стать взрослой, поскорее бы!

Доминик ничего не сказал. Он думал об отце, и великий страх охватывал его по-детски доверчивое сердце.

После обеда Микаел сидел возле Аре, который рассказывал ему о своей долгой жизни.

– Подожди немного, дедушка, – сказал Микаел, – ты не возражаешь, если я запишу кое-что? Мне кажется все это таким интересным!

Аре был приятно удивлен.

– Матильда найдет для тебя бумагу. Но ты ведь не сможешь записывать все подряд, я говорю так быстро…

– Я запишу только самое главное. А потом добавлю все остальное. Я запишу все, что слышал вчера и сегодня. Будет интересно сохранить все это.

– Замечательная идея.

Микаел пошел в соседнюю комнату, где наткнулся на Андреаса. У того имелось немного грубой бумаги, но и на ней можно было писать.

Аре тяжело дышал, и Микаел поудобнее уложил его. Старику принесли прекрасный обед, а Микаел все писал и писал…

В эту ночь Микаел пережил ужасный приступ. Доминик не мог не заметить этого, он сел на кровать к отцу и заплакал, делая безуспешные попытки помочь ему.

Придя в себя, Микаел испуганно прошептал:

– Дорогой мой мальчик! Спасибо за помощь! Мне не хотелось пугать тебя!

– Папа, Вы не должны были говорить то, что сказали! Не должны были!

– Что же я сказал?

– Вы сказали: «Дай мне умереть. Я не хочу ничего другого. Хочу покоя, покоя. Хочу мира».

– Я сказал это? Выбрось это из головы, Доминик. Я говорю так только в самые трудные моменты, я сам не понимаю, что говорю.

– Но где у Вас болит? В голове?

– Нет. В душе. Понимаешь ли, я вижу картины…

– И что же Вы видите?

В глазах мальчика была озабоченность. Микаел знал, что об этом он не должен рассказывать, но он понимал, что Доминику трудно жить в неведении, что мальчик оценит доверие к нему.

– Что-то стремится овладеть мною, – после некоторого колебания начал он. – Оно скрыто далеко-далеко в тумане. И этот туман становится все темнее и темнее по мере приближения. Я нахожусь в какой-то бесконечной пустоте, на какой-то беспредельной равнине. И когда это пустое пространство становится абсолютно черным, то самое приближается ко мне в темноте. Я начинаю различать его очертания. И то, что я вижу, пугает меня и одновременно делает счастливым. Оно манит меня чем-то удивительным, и я больше не могу этому сопротивляться. Для меня существует теперь только один путь.

Доминик, чувствительный к мыслям и переживаниям других, сжал отцовскую руку.

– Я буду с Вами и не позволю, чтобы это поглотило Вас, – сказал он, со всхлипом вытирая слезы. – Я буду держать Вас так крепко, так крепко, что крепче и не бывает. Хорошо, что Вы рассказали мне об этом. Я был так напуган. Но мне кажется, я не должен был спрашивать.

– Теперь ты не боишься?

– Боюсь еще больше, чем когда-либо. В особенности боюсь того, что соблазняет Вас: той красивой изнанки… Не верьте этому, папа! Но я буду сражаться с этим, я удержу Вас!

– Спасибо, мой дорогой друг! Мой любимый мальчик!

Микаел притянул сына к себе, и тот забрался к нему в постель. Подложив руку под голову отца – чтобы крепче держать его, – он уснул.

Микаел долго лежал без сна. По его щекам катились крупные слезы. Он не хотел покидать своего прекрасного сына. Но он должен был это сделать. Он не мог больше бороться. Он так горячо желал быть поглощенным тьмой.

Занимая высокий офицерский пост в армии Его Величества Фредерика III, Танкред Паладин был на следующий день отозван в Акерсхус, чтобы разобраться со шведскими пленными, захваченными в пограничных столкновениях между Норвегией и Швецией.

Стоя посреди площади, на которой находилась группа пленных, ждущих освобождения, Танкред Паладин беседовал с одним норвежским офицером.

– Как получилось, что Вы попали в Норвегию, майор Паладин? – спросил норвежец.

– Я приехал в гости к родственникам, в поместье Гростенсхольм.

