Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-3". Цикл Люди льда". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Маргит Сандему

сообщить о нарушении

Текущая страница: 164 (всего у книги 292 страниц)

«Помоги, Боже, этому ребенку, – потрясенный, подумал он. – Какое будущее ее ожидает? Ведают ли насильники, что они творят?»

Он вернулся на свое место.

– Я думала о вашем предложении, Тристан, сказала Хильдегард. – Оно все больше и больше привлекает меня. В эти трудные времена ваш дом может стать для нас спасительной гаванью – там у меня будет время обдумать свое будущее. Вы высказали очень важную мысль о том, что каждому человеку хочется не только принимать милости, но и самому приносить кому-то пользу. Поэтому я надеюсь, что и вы нуждаетесь в нас не меньше, чем мы в вас. Вы, правда, чувствуете себя одиноким в Габриэльсхюсе?

Тристан просиял:

– Я был бы счастлив, если б там со мной кто-то жил, оказывал бы мне помощь, принимал помощь от меня, был бы моим собеседником. Человек, с которым меня объединяло бы душевное родство.

Усталое лицо Хильдегард озарилось улыбкой.

– Ваши слова согрели мое сердце, Тристан.

Ее взгляд мечтательно скользил по комнате.

– Там у меня будет время обдумать наше с Мариной будущее.

Она замолчала. Оба понимали, что у Хильдегард мало надежд на какое бы то ни было будущее.

Тристан нарушил их грустное молчание.

– Ваше Высочество, Вы разрешите мне помочь вам достойно похоронить вашего мужа?

– Неужели вы готовы взять на себя и эти заботы? – не сдержавшись, воскликнула Хильдегард. – Я с трепетом и тоской думала о том, что мне предстоит заниматься этим одной. По-видимому, гроб с телом Йохума следует отправить в Ризенштейн.

– Я позабочусь об этом, герцогиня. Но вам, по-моему, не стоит утруждать себя поездкой туда.

– Конечно… у меня нет таких… сил. Он понял, что она думала не о физических силах. – А теперь вам следует лечь, Ваше Высочество. Вам необходим отдых. Мы обо всем поговорим завтра.

– Хорошо. Тристан!..

– Я вас слушаю?

– Мне даже страшно подумать, что было бы с нами, не встреть я вас.

Он грустно улыбнулся – соломинка, за которую цепляется утопающий.

Но был рад и этому.

О том, чтобы обследовать Марину, не могло быть и речи. Доктор не мог даже приблизиться к ее кровати. Она начинала дрожать от страха, как только в комнату входил мужчина. В конце концов, Марину пришлось напоить допьяна. Это было тягостно, но другого выхода не было – девочку следовало осмотреть.

После осмотра доктор пригласил Тристана, Хильдегард и коменданта дворца в отдельную комнату.

Их опасения подтвердились: Марина была изнасилована. Хильдегард побледнела и откинулась на спинку кресла. Комендант чертыхнулся сквозь сжатые зубы.

Даже мягкосердечный Тристан с трудом сдерживал проклятья.

– Человек не виноват в своих склонностях, и нельзя упрекать графа Рюккельберга за его пристрастия. Но он не должен был давать им волю, ему следовало держать себя в руках. Он обрек ребенка на невыносимые муки. Пугал девочку, что палач заберет ее мать, если она не уступит ему или не будет держать язык за зубами. Он очернял мать в глазах дочери, убеждая ее, что мать совершила преступление. Все это так омерзительно, что граф не заслуживает прощения!

– Нельзя забывать и о тех двух девочках с кухни, – сказал комендант. – Им он тоже доставил много страданий.

– Да, я все время думаю о них. Надо для них что-то сделать. Боюсь, они и Марина не единственные жертвы графа.

– Значит, мы можем с ним расправиться? – с надеждой спросил комендант.

– Это зависит не от меня, – пробормотал доктор.

Хильдегард больше не могла принимать участие в разговоре. Сердце у нее сдавило железной рукой, она чувствовала бесконечную слабость. Эта рука сжимала сердце Хильдегард и по ночам. Она часто лежала с открытыми глазами, тяжело дыша, вслушивалась в удары собственного сердца. Сейчас сердце сдавило сильнее, чем обычно, перед глазами Хильдегард мелькали черные точки, в ушах шумело.

