Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-3". Цикл Люди льда". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Маргит Сандему

сообщить о нарушении

Текущая страница: 109 (всего у книги 292 страниц)

Однако она позвала Андреаса и попросила его принести из каретника немного смолы.

– Да, еще парочка трав, они здесь есть. Древесный уголь из костра, зажженного в сумерках…

– Нет, этого мы не достанем… А впрочем, достанем! – сказала Лив. – Несколько дней назад на Липовой аллее жгли валежник. Там целая куча золы!

– А потом вылить в эту смесь бокал водки.

– Вот это как раз то, что нужно, – пробормотала Сесилия. – Но мешать молоко с водкой?.. Весьма неаппетитная смесь!

Они разослали людей на поиски.

– Что-то не нравится мне смола, – сказал Маттиас. – Нельзя ли обойтись без нее?

– Возьмем поменьше, маленькую каплю, – предложила Сесилия.

Никлас опять уселся возле Микаела, положив ему руки на сердце. Все остальные дети были в Гростенсхольме, где за ними присматривала Габриэлла. Калеб был в Линде-аллее.

Зелье было готово. Пахло оно отвратительно.

И вот начался процесс скармливания Микаелу этого странного снадобья, в действие которого никто из них по-настоящему не верил. Но это зелье было теперь их последней надеждой.

Возле Маттиаса оставались только Лив и Сесилия – и Никлас, конечно же. Без него им было не обойтись.

Остальные ждали в гостиной, подавленные собственной беспомощностью и непригодностью.

Ирья, стоявшая у окна, вдруг произнесла:

– По аллее едет какая-то карета.

– Хорошо, что я расчистил дорогу, – сказал Бранд.

– Но мы не можем сейчас принять посетителей, – сказала Матильда. – Попроси их приехать в другой раз.

– Это не местные, – сказал Андреас, став рядом с Матильдой. – Карета такая пыльная, что, скорее всего, приехала издалека.

– Пойди встреть их, Андреас, – сказал его отец. – И скажи, что сейчас неподходящее время.

Андреас вышел. Из окна они смотрели, как он разговаривает с кучером. Из кареты вышла молодая дама в сопровождении своих слуг.

Андреас повернулся к ней. Он очень учтиво поклонился ей, деликатно взял ее за руку и повел в дом.

– Кто бы это мог быть? – поинтересовалась Матильда.

Они вошли. Молодая, темноволосая женщина остановилась в дверях, не ожидая увидеть такое собрание.

– Анетта Линд из рода Людей Льда, – коротко произнес Андреас.

– О, Господи… – прошептала Джессика.

– Мой муж здесь? – неуверенно произнесла Анетта – И мой сын?

С присущей ему бесцеремонностью Калеб произнес:

– За Домиником надежно присматривают в соседней усадьбе. А Микаел покончил с собой.

Анетта вскрикнула, краски исчезли с ее лица. Придвинув ей стул, Матильда сердито и строго сказала:

– Калеб, как можно!

И, обращаясь к Анетте, добавила:

– Он еще жив. Его пытаются спасти, но особых надежд нет.

– Могу я увидеть его? – прошептала гостья. – Вы позволите мне?

– Если только Вы не устроите там истерику. Ведите себя тихо и спокойно.

Анетта кивнула. Матильда открыла перед ней дверь.

Она невольно зажмурилась от обилия зажженных свечей. К ней повернулись трое: дама с врожденным и воспитанным чувством собственного достоинства, молодой человек с проницательным взглядом, в котором светилась такая доброта, что ее охватило горячее желание довериться ему и выплакать всю свою тревогу, все свое замешательство и смущение, а третьей была элегантная старая дама.

Но все внимание Анетты привлекал человек, лежащий на кровати. Рядом с ним сидел маленький мальчик с такими же, как и у Доминика, глазами, положив ему на грудь руки.

Микаела в этот момент вряд ли можно было назвать красивым. Пичкать чем-то человека в бессознательном состоянии было почти невозможно, да и к тому же небезопасно. Большая часть темно-коричневого зелья вылилась на его шею, подбородок и на постель. Сесилия, сразу догадавшись, кто эта вновь прибывшая дама, быстро вытерла самые большие пятна.