– В самом деле?

Норвежец был изумлен. Имя Паладин считалось в Дании самым аристократичным, и то, что у него были норвежские родственники, звучало неправдоподобно. Танкред пояснил:

– Баронесса Мейден из Гростенсхольма – моя бабушка. Но она урожденная Линд из рода Людей Льда, и я приехал, собственно говоря, к Людям Льда.

Один из шведских пленных, услышав их разговор, подошел поближе.

– Извините, Вы сказали «Линд из рода Людей Льда»?

– Да, – сдержанно ответил Танкред.

– Я знал одного Линда из Людей Льда. Это было несколько лет назад, в Ливландии. Он был офицером шведской армии.

– Это Микаел, – улыбнулся Танкред. – Да, он сейчас здесь. Я разговаривал с ним вчера.

– Неужели? Я так хотел узнать, как у него дела! В последний раз, когда я видел его, он был ужасно болен. Более удручающего кризиса я никогда не наблюдал.

Танкреда это заинтересовало.

– Не будете ли Вы так любезны рассказать об этом кризисе? Нам трудно понять, что, собственно, беспокоит его, и мы очень волнуемся за него.

Извинившись перед норвежским офицером, они направились к крепостному валу.

– Мы считали, что он сошел с ума, – сказал пленный. – Да так оно и было. Он бормотал что-то про старинную усадьбу, про то, что нужно пойти туда и помочь хозяину избавиться от мошенников. И меня послали в это имение, это было как раз накануне нашего отъезда в Польшу. И я должен сказать, что в этом поместье были весьма странные отношения…

– Расскажите! Это представляет огромный интерес для нас всех!

И пленный рассказал о своем посещении имения. Слушая его, Танкред становился все более и более задумчивым. Когда рассказ был закончен, молодой маркграф воскликнул:

– Поедемте со мной в Гростенсхольм, немедленно! Я позабочусь о разрешении для Вас передвигаться по норвежской территории. Микаел должен услышать об этом.

Но в тот день они не попали на Липовую аллею. Танкред не освободился так скоро от своих обязанностей в крепости Акерсхус, а шведский пленный был нетерпелив, ему хотелось как можно скорее попасть домой.

Танкред нервничал, и на это были свои причины.

В тот день, когда Танкред разговаривал с пленными, Микаел посетил Гростенсхольм и Элистранд. Ему было так хорошо со всеми, что он съедал все, что ему предлагали. Он долго беседовал со всеми и делал записи об их жизни. И им было о чем рассказать. О пребывании Калеба и Маттиаса в Конгебергских шахтах. О приключениях Танкреда в Ютландии Микаел слышал накануне от самого Танкреда. О встрече Хильды с «оборотнем». Об истории Таральда и Ирьи. О том, что пережил Александр во время Тридцатилетней войны…

Но больше всех рассказывала, конечно, Лив. Она была самой старшей, ей исполнилось уже 77 лет, и о такой долгой жизни было что рассказать.

– Как приятно, что ты все это записываешь, Микаел, – сказала она. – Моя мать Силье вела дневник. Но после ее смерти я была в таком тяжелом состоянии, что растеряла все, так и не прочитав. Просто держала записи в руках и выронила где-то, не заметив этого.

Микаел кивнул, у него тоже такое бывало.

– Теперь все это утеряно навсегда, – вздохнула Лив. – Кто-то мог выбросить это. Все это так печально! Поэтому, если ты все запишешь, это будет великое дело.

– Мне представляется все это очень интересным, – сказал Микаел, и в глазах его появился отсвет чего-то нового. – Особенно важными мне кажутся твои и дедушкины рассказы, ведь вы знали другие, уже умершие, поколения Людей Льда.

Лив одобрительно кивнула.

– Я взял у Маттиаса много хорошей бумаги, которую он использует в своей работе, – оживленно продолжал Микаел, – и сегодня я подумал о том, чтобы начать делать подробные записи, переписать набело эти черновики, пока я не забыл, что к чему.

– Замечательно! Но самое лучшее – это то, что у тебя появился к чему-то интерес. Это всегда оказывает благотворное воздействие на отягощенный заботами ум.