«Я не могу умереть, – испуганно думала она. – Только не сейчас, не сейчас, я нужна Марине. Господи, смилуйся, позволь мне пожить еще немного. Я хочу дождаться, когда Марина попадет в надежные руки и забудет весь этот кошмар…»

Хильдегард услыхала над собой добрый голос, теплая рука осторожно погладила ее по щеке, она открыла глаза и увидела Тристана, он стоял на коленях и пытался вернуть ее к беспощадной действительности.

Доктор и комендант дворца задумчиво смотрели на них. Хорошо, что у бедной герцогини есть хоть кто-то, на кого она может опереться, думали они. По крайней мере, этот красивый телохранитель короля не доставляет ей огорчений, а ей сейчас так нужна хоть капля радости.

Можно только удивляться, что среди интриг, кокетства, суеты и пошлости двора этим двум людям удалось сохранить способность к состраданию и добру.

И мыслями коменданта вновь завладели поборники.

Прошло несколько дней с тех пор, как гроб с телом герцога был отправлен в Ризенштейн. Тристан подождал, чтобы Хильдегард и Марина отдохнули и хоть немного оправились от потрясений. После этого он повез их в Габриэльсхюс. Им понадобились две кареты – у Хильдегард было много вещей. Тристан был счастлив, ему не терпелось показать им свой красивый дом, и он радовался, что отныне в этом доме будет уже не так пусто. Живя один, он значительно сократил челядь. Теперь он распорядился о возвращении многих слуг, и дом сверкал чистотой, готовый принять почетных гостей.

После случившегося Марина почти перестала разговаривать. Она замкнулась в своем мире, терзаемая стыдом, от которого не могла избавиться.

Тристан не знал, как достучаться до нее. Как убедить ее в том, что в случившемся нет ее вины, заставить забыть о прошлом и жить мыслями о будущем.

Хильдегард пришла в восторг от гордого фасада Габриэльсхюса, от великолепных клумб, разбитых в парке, который был уже по-осеннему оголен. Но больше всего ей понравилось внутреннее убранство дома.

– Какая изумительна мебель! – восхищалась она. – Сколько прекрасных вещей!

– Таким этот дом создал мой дед, маркграф Александр Паладин, – не без гордости, объяснил Тристан. – Большая часть вещей принадлежала его предкам, герцогам Шварцбургским.

– Но, Тристан, – обрадовалась Хильдегард, – выходит, мы с вами ровня!

– Не совсем, – улыбнулся Тристан. – Сколько у вас было предков знатного происхождения?

– Тридцать два, не больше.

– Не больше! – Тристан добродушно усмехнулся. – А у меня только четверо. Мои родители были дворянского происхождения, а вот мать моего отца, бабушка Сесилия…

– Это она была из рода Людей Льда? – осторожно спросила Хильдегард.

– Совершенно верно. И знаете, герцогиня, этим родством я горжусь больше всего. В крови Людей Льда есть что-то особенное.

Тристан считал своих предков так, как это было принято у дворян. Если оба родителя были дворянского происхождения, значит, у человека было два предка. Если дед и бабка тоже были из дворян, предков было уже четверо. С прадедами их было уже восемь. Тридцать два дворянских предка Хильдегард внушали уважение.

Марина с изумлением смотрела по сторонам.

– Мама, мы будем здесь жить? – почти беззвучно спросила она.

– Да. Пока.

– И Тристан тоже?

– Да, большую часть времени он будет жить с нами.

Марина кивнула. По ее глазам было видно, что ей это понравилось. Во всяком случае, она не возражала.

Хильдегард и Тристан вздохнули с облегчением.

Их огорчало, что Марина моется чаще, чем это было необходимо, она все время как будто пыталась смыть с себя невидимую грязь. Иногда она с отвращением разглядывала свои руки, словно прикоснулась к чему-то липкому, грязному, и начинала лихорадочно их вытирать. Она отказывалась смотреться в зеркало и не хотела прикасаться к своему телу. Каждое ее раздевание сопровождалось трудностями. Она уже давно не раздевалась добровольно.