– О, Микаел, – еле слышно произнесла Анетта. И тут же, бросив взгляд на стол, перекрестилась и забормотала:

– Святая Богоматерь!

Череп грудного младенца, высушенные летучие мыши, мумия руки и много других вещей, вызывающих отвращение у истинно верующего человека.

– Но как вы можете… это же…

– Мы должны испробовать все, – огрызнулась Сесилия. – Что бы Вы делали на нашем месте?

– Я бы молилась. Молилась святой Мадонне.

– А до этого она помогала Микаелу?

– К сожалению, Микаел не был верующим. Но Богоматерь всегда была на моей стороне.

«И против Микаела», – подумала Сесилия, но вслух сказала:

– Хорошо, тогда молитесь Небесной Матери! Мы должны использовать все ресурсы, только бы он вернулся к жизни.

Анетта так и сделала. Она упала на колени возле постели Микаела, взяла его безжизненную руку в свои сложенные на груди ладони и произнесла длинную, запутанную молитву по-латыни.

Сесилия была невольно тронута этим.

Остальные были заняты своим делом, продолжая пичкать Микаела зельем. Маттиасу стало жаль это хрупкое создание, стоящее на коленях в молитве, вытирающее поочередно нос и глаза. Закончив свои дела, он положил ей руку на плечо – и Анетта подняла на него опухшее от слез лицо.

– Я так спешила, – пропищала она на своем ломаном шведском языке – Я спешила изо всех сил, но все-таки ему удалось это сделать.

– Значит, Вы знали об этом?

– Он написал мне письмо, – пытаясь превозмочь плач, сказала она. – Он все неправильно понял.

– Микаел говорил, что причиной этого не является ваш брак, – мягко заметила Лив. – У него была депрессия. Злые силы получили власть над ним, к нему прикоснулась душа умершего.

Анетта вопросительно уставилась на них. Она ничего не понимала.

Сесилия не была такой деликатной.

– Вы тоже виноваты в этом, – сказала она.

– Сесилия, не теперь, – тихо и настойчиво произнесла Лив.

Анетта опустила голову.

– Вы правы, – прошептала она, – я сгибаюсь до земли под тяжестью вины.

Сесилия тронула ее за плечо.

– Продолжайте свои молитвы, Вы просто ребенок! Это, по крайней мере, никому не повредит. Кто знает, может быть, это и поможет.

В ее устах это прозвучало великой уступкой.

Анетта вопросительно уставилась на Никласа.

Лив пояснила:

– Он относится к числу избранных Людей Льда, он наделен редкостными свойствами. Его зовут Никлас, это троюродный брат Доминика. Только он может спасти Микаела. В его руках есть чудодейственная сила.

Анетта перекрестилась.

– Чудо Господне! Святой!

– Ну-ну, – сухо заметила Сесилия, – этот маленький святой может при случае быть настоящим мошенником!

Но Анетта схватила Никласа за руку и воскликнула:

– Спаси его, Никлас! Прошу тебя! Он так много значит для меня!

Пятилетний мальчик нахмурился, и Анетта тут же убрала свои руки.

– Я не стану мешать тебе в твоих молитвах, – сказала она. – Даже если они и протестантские. Мы будем молиться вместе, ты и я.

Никласу показалось, что эта дама выражается весьма странно, но он все же кивнул. Молитвы? Но ведь он не молился!

– Пойду немного отдохну, – сказала Лив.

Все кивнули в знак согласия.

Маттиас и Сесилия сели, они смертельно устали за это утро.

Через некоторое время они увидели, что Никласа клонит в сон. Мальчик совершенно вымотался. Они положили его рядом с Микаелом, оставив его руки на груди страждущего. Никлас тотчас же заснул.

У Анетты заныли колени, она встала и села рядом с ними.

– Как вы думаете, – произнесла она дрожащим голосом, – он вернется к жизни?

– Никто этого не знает, – тихо ответил Маттиас. – Мы сделали все, что могли, теперь остается только ждать. Но он пока жив, и ему не стало хуже.

– О, Господи, как это случилось?

Маттиас рассказал о смерти деда и о том, что их обоих нашли лежащими рука об руку.

– О, мой бедный Микаел! Вы… вы его близкие родственники?