Но Микаелу не удалось много написать. К вечеру Аре стало хуже: радость и переполох последних дней оказались для него чересчур большим испытанием.

– Боюсь, что это конец, – печально произнес Бранд.

– Неужели ничего нельзя… – начал было Микаел.

– Ничего. Маттиас сделал все, что было в его силах. Никлас тоже время от времени прикладывал к отцу свои ручонки, но раны его слишком серьезны. Маттиас считает просто чудом, что он все еще жив. Мы все думаем, что его поддерживала безнадежная мысль о том, что ты приедешь. У него была потрясающая воля к жизни. И твой приезд был для него волей небес.

– Спасибо, Господи, что Доминик привел нас сюда! Я подежурю ночью возле деда, дядя Бранд!

– Ты этого хочешь? Это обрадует его. Никлас может лечь с Домиником, чтобы мальчик не оставался один.

Микаел улыбнулся.

– Они оба не будут против.

В ночной тишине Микаел слышал хриплое дыхание деда. Аре знал, что он рядом, хотя Микаел и не осмеливался разговаривать с ним. Время от времени старик открывал глаза и посылал внуку взгляд, преисполненный доверия и счастья.

Микаелу не хотелось спать. Он сидел и слушал, как часы в прихожей отсчитывают один час за другим.

Аре спал или был без сознания, и Микаел почувствовал зависть: дед был счастлив, обретя тот мир, которого Микаелу никогда не удавалось достичь.

Удивительная мысль! Откуда она пришла! Он чувствовал теперь лишь неясную печаль, какую-то всепроникающую грусть. С ним творилось что-то странное.

Медленно-медленно к нему подкрался страх.

– Нет, – прошептал Микаел, – не сейчас! Не сейчас! Я не решусь на это!

Он знал, что эти преследования подходят к концу. Знал, что уже больше ничто не сможет противопоставить этому. «Доминик… Мой сын Доминик!.». – отчаянно пытался он ухватиться за эту мысль. Об Анетте думать не было смысла: она выпадала из поля его зрения. Но сын… «Я нужен Доминику. Доминик нужен мне. Я люблю его, разве этого не достаточно, чтобы…»

Но это уже не помогало. Ничто уже не могло вернуть его назад.

Он подошел к концу своего Скорбного пути, пути страданий и мук.

Пришла тьма, великая тьма.

Чтобы не тревожить деда, Микаел торопливо вышел в соседнюю комнату.

Тьма была бесконечной, она заполняла собой все пустое пространство вокруг него.

То, неизвестное, было теперь рядом. Теперь он мог видеть его. Оно манило его и притягивало, притягивало и манило…

Микаел опустился на колени: приступ был таким сильным, что он не мог стоять на ногах.

Доминик…

Кто такой Доминик? Это слово, это имя ничего не значило для него. То самое значило для него все! Все, к чему он стремился!

Постепенно мгла и туман рассеялись. Он увидел вокруг себя удивительный пейзаж, яркие краски, услышал прекрасную музыку. Вокруг него было так красиво, что захватывало дух.

Доминик лежал в своей комнате без сна, пытаясь унять слезы, чтобы никто его не услышал.

На кровати отца спал Никлас. Хорошо, что Никлас был рядом, было так забавно лежать и перешептываться весь вечер.

Но теперь Доминик был так растерян, так подавлен!

«Мне нужно быть сейчас с отцом. Он нуждается во мне, он не должен оставаться один, он не сможет сопротивляться. Отец не должен быть грустным, это нехорошо. Но с ним дедушка, так что он не один. Но отец не справится без меня. Я не знаю, что это такое, но я чувствую в себе какую-то сосущую пустоту. Словно я чего-то испугался. Папа, милый папа! Ты не разрешаешь мне входить туда…»

Микаел очнулся. Он лежал на полу, совершенно измотанный, не способный даже пошевелиться.

Он долго лежал так, потом с трудом встал.

То самое победило! Борьба была окончена. Теперь он знал, что ему делать. Так мало отделяло его теперь от непостижимого.