Но Габриэльсхюс ей понравился, и это обнадежило Хильдегард и Тристана.

Дворецкий принес Тристану письмо.

– Оно пришло два дня назад, Ваша Милость!

Тристан внимательно прочитал адрес.

– Из Норвегии? Господи, что за каракули! Ни у кого, кроме моей безумной кузины Виллему, нет такого почерка: она так спешит, когда пишет, что читать ее письма почти невозможно. Но что она делает в Норвегии? Я слышал, будто они с Домиником пытались найти какого-то нашего родственника. Но это было уже больше года назад. Что же ей взбрело в голову на этот раз?

Хильдегард засмеялась.

– Я вижу, Тристан, вы сгораете от любопытства. Прочитайте письмо, а мы тем временем снимем верхнюю одежду.

– Спасибо, герцогиня. Мусгорд, подайте, пожалуйста, нам чай в маленький салон.

Тристан извинился и вскрыл письмо.

Оно было очень короткое, и в самом деле от Виллему.

«Элистранд, конец лета 1696.

Дорогой кузен-отшельник!

Сколько лет мы не виделись? Я уже даже не помню.

А теперь слушай! Мы нашли-таки того неизвестного родственника! Но теперь не знаем, что делать. Он доставляет нам много хлопот. Поэтому необходим семейный совет, да и вообще нам всем уже давно пора повидаться.

Я написала в Сконе твоей сестре Лене и ее мужу. С моим свекром Микаелом и нашим сыном Тенгелем мы поговорим, когда вернемся в Швецию, поэтому их я не приглашала приехать сюда. Мы не уедем из Гростенсхольма, пока вы все в него не приедете. Тристан, это очень серьезно. Ульвхедину – так зовут нашего родственника – грозит смертный приговор, нельзя допускать его исполнения. Он женат на Элисе, дочери арендатора, который жил у нас в лесу, но ты ее, конечно, помнить не можешь. У них есть сын, Йон. Он тоже отмечен печатью Людей Льда. Нам надо вместе обсудить происхождение Ульвхедина. Его появление оказалось для всех нас несколько неожиданным.

Поэтому приезжай сразу же! Мы уже мечтаем вернуться домой в Швецию, но не уедем отсюда, пока вы все не приедете и мы не устроим семейный совет.

Твоя смиренная кузина Виллему».

– Смиренная, Виллему! – Тристан даже засмеялся. – Кто бы говорил! Какая угодно, но только не смиренная! – Он сложил письмо и вернулся к Хильдегард и Марине.

Хильдегард вопросительно смотрела на него.

– Не беспокойтесь, герцогиня, ничего важного это письмо не содержит, – равнодушно сказал он.

В тот же день он получил письмо от своей сестры Лене. Она очень жалеет, но они не смогут поехать в Норвегию – их престарелая родственница Леонора Кристина, вдова Корфитца Ульфельдта, пригласила всю родню в монастырь Морибу, чтобы проститься со всей семьей перед смертью. К сожалению, Элеонора София, их общая родственница, которая живет у Лене, так слаба, что не может поехать без Лене. Лене уже известила об этом Виллему. Но если Тристан поедет в Норвегию, Лене надеется получить от него письмо с подробным рассказом о встрече родичей.

Когда гостьи Тристана удалились к себе – им отвели две красивые большие комнаты, и каждой даме должна была прислуживать своя камеристка, – Тристан сел за письмо Виллему.

Письмо было написано в дружеском тоне, но не допускало никаких возражений. Они должны извинить его, но как раз сейчас он не может отлучиться из Габриэльсхюса. Его близкий друг, герцогиня Ризенштейн, лежит при смерти, и ее дочь тоже требует постоянного присмотра. Он взял на себя ответственность за них обеих и не может их оставить. Все вопросы, связанные с их новым родственником, придется решать без него. Он вообще не понимает, что изменится от его отсутствия на встрече родни.

Кроме того, на носу зима – самое неподходящее время для морских путешествий.

Тристан отправил письмо и забыл о нем.