– Не особенно близкие. Пожилая дама, что только что вышла, приходится сестрой его деду. Ее зовут баронесса Лив Мейден. А это ее дочь, маркграфиня Сесилия Паладин. А я внук той пожилой дамы, барон Маттиас Мейден, и я врач.

Барон? Маркграфиня? А она-то не ставила в грош родню Микаела! Как все урожденные дворяне, Анетта была очень придирчивой в различиях между дворянами и не-дворянами. Она согласилась на брак с Микаелом только потому, что его мать была урожденной Брейберг и кузиной очень знатной Марки Кристины. Но то, что в родне его отца имелись персоны такого высокого происхождения… Такого она не ожидала!

И теперь она чувствовала глубокий стыд оттого, что всегда смотрела свысока на происхождение Микаела. И уж конечно, она морщила нос при упоминании о зажиточной, но скромной Липовой аллее, думая при этом, что уж лучше было бы ему происходить из соседнего Гростенсхольма.

Да, нелегко приходилось теперь жене Микаела. А могло было быть еще труднее.

Анетта не покидала Микаела. Ее с трудом уговаривали пойти поесть. Иногда она засыпала в его комнате, просидев на стуле всю ночь.

Через день она встретилась с Домиником. Мальчику по-прежнему говорили, что его отец серьезно болен. Он был настолько удручен и подавлен, что Анетте пришлось сказать ему, что дело идет на поправку.

Время от времени Никласу позволяли пойти погулять с другими детьми, но Анетта хотела, чтобы он все время находился возле Микаела, хотя мальчик иногда и капризничал.

На утро третьего дня к Анетте присоединилась Сесилия, они стали по очереди нести вахту. Маттиас, конечно, заходил много раз на день, ведь именно он отвечал за жизнь Микаела.

– Как твое самочувствие? – по-дружески спросила Сесилия. – Ты, наверное, смертельно устала?

Анетта села рядом с ней, благодарная за сочувствие.

– У меня не было времени подумать об этом.

Ей нравилось общество Сесилии. И не только потому, что та была маркграфиней, а прежде всего потому, что Анетте была приятна ее обходительность, привлекательность и искренность.

Однако в тот день она оказалась куда более откровенной, чем того желала Анетта, и не такой обходительной, как обычно.

– Если бы только он доверился мне! – сказала Анетта.

Сесилия пристально посмотрела на нее.

– Ты давала ему знать, что хочешь помочь ему? Не было ли скорее наоборот? Не старалась ли ты держаться подальше от его меланхолии? Ты же понимаешь, он сделал это отчасти из-за тебя. Чтобы ты стала свободной и могла выйти замуж за другого.

Эти слова острием вонзились в сердце Анетты.

– Но это неправда! Я ведь люблю Микаела!

Как чудесно было произнести эти слова! Она никогда не осмеливалась высказывать нечто подобное в адрес того рослого, совершенно чужого мужчины, каким был для нее муж.

– Почему же, в таком случае, он не знал об этом? Почему он был таким одиноким, что даже ни разу не осмелился довериться своей жене?

– Я не знаю, – всхлипнула Анетта. – Мне так хотелось сказать ему об этом, но я не могла. Не имела права.

– Кто же запрещал тебе делать это?

– Церковь.

– Когда это церковь запрещала говорить о любви?

«Анетта, – думал в это время Микаел, – дорогая Анетта, я могу выслушать тебя. Я могу выслушать все, что ты скажешь, но я не могу принуждать тебя к этому. Я не пошевелю даже пальцем».

– Церковь говорит об этом, – сказала Анетта, – моя мать…

– Ага! Вот где собака зарыта! И что же сказала твоя мать?

– Она сказала… Нет, я не могу об этом говорить!

– Мне кажется, ты должна это сделать, – спокойно и немного печально сказала Сесилия. – Дорогая девочка, более неподходящую жену Микаел вряд ли нашел бы себе! Микаел такой чувствительный и так страдает из-за этого. Он такой ранимый, такой чуткий к настроению других, такой внимательный….

Анетта закрыла руками лицо.

Сесилия же была неумолима. Этот неприятный разговор должен был помочь девушке проснуться.

– Как, собственно, ты представляешь себе свой супружеский долг?