Он достал из кармана порошок. Он долго хранил его там, делая вид, будто не знает об этом. Порошок этот вроде бы был ему и не нужен, но однажды, когда его рука не нащупала его через ткань подкладки, он безумно испугался. И когда он снова нашел его – а порошок этот застрял за подкладкой – он почувствовал такое облегчение, что у него даже подкосились ноги.

И вот он вынул его, набрал на кухне воды, растворил. Наконец-то! Наконец-то он сделал это! Закрыв глаза, Микаел сделал медленный вздох. Несказанный покой разливался по его телу.

Доминик? Это имя было ему совершенно незнакомо, он не знал никого с таким именем. Это имя было теперь за пределами его мира.

Он медленно побрел к деду. Лег рядом с ним на широкую двуспальную кровать. Аре на миг очнулся. Микаел взял его за руку. И старик снова погрузился в забытье, с радостной улыбкой на губах. Его любимый внук был рядом с ним – после стольких лет отсутствия.

И уже в полузабытьи Микаел услышал шум и хруст, сопровождаемый оглушительным треском.

Доминик, заснувший в своей комнате, вздрогнул во сне и проснулся. Он тоже слышал это.

«Это упала липа на аллее», – подумал мальчик и снова заснул.

13

Их нашли на следующее утро, мирно спящих рука об руку: старого патриарха и его долгожданного внука Микаела, сына Тарье.

Посадив с собой на коня Доминика, Андреас поскакал бешеным галопом в Гростенсхольм. Там он передал перепуганного Доминика служанкам, сказав мальчику, что его отец серьезно болен, хотя опасности особой нет. Говоря это, Андреас чувствовал себя негодяем, но ничего другого он придумать не смог. Он прихватил с собой Маттиаса и Сесилию, остальные должны были явиться позже.

Паладины жили в Элистранде, но в данный момент они оказались у Лив.

Маттиас быстро осмотрел обоих, лежащих на кровати.

– Дядя Аре мертв.

– Мы это знаем, – сказал Бранд. – Липа упала. А Микаел?

– Этого я пока не знаю. Он в глубокой коме. Даже если он еще и не мертв, я ничем не смогу ему помочь.

– Как это могло случиться?

– Думаю, он выпил что-то. Я видел кое-что на столе…

Он вышел из комнаты и принес крошечную берестяную коробочку.

– В ней что-то было. Посмотри, здесь кое-что осталось!

Он понюхал остатки порошка.

– Ага, теперь я знаю, что это!

– Ты можешь помочь?

– Боюсь, что уже слишком поздно. Яд всосался в кровь.

– Я позову Никласа, – сказал Бранд.

Сесилия стояла в дверях и ругала всех, в том числе и себя. Все, прибывшие из Гростенсхольма, были смущены, всех мучили теперь угрызения совести.

– Он же говорил нам об этом, – убивалась Лив, – когда вы все вышли во двор, где стояла бочка с водой. Он говорил о своей жене-католичке – о том, что ей нужно стать вдовой, чтобы повторно выйти замуж. Католики ведь не могут повторно вступать в брак, если супруг еще не умер. Но тогда я не поверила этому! И еще он говорил о том, что его влечет небытие.

– Что именно он сказал? – вырвалось у Сесилии.

Лив опустилась на колени перед своим мертвым братом и гладила его белый лоб, говоря при этом о Микаеле. Она пыталась объяснить, в чем состояли его приступы, пыталась обрисовать то самое, чему он не мог дать название.

– Идиоты, – всхлипывала Сесилия, – мы все вели себя как идиоты! Ведь дядя Аре говорил же нам: «С мертвыми не играют!» Ты тоже, Маттиас, говорил об этом. Ты говорил, что это депрессия. Ты же, мама, спрашивала его об этой женщине, Магде фон Стейерхорн: не прикасалась ли она к нему? И мы так ничего и не поняли!

– Чего не поняли?

– Не поняли, что собой представляет то самое, о чем он говорил маме, Александру и Бранду. Если бы я услышала об этом, я бы сразу догадалась!

– Ты так думаешь? – мягко спросила Лив.

– Возможно, что и нет. Легко быть мудрым задним числом.

– Так что же это было?