Тристан был счастлив. Первый раз за много лет он был кому-то нужен. Все свободное время он проводил в Габриэльсхюсе. Они с Хильдегард очень сблизились и порой понимали друг друга без слов. Нередко они засиживались за беседой далеко за полночь, пока Тристан с ужасом не вспоминал, что Хильдегард необходим сон. Она же смеялась и говорила, что отпущенное ей время она должна использовать наиболее разумным способом – то есть проводить его вместе с Тристаном.

Тристан никогда не вспоминал об их разнице в возрасте: Хильдегард была почти на десять лет старше его. Они были друзьями. А дружба не разбирает, кто старше, кто младше, ее не пугает даже разница между поколениями. В обществе Хильдегард Тристану было хорошо и спокойно. Он мог не опасаться откровенного или тайного кокетства, а то и душераздирающих сцен, которые нередко устраивали дамы, возлагавшие на него слишком большие надежды.

Марина же предпочитала уединение. Если к ней обращались, она отвечала с вежливой улыбкой, но близко к себе никого не допускала.

Тем не менее, чувствовалось, что ей нравится в Габриэльсхюсе. Она часами бродила по усыпанному листвой парку, разговаривала с собаками Тристана и никогда не выражала желания уехать отсюда.

Однако в глазах ее еще метался страх, и она выглядела притихшей и подавленной. Неужели она никогда не оправится от случившегося, думал иногда Тристан. Ему хотелось, чтобы это было не так. Он желал добра этой девочке, у которой во всем мире не было никого, кроме смертельно больной матери.

До них дошла весть о том, что граф Рюккельберг был полностью оправдан. «Баловство с девочками – невинная забава любого дворянина», – сказал судья с надменной улыбкой. Но графу пришлось навсегда уехать из Дании. О последнем Тристан и Хильдегард сообщили Марине. Они пытались внушить ей, что в случившемся нет ее вины, а то пугающее, что ей пришлось испытать, обычно происходит между взрослыми и тогда бывает даже прекрасным. Беда в том, что граф принудил девочку вступить с ним во взрослые отношения. Это было преступно. Сейчас главное – поскорее все забыть. Марина испуганно моргала и молча опускала глаза.

Но несмотря ни на что, она, по-видимому, испытывала доверие к Тристану. Однажды в Габриэльсхюс пришел человек необъятной толщины. Марина схватила Тристана за руку и спряталась у него за спиной, словно дочка бедного арендатора при появлении богатого помещика.

Это давало им надежду на будущее.

Спустя несколько недель к Тристану пришла заплаканная Хильдегард, лицо у нее было землистого цвета. Она уже давно так не выглядела, Тристан испугался.

Усадив Хильдегард на диван, он сел рядом. Хильдегард дышала с трудом, у Тристана сжалось сердце. Ее состояние явно ухудшалось.

Хильдегард вертела в пальцах носовой платок, Тристан ждал. Наконец она подняла на него глаза:

– Марину стало тошнить по утрам.

Страшная правда не сразу дошла до него.

– Но… – заикаясь, проговорил он, – этого не может быть! Ей только тринадцать лет! Ты не ошибаешься, Хильдегард?

С разрешения Хильдегард они перешли на «ты» и он стал называть ее просто по имени.

– Уже четырнадцать. И, как я тебе говорила, физически она давно не ребенок. Ведь в нас обеих течет южная кровь.

Тристан молчал, губы у него помертвели, он почувствовал дурноту. Ему вспомнилась история о Суль, которая соблазнила мужчину, когда ей было четырнадцать. Марине тоже четырнадцать. Но она еще невинная девочка и не понимает, что с ней случилось.

– Тристан, что же нам делать?

Голос Хильдегард дошел до него словно издалека, будто она взывала к нему из пещеры.

– Мы… теперь мы уже ничего не можем поделать. Мои родственники, владеющие секретами Людей Льда, могли бы, наверное, помочь, но они живут в Норвегии и им никак не успеть приехать сюда.

– Да, теперь уже поздно. Ты вспомни… Эта беда произошла в начале июня. А сейчас начало декабря. Тристан, дорогой, что нам делать?

– Давай все обдумаем, Хильдегард.

Сообщение Хильдегард повергло его в смятение: язык у него стал как ватный, в голове было пусто.

– Боюсь, ей придется испить эту чашу до дна, – с горечью сказала Хильдегард.