– Я никогда не отказывала ему…

– Ты могла бы и отказать, хотя Микаел и чувствителен к этому. Но что ты дала ему? Видишь ли, Анетта, любить значит отдаваться без оглядки.

«Тетя Сесилия, не будьте такой строгой, – думал Микаел. – Она не способна на это».

– Я так не могу, – прошептала Анетта. – Мать рассказывала мне, какие мужчины гадкие.

– И что же она говорила о них?

– Что они… свиньи. Скоты. Что они соблазняют и совращают, и что этого я не должна допускать. Что мы, женщины, вынуждены отдаваться им, чтобы иметь детей, но помимо этого мы не обязаны потакать их желаниям.

Сесилия молча слушала ее.

– Это твои слова или слова твоей матери? – произнесла она наконец.

– Моя мать всегда так говорила. Всегда-всегда! Она была очень властной женщиной, она знала все, все умела, и все приходили к ней за советом. Ей можно было верить. То, что она говорила, всегда было правдой.

– А твой отец?

– Нет, он… Я почти не помню его. Он наделал столько глупостей…

– Тебе не кажется, что Микаел отвратителен?

Анетта задрожала.

– Нет, он не отвратителен. Он страшен.

– О, нет, дорогая, – вздохнула Сесилия, – я не знаю менее страшного человека, чем Микаел.

– Да, но он такой огромный! Такой рослый и мужественный. И я чувствую отвращение, когда он рядом.

– Отвращение какого рода?

– Нет, этого я не могу сказать!

– Тебе приходится бороться с этим?

Анетта испуганно посмотрела на нее.

– Это отвращение в тебе самой, – продолжала Сесилия.

– Святая Мадонна, сними с меня мои грехи, – прошептала Анетта, осенив себя крестным знамением.

«Анетта, Анетта…» – с грустью подумал Микаел.

Сесилия поняла, что прижала Анетту к стенке, и переменила тему разговора.

– А теперь послушай. Никто не знает, выживет Микаел или нет. Но если он, вопреки всему, выживет, что ты тогда будешь делать?

– Просить у него прощения. Просить о том, чтобы начать все с начала.

Сесилия кивнула.

– Ты хочешь, чтобы он выжил?

Анетта снова заплакала.

– Больше, чем чего-либо на земле!

– А что же будет с другим?

– С другим? Ах, с Анри! Микаел совершенно неправильно все понял. Я ведь иностранка при шведском дворе, и если приезжает француз, я так радуюсь возможности поговорить с земляком. Но то, что я хочу выйти за Анри замуж… Что я влюблена в него… Нет, это вздорная мысль! Я разговариваю с ним так легко и непринужденно только потому, что Анри совершенно неопасен, – Анетта выдавила из себя жалкую улыбку, – Анри ведь совершенно непохож на Микаела!

Сесилия тоже улыбнулась.

– Вот ты и выдала себя! Теперь я впервые поверила, что ты любишь Микаела. Я расскажу тебе о том, что никто не знает, Анетта. О том, как важно отдавать себя .без остатка. В свое время я жила в браке, подобном тому, который сложился у Микаела. Мы поженились по расчету, Александр и я. Но я любила его. О, Господи, как я любила его! Но между нами была договоренность о том, чтобы я никогда не показывала ему свою любовь, на которую он не мог ответить.

Анетта смотрела на нее во все глаза.

Сесилия с чувством произнесла:

– Ты понимаешь, что значит жить с человеком годами и не показывать ему свою любовь? Ты понимаешь, что значит лежать по ночам без сна, когда твое тело тоскует по близости с ним?

– Но почему? У него была другая?

– Нет, – улыбнулась Сесилия – причину я называть не буду, она личного характера. Но могу тебя уверить о том, что мне часто приходила в голову мысль покончить с собой. Меня удерживала лишь мысль о том, что Александр нуждается во мне, он ведь был тяжело ранен на войне, и… И вот, наконец, мы нашли друг друга, наша любовь стала глубокой и взаимной. Но даже теперь мне приходится бороться, Анетта. Александр не изменял мне, он никогда не был к этому склонен, но я не могу быть уверенной в том, что он снова не поддастся своей слабости. Поэтому я вынуждена постоянно завоевывать его внимание, отдаваться ему целиком, душой и телом, понимаешь?