– Конечно же, жажда смерти. Она выступала для него в фигуре самой Смерти или же в образе Магды фон Стейерхорн, или же в чем-то самом по себе соблазнительном, этого мы не знаем. То самое как раз и было той депрессией, о которой ты говорил, Маттиас.

– Думаю, Вы драматизируете все, тетя Сесилия. По-моему, не следует ссылаться на что-то сверхъестественное, чтобы разгадать эту загадку. Возможно, ответ кроется в самом Микаеле…

Он замолчал, видя, что в комнату вошел Никлас. Лив тут же подвела мальчика к Микаелу.

– Я много раз видела, как мой отец, Тенгель Добрый, делал это. Давай, Никлас, положи свои руки на сердце Микаела. Да, вот так! И держи так! И молись, чтобы он выжил!

– Но, тетя Лив…

– Не говори, что он мертв, я не хочу даже слышать об этом! Подумай о Доминике, который может потерять своего отца! Этого нельзя допустить. И Аре никогда не позволил бы Микаелу сделать это, я знаю. Да и все мы… Он не должен умереть, Никлас. Понимаешь?

У пятилетнего мальчика вид был несчастный и растерянный. Но он сделал то, что сказала ему Лив. Она была настолько удручена происшедшим, что не задумывалась над тем, какое бремя возлагает на детские плечи.

Матильда тем временем высвободила руку Аре из руки внука.

– Они оба уже окоченели? – спросил тихо Маттиас.

– Нет, – ответила Матильда, – Микаел еще нет…

Присутствующие с облегчением вздохнули.

– Мы должны теперь использовать все колдовские средства Людей Льда, – сказала Сесилия.

От ее слов Маттиас словно очнулся.

– Хильда, – сбивчиво произнес он, – отправляйся сейчас же в Гростенсхольм и привези сюда все запасы! Все лекарственные травы, какие там есть! Вот ключ от шкафа. Тетя Сесилия кое-что смыслит в этом.

Хильда тут же исчезла.

– А ты знаешь, как ими пользоваться? – поинтересовалась Лив.

– Нет, не знаю, – вздохнул Маттиас. – Мне не у кого было учиться.

– Я помогу тебе, как смогу, – пообещала Лив.

– Я тоже, – сказала Сесилия, – Тарье научил меня кое-чему.

Страшась собственных слов, Лив произнесла:

– Впервые за всю мою жизнь я сожалею, что я не Ханна! Она бы уж разобралась во всем этом!

Молодые служанки принялись обряжать Аре – их руки были нежны, из глаз лились слезы. Этот старик был душой всей Липовой аллеи, был всеми любим. И хотя его смерть не была ни для кого неожиданностью, все были сломлены горем. Трудно было поверить, что Аре ушел из этой жизни навсегда.

– Надо бы вынести отсюда эту кровать, – сказала Сесилия, – она приносит в дом одни несчастья!

– Не будь истеричной, Сесилия, – строго сказала Лив. – Назови мне хоть один дом, где никто не умирал бы в своей постели! И вспомни обо всем том прекрасном, что происходило здесь: о всей той любви, нежности, заботе! Аре родился на этой кровати, так же как и один из его сыновей, я уже не помню, кто именно. И маленький Никлас тоже родился здесь. Сесилия успокоилась.

– Конечно, я не подумала. Но мы должны вынести одного из них. Кого?

– Перенесем Микаела в его комнату. Там светлее, – сказал Маттиас. – А ну, ребята! Со мной пойдут только тетя Сесилия, бабушка и маленький Никлас.

– Я сейчас приду, – сказала Лив. – Сначала попрощаюсь с Аре…

Через некоторое время она была уже в гостиной, где Александр рылся в каких-то бумагах.

Он посмотрел на нее.

– Это записи всего того, что мы рассказывали Микаелу, – изумленно произнес он. – Он переписал начисто совсем немного, но Господи, как он прекрасно пишет! Послушай, как он начал: «Словно мрачное звучание арф, до слуха моего донеслась история о судьбе рода Людей Льда…» И он продолжает в том же духе, так же прекрасно. Он ведь настоящий поэт, мама!

Лив сдержанно улыбнулась своему зятю.