– Я тебя понимаю. Прости мою растерянность, просто эта новость пока никак не укладывается у меня в голове.

– Еще бы, Тристан. Как я понимаю, нам с Мариной, придется?..

Она не договорила и испуганно посмотрела на него. Ответом ей была нежная улыбка.

– О чем ты говоришь, Хильдегард! О том, чтобы вы покинули Габриэльсхюс, не может быть и речи. Я не строгий отец и не суровый ханжа, способный прогнать несчастных, попавших в беду. Сейчас Марина нуждается в нашей поддержке еще больше, чем раньше.

– Ты так добр, Тристан!

Он погладил Хильдегард по щеке и ушел к себе. Взгляд, которым она проводила его, был полон благодарности.

Тристан не знал, как он должен поступить. Положение казалось безвыходным.

Бедная Марина!

Тем временем для коменданта копенгагенского дворца начались жаркие дни. Личная охрана короля была усилена. Никто не знал, догадывается ли Его Величество об угрожавшей ему опасности. Комендант молчал как могила.

Поборники истинной власти не подавали признаков жизни. Лишь один раз двое молодых людей, которые поздно возвращались домой, сообщили нечто необычное. Их напугал вид трех высоких, мрачных и очень бледных людей, которые долго провожали их глазами. Молодые люди не могли объяснить, что именно так напугало их. Но у них вдруг возникло безотчетное желание позвать на помощь или убежать.

8

В Норвегии тем временем жизнь тоже не стояла на месте.

Виллему надела свой, как она его называла, «крестьянский наряд» – белую блузку с широкими рукавами и красную юбку с корсетом. В этом наряде не было ничего крестьянского, но это было ее единственное платье, более или менее подходившее для осеннего праздника урожая, который устраивался в Гростенсхольме. Обычно этот праздник хозяева устраивали для своих работников 29 сентября, в день святого Михаила, но как раз в тот день в Гростенсхольме умер старый работник, и праздник перенесли на начало декабря. В это время года его не могли устроить на открытом воздухе, и Никлас с Ирмелин решили устроить празднество в большом зале Гростенсхольма.

Были приглашены все работники и арендаторы. Пришли также и многие жители селения, которые не имели прямого отношения к поместью. Их ужином не угощали, зато они могли принять участие в танцах.

Обитатели Элистранда уже собирались отправиться на праздник, но задержались, обсуждая письмо Тристана, написанное в ответ на их приглашение.

Виллему была сама не своя от гнева.

– Глупцы! – кричала она. – Неужели они не понимают, как это важно!

– Успокойся, – сказал Доминик. На нем была белая рубаха с широкими рукавами, замшевый жилет, кружевной шейный платок и треугольная шляпа. – Ты бы тоже никуда не поехала, если б твой лучший друг лежал при смерти. Он пишет «герцогиня»? Ишь ты, в каких кругах он вращается!

– Тристан и сам не менее знатного происхождения, – буркнула Виллему. – Там только бабушка Сесилия была вороной среди павлинов. Но зато, какая ворона! Негодный Тристан! Пусть Лене и ее семья не смогут приехать, меня это не огорчает, я никогда не чувствовала к ним большой привязанности. Но Тристану сам Бог велел присутствовать на этой встрече!

– Ты права.

В комнату вошла Габриэлла.

– Это очень опасно! – Габриэлла была не на шутку встревожена.

– Что опасно? Что они не приедут?

– Кто не приедет?

– Подождите, о чем мы говорим?

Габриэлла вздохнула.

– На кухне говорили…

– Мама, неужели ты слушаешь, о чем говорят на кухне?

– На этот раз, да. Там говорили, что кто-то проболтался об Ульвхедине.

Виллему выругалась.

– Перестань, Виллему, где только ты выучилась всем этим словам? Как нам быть? Кто-то в соседнем приходе грозился сообщить фогту, что Ульвхедин скрывается у нас. А оттуда уже один шаг до судьи.

– Но ведь судья – наш друг!

– Нет такой дружбы, ради которой можно просить помиловать убийцу.

– Не называй так Ульвхедина! Это случилось в тяжелые для него годы. Когда над ним тяготело проклятье Людей Льда. Теперь он совершенно освободился от него.