– Слабость? Я не понимаю…

– Это не имеет значения. Речь идет об интимных отношениях между Александром и мной.

Анетта изумленно уставилась на нее.

– Маркграф? Человек такого высокого происхождения? Как могло случиться, что…

– Анетта, ты ничего не поняла из того, что я сказала. Но до меня теперь начинает доходить, с чем приходится бороться Микаелу… Да, Александр любит меня, и мне этого достаточно. Мы очень счастливы.

– Но… но…

– Ты должна быть великодушной, моя девочка! Тебе нужно раздаривать себя! Показать Микаелу, что ты рада ему, что тебе нравится его близость, расслабиться, отдаться ему без оглядки, когда он лежит в твоих объятиях.

– Не-е-ет! – с дрожью произнесла Анетта. – Так делают только шлюхи!

– Да нет же! Единственно, кто не делает этого, так это ограниченные, жеманные и мелочные женщины, как… Да, извини меня, как твоя мать! И как ты сама! Что же, собственно, стряслось с твоим отцом? Был ли он счастлив в браке с твоей матерью?

– Отец? Он…

Анетта задумалась. Шушуканье и болтовня после его смерти… Она была тогда совсем маленькой. И, поддаваясь ходу своих мыслей, она апатично произнесла:

– Говорили, что он покончил с собой. И для матери это было… триумфом.

Говорили, что отец питал слабость…

Когда смысл сказанного дошел до Анетты, она чуть не упала в обморок. Ее собственная мать! Сама Анетта стала на путь совершения такого же убийства! Она убила Микаела. Микаела!

– О, святая Матерь Мария, – сдавленно прошептала она.

– Да, – печально глядя на нее, сказала Сесилия, – я так и думала. – Она взяла за руку несчастную молодую женщину. – Милая Анетта, твоя вера в Бога дает тебе много сил, мы же, к сожалению, этим не обладаем. Молись своей Небесной Матери! Но не позволяй своей земной матери внушать тебе искаженные мысли о том, что религия воздвигает стену между тобой и Микаелом. Католицизм куда более щедр, чем тебя учили. Небо благосклонно взирает на то, что люди любят друг друга, в том числе и телесной любовью.

Повернувшись к ней, Анетта, словно во сне, произнесла:

– Откуда Вы знаете все это? Разве Микаел…

– Микаел сказал только то, что ты не можешь любить его и что по этой причине ваша любовная жизнь весьма и весьма скудная, ведь он не хочет принуждать тебя.

Анетта отвернулась, пытаясь скрыть горькие слезы.

– О, Микаел, будь, добр, вернись ко мне! – прошептала она.

И в этот момент Микаел решил бороться со смертью. Впервые за долгое время у него появилось желание жить.

14

На четвертый день они заметили слабое улучшение. К вечеру дыханье его стало заметным.

Они не знали, что способствовало этому: зелье или руки Никласа, или молитвы Анетты, или же силы сопротивления самого Микаела. Главное, что он выжил, – и Никласа наконец-то отпустили с множеством благодарностей.

На пятый день Аре отправился в свой последний путь, Анетта пошла вместо Микаела, понимая, что он бы одобрил это.

Ее очень удивляла эта семья, их взаимная поддержка и внимание друг к другу. Ей вдруг захотелось быть членом этой семьи. Она понимала, что эта общность у них врожденная и что у Микаела это тоже есть, понимала, что, будучи изолированным от них, он чувствовал бездонное одиночество.

Пыталась ли она хоть как-то компенсировать это его одиночество? Нет, она не осмеливалась даже думать об этом. А ей следовало быть более дальновидной.

Доминик тоже был на похоронах. Возможно, у него тоже были эти врожденные чувства, возможно, именно эти чувства и заставили его поехать с отцом сюда? Ведь мальчик сам захотел присутствовать при погребении.

Теперь она узнала эту семью, узнала, кто кем кому приходится. И она не испытывала никакой злобы по отношению к Сесилии, открывшей ей столько горьких истин. Сесилия охотно болтала с ней, и Анетта не перечила ей, выслушивая все с доверчивостью ребенка. Сесилия, в свою очередь, оказала ей большое доверие, поведав о склонностях Александра и его проблемах, считая, что знание об этом пойдет Анетте на пользу, Анетта же, сбитая этими рассказами с толку, стала, наконец, понимать, что мир вокруг нее намного шире и сложнее, чем она думала. Мир этот не казался ей больше накатанной дорогой, как это внушила ей мать. В нем было место для всяких отклонений, для снисхождения и терпимости.