– Может быть, именно поэтому он и не мог найти себе места в жизни? Моя мать Силье была такой же. Скитания, неуверенность, невозможность заниматься искусством… Но Микаел… Может быть, его призвание обнаружилось слишком поздно? Нет, этого не должно быть! О, Александр, я так благодарна тебе за это!

Он сердечно обнял пожилую даму, у которой вдруг подкосились ноги.

– Понимаешь, – сказала она и глубоко вздохнула, – так трудно оставаться одной: все вокруг меня уходят… Нам с Аре всегда было о чем поговорить. Теперь остались только мы с тобой, Александр, рожденные в 1500-е годы. Дай Бог, чтобы ты прожил долгую жизнь! Ты нужен Сесилии, твоим детям и – мне!

– Я понимаю, мама, – мягко произнес он, – Вы можете полностью положиться на меня.

– Спасибо! Надеюсь, мне не придется больше переживать другие трагедии. В последние годы все было так спокойно. А потом пошло: сначала Таральд… ах, Александр, этого не пожелаешь другим матерям и отцам – пережить собственного ребенка!

– Я хорошо понимаю это!

– И вот теперь Аре. А потом Микаел. Как нам все это пережить, Александр?

Он ничего не ответил.

Они сели на диван. Руки ее были смиренно сложены, на красивом лице застыла печальная, спокойная улыбка.

– В последнее время мы с Аре о многом говорили. Он знал, что умирает, но не боялся этого. Он сказал, что хочет встретиться с Метой. Аре не был особенно верующим, но все же полагал, что после смерти человек встречается с теми, кого он в жизни любил. Но не со всеми остальными, подчеркивал он. Если существует хоть какая-то справедливость, то человек должен быть избавлен от встреч с теми, кого терпеть не мог в жизни. Он верил в такого рода рай. Он называл это «другим состоянием».

Александр кивнул.

– Он хотел умереть, – продолжала Лив, – единственное, что удерживало его в этой жизни, так это тревога за исчезнувшего Микаела. Так что теперь он был счастлив. Мы говорили с ним о том, какую прекрасную жизнь мы оба прожили, несмотря на все несчастья. Он будет счастлив снова увидеть Тарье. И Тронда. Отца и мать. Таральда, Дата, маленькую Сунниву и Колгрима, Шарлотту, Якоба. И, конечно же, Суль. Подумать только, как много уже умерших в нашем роду, Александр!

– А Вы сами, мама, Вы не боитесь смерти?

– Нет. Разве смерти как таковой боится человек? Просто человеку хочется еще немного пожить, посмотреть, что будет дальше. Нет, если бы я осмеливалась думать так, как думал Аре, я бы тоже стремилась к своему Дагу. И ко всем остальным. С возрастом неизбежно приходит одиночество.

Александр задумчиво перелистал бумаги, лежащие на столе.

– Микаел с самого начала был одиноким.

– Да. Только бы Маттиасу удалось спасти его! Тогда бы у нас появилась возможность убедить Микаела в том, что у него есть все, ради чего стоит жить… Пришла Хильда с запасом колдовских трав Людей Льда. Пойду-ка помогу им. Пожелай нам удачи, Александр!

– От всего сердца!

Он стоял и смотрел на нее, пока она не скрылась в комнате Микаела. Все остальные были в комнате Аре.

Бранд же выразил свою скорбь иным способом: он пошел на аллею и срубил упавшую липу. Он яростно рубил сучья, когда к нему подошел Александр.

«Осталась всего одна, – подумал он, – последняя липа из восьми, заколдованных Тенгелем!»

Он надеялся, что эта последняя липа простоит еще долго. Никто в семье не хотел лишиться Лив. И уж меньше всех его жена, Сесилия. Он знал, как она печется о здоровье матери. Им уже становилось трудно жить в другой стране, поэтому они старались приезжать в Норвегию как можно чаще – и не только при таких трагических обстоятельствах, как теперь.

Сесилия тяжело переживала смерть своего брата Таральда. Только один Александр знал, насколько это было для нее тяжело, хотя она и старалась не показывать этого.