– Это еще как сказать, – буркнул Доминик себе под нос.

– Да, почти! Сейчас он стал совершенно другим! – горячо возразила Виллему.

– Конечно, это все так. Но ведь ты не думаешь, что нам удастся скрывать его целую вечность? – спросил Доминик.

– Надо надеяться на лучшее! Я отвечаю за Ульвхедина, это я сделала из него человека. Или сделаю, если вам так больше нравится. Но согласитесь, что я на верном пути.

– Никто в этом не сомневается, – сказала Габриэлла. – Но и ты согласись, что если бы не Элиса и их маленький сын, у тебя вряд ли что получилось бы.

– Это я признаю. Элисину помощь трудно переоценить. Но скажите, матушка, насколько серьезны эти сплетни?

– Не знаю. Боюсь только, что когда до судьи дойдет, что мы прячем у себя Чудовище, как его называют, нам может не поздоровиться. Ульвхедина следовало давно выдать. За его голову и сейчас дают огромную сумму. Нет никакого сомнения, что он тут же окажется в руках палача.

– Но этого нельзя допустить! Только не сейчас. Элиса умрет от горя!

– Ты права. – Габриэлла была расстроена. – Мы все очень тревожимся за него, ведь теперь он один из нас. – Она выпрямилась: – Давайте поспешим, нам пора в Гростенсхольм. Что пишет Тристан?

– Он не приедет, – мрачно сказала Виллему.

– Ему бы не мешало быть здесь.

– Он весьма убедительно объясняет, почему он не может приехать, – вмешался Доминик. – Жаль только, что мы так задержались здесь из-за него.

– Я-то рада, что вы здесь, но понимаю, как вы рветесь домой, – сказала Габриэлла.

– Боюсь, Тенгель совсем отобьется от рук, – вздохнула Виллему.

– За это не опасайся, – утешила ее Габриэлла. – Ты такая красавица, Виллему, правда, для танцев недостаточно нарядна, ну да ничего. А Доминик как всегда изыскан, что бы он ни надел.

– А я, значит, не изысканная? – тут же возмутилась Виллему.

– Некоторые Люди Льда, в том числе и ты, дорогая, очень необузданны. От тебя не знаешь, чего ждать. Такой же была Суль. И моя мать Сесилия. Но ты сказочно хороша. Идемте же, нам надо спешить!

Судья Акерсхюса сидел за массивным письменным столом и с неприязнью смотрел на одного из своих фогтов.

– Вы утверждаете, что Чудовище находится сейчас у моих друзей в Гростенсхольме? А я говорю, что это невозможно, я вам не верю!

– Ходят такие слухи.

– Не думаю, что этот злодей до сих пор жив, – медленно сказал судья, красивый, благородный человек с седыми волосами и моложавым лицом. Он не любил прятать под судейским париком свои густые волосы.

– Может, мне следует арестовать его, Ваша Милость?

Судья даже поморщился от такого чрезмерного усердия. Он недолюбливал своего чересчур исполнительного фогта.

– Арестовать? Не думаю, что у вас это получится. Или вы готовы рискнуть ради этого жизнью?

– Говорят, что теперь он уже не столь опасен. – Глаза фогта засветились инквизиторским блеском. – Разве мы не должны исполнять свой долг?

– Бог с вами, конечно, мы должны исполнять свой долг. Он ведь объявлен вне закона?

– Об этом я позаботился!

– И тому, кто его поймает, обещано большое вознаграждение? – От внимания фогта не укрылось легкое презрение, которое судья испытывал к нему.

– Точно не знаю, но, кажется, да, – уклончиво ответил фогт.

Судья снял очки в металлической оправе и вздохнул. Гростенсхольм? Что там делает этот злодей? И почему Люди Льда ни разу словом о нем не обмолвились, когда судья гостил у них? Ведь они знали, что он ищет его…

Он был обижен на них и сделал фогту знак рукой.

– Ладно. Разберитесь в этом деле. Если преступник там, где вы говорите, арестуйте его и привезите ко мне! Пусть в кандалах, но живым. Я не желаю никакого кровопролития.

– Слушаюсь, Ваша Милость.