Стоя возле могилы, Лив прощалась с братом. Но мысли ее оказались встревоженными происходящим поблизости.

Она знала, в чем дело: неподалеку стояли люди из Свартскугена.

Они стояли и исподлобья, злобно и самоуверенно наблюдали за ней.

Неужели их ненависть никогда не кончится? Ведь еще Даг так много сделал для них!

Это была давняя история. Даг вынужден был осудить их отца за кровосмесительство. Отцу отрубили голову, а их имение, к тому времени совершенно запущенное, пошло с молотка. Даг не совершал никакой ошибки, это все равно произошло бы, но сыновья свалили всю вину на него. Даг сделал все, чтобы организовать для бездомной семьи новую жизнь. Он передал им небольшой хутор под Гростенсхольмом, на вершине холма, который назывался Свартскугеном. Но их старая семейная усадьба, которую они теперь потеряли, была намного больше. Она находилась в соседнем городке, и люди из Свартскугена не переставали называть ее своей, так что судья Мейден вынужден был…

Теперь в живых остался только один из сыновей казненного. Он стоял на краю кладбища, взирая на скорбящую семью глазами, в которых никогда не угасала жажда мести. Но он только говорил о мести, так никогда ничего и не предприняв.

Куда хуже был его сын, тоже присутствующий здесь вместе со своими двумя детьми в возрасте десяти и одиннадцати лет. Этого сына Лив боялась. Семья эта, казалось, питалась собственной ненавистью, неустанно поддерживая ее, как вечный огонь. Все четверо стояли в толпе провожающих хозяина в последний путь – и вид у них был угрожающий. Они ненавидели своего хозяина – ненавидели Аре, доброго, милого Аре.

Лив старалась забыть о них, превозмогая дрожь.

На обратном пути из церкви Бранд сказал Анетте именно те слова, которые ей больше всего хотелось услышать:

– Не поможешь ли ты, Анетта, Матильде и Лив на поминках? Встретить гостей и проследить за тем, чтобы у каждого все было на столе. Ты ведь теперь наша.

Эти слова так согрели ее! Она горячо кивнула.

Она вспомнила, как впервые поняла, что любит Микаела. Эта было во время его длительного пребывания дома, как раз перед отправкой на войну в Данию. Они были в Стокгольме, на рынке Корнхамн, и он прокладывал дорогу для них обоих в толпе покупателей и продавцов, На миг она потеряла его из виду и сразу почувствовала себя одинокой и беспомощной. Но он вернулся к ней со спокойной, дружеской улыбкой, и у нее появилось ощущение безопасности и глубокой радости. У нее был такой сильный муж, на которого можно было положиться! Сердце ее забилось, когда она увидела его.

Но она не решалась рассказать ему об этом. Вместо этого она провела весь вечер перед ликом Мадонны, прося избавить ее от таких греховных мыслей!

«О, Микаел, почему твоя человеческая любовь не стала для меня путеводной звездой? Вместо недоверия и презрения к людям, которым научила меня мать…»

В Гростенсхольме оставили служанок присматривать за Микаелом, все же остальные участвовали в похоронах. Микаел уже настолько пришел в себя, что мог принимать жидкую пищу.

Но как слаб он был!

Когда все вернулись, чтобы начать поминки, Анетта вошла в его комнату и поблагодарила девушку. Сев возле кровати, она крепко сжала его руку – и почувствовала слабое шевеленье его пальцев. Один-единственный раз!

– Микаел, – взволнованно прошептала она, – я с тобой. Навсегда!

И в этот вечер он открыл глаза и взглянул на нее.

Ей хотелось поделиться своей радостью с остальными, но она продолжала сидеть, держа его руку в своей.

Микаел попытался ей что-то сказать.

– Анетта, – еле слышно прошептал он, – ты… приехала… за Домиником?

– Нет, Микаел, нет! – горячо воскликнула она. – Я приехала из-за тебя!

– Значит… это правда, то, что я… слышал… Значит, это не сон.