И никто не осмелился рассказать старому Аре о том, что Таральд погиб, пытаясь спасти его от падающей ели. Все знали, что Аре не выживет, и не хотели доставлять ему дополнительных страданий. «Передай Таральду привет и поблагодари его», – сказал старик. Ему обещали сделать это, сказав, что тот лежит раненый в Гростенсхольме и что раны его не опасны. Так что Аре умер, так и не узнав, что стал причиной гибели своего племянника. Он не узнал также, что его любимый внук Микаел решил умереть вместе с дедом.

«Аре умер счастливым, – подумал Александр. – Но на Лив плохо подействовали все эти переживания».

Но он был уверен, что она испытывает определенную гордость оттого, что Таральд пытался спасти своего дядю. Таральд никогда не совершал геройских поступков, его жизнь несла на себе печать посредственности. Так что в свой последний час он совершил самозабвенный подвиг.

Бранд поручил маркграфу Александру Паладину таскать ветки. И маркграф ничего не имел против: это занятие прогоняло тягостные мысли.

Содержимое большого мешка спешно и нервозно вывалили на стол, стоящий в комнате Микаела. Время терять было нельзя.

– Горе мне, – бормотала Сесилия, – как нам разобраться во всем этом?

– Здесь есть рецепты, – сказал Маттиас. – Я и раньше пытался разобраться в них, но не очень далеко продвинулся в этом.

– Я когда-то изучала их вместе с отцом, – сказала Лив, – да и Суль много говорила о них. Я и сейчас кое-что помню.

У Сесилии вырвалось нервозное, неподобающее обстановке хихиканье.

– Так у вас хранится и эта штука? Хотя теперь она вряд ли действует…

– Не смейся, Сесилия, – строго сказала мать. – Эта штука принадлежала одному повешенному убийце. Суль говорила мне, что это перешло ей по наследству от Ханны.

– Да, но какая от нее польза?

– Эта штука усиливает плодовитость. Для нашего случая это не подходит. Отложи подальше эту гадость и не смотри на нее с таким восхищением, бесстыдница!

Сесилия была настолько потрясена судьбой Микаела, что принялась в отчаянии высмеивать все, но потом взяла себя в руки.

– Противоядие, вот что нам нужно. Но если мы и найдем его, как мы сможем дать его Микаелу?

Никлас виновато пропищал у них за спиной:

– У меня уже устали руки!

– Подержи еще немного, будь добр, – попросила Лив. – Ты ведь очень способный мальчик, а мы сейчас что-нибудь найдем.

Маттиас так нервничал, что ничего не мог найти.

– Я знаю, здесь было что-то…

– У Ханны и Суль были свои методы, – сказала Лив. – Настоящая черная магия со змеиной кровью и обезьяньим пеплом. Но нам нужно не это.

– В данном случае не мешало бы немного поколдовать, – пробормотала Сесилия.

– Но мы воздержимся от этого, – сухо заметила Лив. – У Суль это получалось, потому что это было ей присуще. Если же мы попробуем заняться этим – ты, я или Маттиас – из этого ничего не выйдет.

– Вот рецепт, о котором я говорил, – внезапно произнес Маттиас.

Лив взяла тонкий, скрученный кусок бересты, на котором было написано что-то.

– Нет, я уже не так хорошо вижу. Что здесь написано?

– Молоко от черной коровы, – с трудом разобрал Маттиас.

– Цвет не так важен! Принеси молоко!

– Нет, пусть будет так, как здесь написано, – заметила Сесилия. – Неужели в округе нет черных коров?

– Есть, но…

Сесилия не принимала никаких протестов.

– Никлас, опусти руки и сходи к молочнице, попроси надоить молока от черной коровы! Только от черной! Скажи, что речь идет о спасении человеческой жизни.

– Все уже знают об этом, – вставила Лив. – Давай дальше, Маттиас.

– Одну унцию крови дракона.

– Как быть с этим? Нет ли у вас в конюшне дракона? – ехидно произнесла Сесилия.

Неутомимые руки Маттиаса рылись уже в кожаных мешочках и берестяных коробочках.

– Я нашел именно это… Вот!

– Отложи это. Дальше!

– Одну унцию смолы…

– Господи, есть ли смысл в том, чтобы пичкать Микаела всем этим? – сказала Сесилия.