Фогт, довольный, покинул судью. С течением времени сумма вознаграждения за поимку этого преступника возросла. Фогт прекрасно знал, какая сумма обещана сейчас за его голову. На эти деньги он рассчитывал купить собственную усадьбу.

На Гростенсхольма опустились сумерки. Танцы в большом зале были в самом разгаре, всем было жарко. От крестьянских нарядов попахивало чердаком. К запаху чердака примешивался и запах хлева, но никого это не смущало. Все веселились от души.

Танцы, вошедшие в моду при дворах Европы, еще не достигли Гростенсхольма, это было делом отдаленного будущего. Здесь по старинке отплясывали деревенскую кадриль, другие народные танцы, водили хороводы.

Виллему и Доминик танцевали вместе со всеми, они не могли забыть о том, что по положению они господа, и от смущения их веселье было чуть-чуть преувеличенным, но, тем не менее, искренним. В другом конце зала они видели Ульвхедина с Элисой, на руках у Элисы был маленький Йон. Видно, родителей нисколько не смущало, что полугодовалому ребенку давно пора спать. Здесь были и другие дети, они жались вдоль стен, надеясь, что родители не вспомнят о них. Это был самый веселый день в году. Ульвхедин нагнулся и заботливо поправил одеяльце, в которое были завернуты ножки сына. Как он отличается от того дикаря, которого они когда-то встретили на вершине Нурефьелль, с удивлением думала Виллему. Она как будто только что заметила произошедшую в нем перемену. А ведь в этом была и ее заслуга! Она почувствовала гордость. Между ней и Ульвхедином установилось некое противоречивое взаимопонимание. Они не признавались друг другу, что стали друзьями, нет-нет, да и обменивались колкостями и даже могли отозваться друг о друге весьма нелестно. Никто из них не желал уступать в борьбе за первенство, которую они постоянно вели друг с другом. Правда, иногда в их глазах поблескивал юмор и тогда в глубине души они чувствовали, что прекрасно понимают друг – друга, им было хорошо вместе. Каждый из них был счастлив в браке, так что любовного увлечения между ними не было. Зато они понимали, что связавшая их дружба дана им на всю жизнь, но, признаться в этом открыто? Да ни за что на свете! Этому мешала гордость. К тому же они боялись, что подобное признание сделает невозможным их словесные дуэли, которые были необходимы им обоим.

Молодежь начала танцевать под старинную народную мелодию, которую хорошо знали здесь, на Севере, да и вообще во всей Европе. Исполнялась «Песнь о Роланде». Доминик и Виллему выбились из сил и больше не танцевали, но внимательно слушали грустную древнюю песню, сопровождаемую глухим шарканьем ног.

Шестеро моих солдат были дома,

прятали там золото.

Все они из языческих стран,

испытанные и верные.

В дверях возник шум. Снаружи рвались в зал, изнутри не пускали. Вновь пришедшие чем-то возмутили не пускавших их людей. Волна танцующих скрыла дверь. Песнь продолжалась, и припев разносился по всему залу. Танцующие пели уже о битве в Ронсевале, или, как говорили по-норвежски, в Ронсарволле. В этой битве Роланд, паладин Карла Великого, прославил на века свое имя.

Они бились у Ронсарволля,

усталые воины и девы.

Солнечный свет был не виден

из-за человеческой крови.

Виллему перестала вслушиваться в слова песни. Ее внимание привлекла сутолока в дверях. Почему-то люди, сумевшие прорваться в зал, смотрели на них: на нее, Доминика и Габриэллу.

– Почему они смотрят на нас, что им нужно? – сказала она Доминику. – Мне что-то тревожно.

– Мне это тоже не нравится, – согласился с ней Доминик.

Битва при Ронсарволле

была для них очень тяжела.

Язычники падали от коротких кинжалов,

как снег, гонимый по плоскогорью.

– Идемте узнаем, в чем дело, – предложила Габриэлла. У пришедших от волнения горели глаза.

– Мы живем в соседнем приходе, были на охоте, – начал один из них. – У нас есть новость.

– Говорите, в чем дело?

– Сюда едет фогт со своими людьми, чтобы арестовать Ульвхедина. Нам удалось обогнать их и приехать первыми.