Это было все, что он был способен сказать в тот раз. И когда он закрыл глаза, на губах его была улыбка.

Анетта наклонилась и поцеловала его – осторожно, словно она делала что-то запретное. Но потом снова поцеловала его – тихо, с любовью. Улыбка на его губах стала шире.

На следующий день Анетта забрала к себе сына.

– Папа будет жить, – прошептала она, крепко обнимая его.

– Вы рады этому, мама? – серьезно спросил Доминик.

– Конечно же, рада, ты же знаешь!

– Нет, я этого не знаю, – тихо ответил мальчик. – И папа тоже об этом не знает.

Анетта почувствовала угрызения совести. Значит, оба они наблюдали за ней все это время, высматривая признаки того, что она не равнодушна к своему мужу. Тогда как она…

Какой же у нее понятливый мальчик!

– Теперь папа знает об этом. Мы должны быть к нему внимательны, Доминик. Да, ты всегда таким и был, но я… я даже не задумывалась над тем, дать ли ему знать, что…

Она замолчала, так и не закончив предложения.

– Могу я навестить его? – спросил мальчик.

– Он просил об этом.

Доминик пошел к отцу. Испугавшись белого лица с темными, горящими глазами, он остановился в дверях.

– Иди сюда, Доминик, – горячо прошептал он. Мальчик подошел поближе.

Микаел протянул ему руку. Немного поколебавшись, Доминик взял ее.

– Мальчик мой, – с трудом произнес он, – мама хочет, чтобы мы жили в Швеции. А мне так хотелось остаться здесь…

– Мне тоже…

– Я знаю. Мы сделаны из одного теста. Но мы родились еще и для того, чтобы делать добро другим. Поэтому я обещал маме, что, когда выздоровею, мы вернемся назад. Тролль тоже скучает по нас.

– Да, Тролль! – просиял мальчик. – Нам лучше поехать домой! Но мы ведь будем приезжать сюда?

– Так часто, как сможем, Доминик. Ведь здесь наш дом, здесь все свои. У тебя появились друзья?

– Конечно. Никлас, Виллему и я играем вместе. Иногда другие тоже к нам присоединяются. Им кажется, что я высокий и стройный!

Микаел улыбнулся.

– Я тоже так считаю.

– Можно им приехать к нам в Мёрбю?

– Разумеется. Пусть приезжает вся наша родня!

Он закрыл глаза, с него было достаточно.

– Доминик, – прошептал он, – прости меня за то, что я натворил! Это был не я, а какая-то злая сила во мне.

– Злая сила в тебе еще есть?

– Не знаю. Пока что я ее не замечал, но я не знаю…

Доминик положил руку на отцовский лоб.

– Мне кажется, что ее больше нет, папа. Вы теперь не так печальны.

– Да, ты прав. Я снова обрел вкус к жизни. Так много людей помогали мне в этом: ты, твоя мама, Маттиас, Сесилия, вся наша родня, так тепло принявшая нас. Но, думаю, больше всех я обязан маленькому Никласу. Понимаешь, когда я лежал здесь в своего рода обмороке, я чувствовал его руки на своем сердце. Возможно, об этом говорить глупо, но мне кажется, что его тепло прогнало холод смерти из моего тела.

– Я тоже так думаю.

– И под холодом смерти я понимаю не то временное состояние, которое мне удалось преодолеть.

– Я знаю, папа. Вы имеете в виду злую власть?

– Да. Однажды я встретил призрака. Он коснулся меня. Призраки пытаются утащить за собой живых людей.

Доминик не совсем понимал это.

– Возможно, – сказал он. – Но я думаю, что Вы сами… Нет, я не знаю, что сказать на это.

– Хорошо, Доминик, ты, пожалуй, прав. Было бы малодушием с моей стороны обвинять во всем привидения. Мне кажется, я просто был на распутье. Я ничего не умел, никто во мне не нуждался. Меня спасло одиночество Тролля. Потом ты спас меня, потому что тебе нужен был отец. Когда же я понял, что… Нет, об этом не стоит говорить, теперь с этим покончено.

Ему не хотелось говорить о том, что Анетта хотела видеть отцом своего сына Анри. Не стоило тревожить этим разум ребенка.

Их беседу прервал голос Сесилии, стоявшей в дверях вместе с Маттиасом и Анеттой.