– Спасибо, – сказала Габриэлла. – Передайте на кухне, что я приказала накормить вас праздничным ужином. Мы позаботимся об Ульвхедине. Где сейчас фогт и его люди?

– На холме.

– Нельзя терять ни минуты. Идемте, дети!

Габриэлла никак не могла привыкнуть к тому, что Виллему и Доминику было уже за сорок. Они пробирались через толпу танцующих к Ульвхедину.

– Что будем делать? – спросила Виллему у матери.

– Еще не знаю, что-нибудь придумаем. Прежде всего, Ульвхедина надо спрятать. Но где?

– Это только отсрочка, – сказал Доминик. – Рано или поздно его все равно найдут. У Виллему родилась блестящая мысль:

– А почему бы ему ни скрыться в Дании?

Доминик и Габриэлла остановились.

– Правильно! – сказал Доминик. – Мы уедем с ним в Данию сегодня же вечером.

– Он не может покинуть Норвегию, – возразила Габриэлла. – Его слишком легко узнать. И главное, он только-только добился тут уважения людей.

– Мы постараемся изменить его внешность до неузнаваемости, думаю, это не так трудно. Вы поедете с нами, матушка?

Габриэлла вздохнула:

– Мне бы хотелось еще разок взглянуть на Габриэльсхюс! Но, боюсь, такое путешествие мне уже не по силам, особенно зимой. А вы поезжайте! Там он будет в безопасности.

– А Элиса? Йон? – спросил Доминик.

– Они останутся здесь. Малыша нельзя зимой везти на корабле!

– Элиса не выдержит разлуки.

– Ульвхедин вернется сюда, когда все уляжется. Или Элиса с Йоном поедет к нему. Весной.

– Скорее всего, им придется ехать к нему, – горько сказал Доминик. – Ульвхедину в Норвегии грозит смерть.

Наконец они добрались до Ульвхедина и рассказали ему, что случилось. Как и следовало ожидать, Элиса была против его отъезда, но Ульвхедин понял, что дело серьезно.

– Ты приедешь ко мне, Элиса. – Таким мягким голосом он говорил только с ней и с ребенком. – Вместе с Йоном. Вспомни, мы все время этого опасались. А теперь нам предлагают выход…

– Тебя поймают еще до того, как ты успеешь сесть на корабль. – Элиса заплакала.

– Нет, нет! – быстро сказала Виллему, она успела все обдумать, пока они проталкивались через зал. – Господи, как они громко поют, приходится кричать. Я уже придумала, как мы отвезем Ульвхедина в Кристианию. Положитесь на меня. Он ведь больше не хромает, а его внешность мы изменим.

Габриэлла не понимала, как можно сделать неузнаваемым человека, в котором больше семи футов росту, но она уже давно перестала удивляться выдумкам своей дочери. Тем более что терять было нечего.

– Ну что ж, придется нам поехать в Данию, раз наши датские родственники не смогли приехать сюда, – сказала Виллему. – Что там говорится про гору и Магомета?

– Будь осторожна в сравнениях, – трезво заметила Габриэлла.

Они быстро прошли через зал, в сенях их встретил зимний холод. Ульвхедин обернулся к остающимся.

– Позаботьтесь о них, фру Габриэлла, – попросил он.

– Не волнуйся, Ульвхедин.

– Спасибо! И ты, Элиса, заботься о фру Габриэлле. Помогай ей в Элистранде!

– Конечно. Мы будем ждать вестей от вас.

Ульвхедин обнял жену и прижал к себе, но так, чтобы не придавить ребенка. Минуту они постояли молча. Все были опечалены.

– Не повезло тебе с мужем, Элиса, – проговорил Ульвхедин.

– С недостатками мужа надо мириться, – всхлипнула Элиса. – Для меня ты самый лучший, Ульвхедин. Останься!

– Невозможно, – шепнул он ей.

– Я знаю, иначе тебя схватят.

– Береги себя, Элиса! Теперь ты отвечаешь за сына!

– Я знаю. – Элису душили слезы.

– Весной увидимся.

Ульвхедин поцеловал темную головку сына.

Виллему, Доминик и Ульвхедин быстро скрылись за дверью. В зале гремела песня, танцующие допевали последние слова:

Язычники были убиты.