– У тебя умный сын, – сказала она. – Доминик считает – хотя он и мал еще, чтобы знать точное значение слов, – что в тебе есть всепоглощающая страсть, тоска по смерти. Это она, а не какое-то одухотворенное существо, постоянно преследует тебя.

– Нет, это не тоска о смерти, – поправил Маттиас. – Это слово не подходит. Вернее всего, это страх перед жизнью.

Микаел посмотрел на них и медленно кивнул.

– Вы оба правы. Но все же нельзя не учитывать того, что я встретил Магду фон Стейерхорн и что ей удалось пометить меня.

– Ты уверен в том, что говоришь? – мягко спросил Маттиас.

– Конечно, я же…

– Подожди немного, Микаел! К тебе пришел гость. Танкред вернулся из Акерсхуса вместе с одним шведским унтер-офицером. И тот рассказывает удивительные вещи.

Микаел вопросительно посмотрел на них. Сесилия выглянула за дверь и помахала кому-то. Вошел Танкред вместе с одетым в шведский мундир человеком.

– Свен! – вырвалось у Микаела. – Что ты тут делаешь?

– Это долгая история, поговорим об этом позже. Теперь же ты узнаешь, что я видел в ливландском имении. Думаю, это тебе интересно.

Все замолчали в ожидании.

– Итак, мы отправились туда, как ты того хотел, чтобы взглянуть, что там происходит. Внешне там все было пристойно, законный владелец снова вернулся в имение, и нам стало жаль тех прихлебателей, которых выставили за дверь и на которых власти наложили штраф. Но пока мы находились там и дискутировали со всеми членами семьи, появилась какая-то дама.

– Что?.. Красивая, неопределенного возраста дама, одетая в черное, с бледным лицом?

– Вот именно.

– Значит, ты тоже видел ее?

Свен улыбнулся.

– Все ее видели. Она была тетей хозяина. Собственно говоря, ей и принадлежало имение, а ее племянник управлял им. Семейство нахлебников отказывалось разговаривать с ней. Они были смертельными врагами и до этого пытались схватить ее и тоже посадить под замок, но это им не удавалось. Она оказалась слишком хитрой.

– Но… этого не может быть! Я искал ее следы – и я не видел на снегу никаких следов! Она была духом.

– Мы уже размышляли об этом, – сказал Танкред. – И мы решили спросить тебя: вы шли рядом к воротам?

Микаел задумался.

– Не помню… Нет, этого не было. Она шла следом за мной.

Сесилия кивнула.

– Потому что она была хрупкой женщиной в легких туфельках. Ей не хотелось идти по глубокому снегу, и она ступала по твоим следам. Наверняка она и обратно шла по твоим следам – я бы так и сделала на ее месте. Она была изящной и легкой, следы ее были незаметны. Разве не так?

Микаел молчал. Он думал и думал о чем-то. Значит, это не Магда фон Стейерхорн? Похоже, похоже, что…

– Нет, – сказал он, – если это не был призрак, тогда как вы объясните мои последующие видения? Туман, непрерывно сгущающийся и темнеющий, вызывающий во мне тягу к смерти. Ведь то самое было именно чудом, чем-то желанным, манящим…

– Мы это поняли, – сказала Сесилия.

– Микаел, – убежденно произнес Маттиас, – разве ты не понимаешь, что несешь в себе саморазрушительную силу? Всю свою жизнь ты бежал от жизни, бежал от всех трудностей. Ты склонялся перед чужой волей, потому что так тебе было удобнее: никто не сердился на тебя. Но ты столкнулся с большими трудностями, этого никто не станет отрицать. Детство без родителей, несчастливый брак, неприязнь к навязанной тебе профессии. Трудности, связанные с нахождением своего призвания. Ты использовал Магду фон Стейерхорн в качестве предлога для своего бегства от всего на свете.

Растерянно выслушав все это, Микаел сказал:

– Неужели все это столь убого? Это выглядит просто… трусостью!

– Я не стала бы называть это трусостью в угоду другим, – мягко сказала Сесилия. – И ты теперь наверняка устал, так что мы пойдем. Подумай об этом и попытайся взглянуть на все по-новому, Микаел! Анетта сказала сыну: