Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-3". Цикл Люди льда". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Маргит Сандему

сообщить о нарушении

Текущая страница: 90 (всего у книги 292 страниц)

5

Андреас ходил как во сне. Забыты были мертвецы, оборотень, повешенный Ночной человек.

Он чересчур долго пробыл перед этим в Элистранде, но это был его судьбоносный день. До этого говоривший с Эли тоном дяди, он теперь уделял ей столько внимания, что Калеб удивленно поднимал брови и прикидывал в уме, сколько он сможет дать приданого.

Андреас же краснел и делал вид, что ничего не происходит.

Но он был так счастлив, так счастлив!

Шестнадцать лет… Он могла теперь выйти замуж. И это было хорошо, что муж значительно старше ее – в данном случае, на одиннадцать лет: она могла опереться на его жизненный опыт.

Габриэлла была изумлена, но, будучи хорошо воспитанной, не проронила ни слова.

Сама же Эли радовалась, что он ею так интересуется. Она с восторгом рассказывала ему о своем теленке, и ему пришлось пойти с ней в хлев и посмотреть на него. В хлеве он случайно обнял ее за плечи, и они вместе восхищались теленком.

Эли была прелестной девушкой, нежной, женственной, обходительной. Почему он не замечал этого раньше? Впрочем, раньше это и не бросалось в глаза: лишь нынешним летом из бутона распустился цветок.

Он относился к ней бережно. Она ничего еще не знала о половой жизни, не понимала, чем продиктован его интерес к ней. Ей требовалось время, чтобы проснуться. Он должен был дать ей чувство уверенности, дать ей возможность изучить его самого – чтобы в один прекрасный день она увидела в нем мужчину.

Конечно, он мог бы пойти к Калебу и Габриэлле и формально попросить ее руки, а затем жениться на ней. Но в роду Людей Льда никогда так не поступали. Они всегда заключали браки по любви. Исключением был Таральд, женившийся на Ирье из чисто практических соображений, – но и здесь очень скоро загорелась любовь. Ведь Ирья несла в себе столько доброты, тепла и любви. «Все должно быть естественным», – решил Андреас. Ему было известно также, что сестра его деда, Лив, состояла в ужасно несчастливом браке, когда была еще очень молодой, до того, как вышла замуж за своего любимого Дага. Но он мало что знал об этом несчастливом браке. Насколько он понимал, тот человек так хотел жениться на Лив, что буквально ходил за ней по пятам. С ее же стороны это вряд ли было любовью. Нет, Людям Льда следовало прислушиваться к тому, что говорило их сердце.

И его сердце определенно указывало ему на Эли. Теперь необходимо было только запастись терпением, чтобы не спугнуть ее. Пока она относится к нему как к дяде, дело безнадежно. Он должен изменить ситуацию. Но как это сделать? Начать с юношеских игр? Нет ничего глупее. Необходимо было выждать время.

Но это не легко, когда человек в двадцать семь лет впервые испытывает муки любви.

Хильда пришла к избушке слишком рано. Так удивительно было сознавать, что ее здесь никто не ждет. Ни корова, ни кот, ни куры. А отец лежит мертвый.

Скоро должен был придти церковный служка, но у нее было еще в запасе время.

В маленьком дворике было так тихо! «Как быстро пустеет место», – подумала она и, помедлив, вошла в дом.

В печи погас огонь. Все дорогие ей вещи были теперь в Элистранде. Осталась лишь кошачья миска. Но для кота можно было найти и что-то другое, ведь не будет же она идти за гробом с миской в руках! Она как-нибудь выберется сюда.

Мысль об этом была ей неприятна. Но ведь не будет же она все время жить у чужих, злоупотреблять их гостеприимством.

Поборов сомнения, она направилась к амбару. Приличия требовали отдать последнюю дань уважения отцу. Помолиться за него здесь, где он прожил всю свою жизнь.

В лесу, за домом, послышался треск и шорох. Хильда испуганно оглянулась, но ничего не увидела. Одиночество усиливает все звуки.

Тяжело, словно ноги ее были налиты свинцом, она шагнула на ступени амбара, настолько заросшие мхом и травой, что каменных плит почти не было видно. Как добры эти люди, одевшие его и положившие сюда! Андреас… Он участвовал во всем этом. Значит, он сочувствовал ей, значит, понимал сложность отношений между ней и отцом, которому она никак не могла угодить, сколько ни старалась.

Дверь амбара, старая и покосившаяся, заскрипела. Сколько она перетаскала на спине тяжестей – больше, чем иная лошадь!

Внутри было темно, поэтому она оставила дверь открытой.

Хорошо, что они прикрыли его покрывалом с постели! Она бы не осмелилась снова взглянуть на его лицо, искаженное страшной предсмертной гримасой.

Впрочем… он умер до этого, как утверждает господин Маттиас. Но это слабое утешение. Это тоже очень страшно. А вдруг там кто-то есть?

Опустившись на колени, Хильда принялась вполголоса молиться о том, чтобы Господь взял к себе Юля Ночного человека.

Дверь амбара захлопнулась от ветра, внутри воцарился полумрак.

И дай его душе успокоиться, чтобы она не появлялась больше в этой земной жизни…

В хлеву, что был под амбаром, что-то зашуршало. Она бросила взгляд на ступени, ведущие вниз. Дневной свет не проникал в тот угол, да и день был пасмурным, так что слабый свет едва просачивался в приоткрытую дверь.

Наверняка это были крысы, ведь хлев был теперь пустым. Она пыталась закончить прерванную молитву. Контуры отцовских ступней вырисовывались под покрывалом, прямо над ее головой.

Но, насколько она помнит, у них никогда не водилось крыс.

Она снова услышала шорохи. Чьи-то крадущиеся, осторожные шаги.

Господи, ты, видящий всех грешных, обрати свой взор к этому несчастному человеку…

Хильда замерла. Кто-то фыркал, сопел, громко дышал внизу, крался вдоль стены, ступал тяжелыми лапами…

Она забыла про молитву. Она долго стояла на коленях, окаменев, как в судороге, потом потихоньку поднялась. И тут она услышала другой звук: скрип повозки возле калитки.

Хильда выскочила из амбара и побежала вниз по ступеням, через двор, за калитку, не смея обернуться назад – ни за что в жизни она не оглянулась бы!

Приехал служка – худой, невзрачный, одетый в черное.

– Господи, что с вами, фрекен? – спросил он.

– Там кто-то есть, в хлеву, – прошептала она. – Какое-то большое животное!

Он ничего не ответил, только бросил скептический взгляд на амбар и в сторону леса. Хильда шла рядом, держась за край повозки.

– Где покойник? – спросил он, имея привычку с состраданием отзываться об умерших.

– Наверху, в амбаре.

Он спрыгнул с козел,

– Дверь хлева заперта, задвижки закрыты.

– Да.

– Как же зверь мог залезть туда? Может быть, сверху?

– Нет, дверь амбара тоже была заперта, когда я пришла.

– А чердак?

– Нет, он закрыт, туда не войдешь.

– Может быть, зверь оказался запертым?

– Возможно, – рассеянно произнесла она.

– А фрекен в самом деле слышала это?

– Совершенно отчетливо!

Он сердито произнес что-то, не глядя на нее, что-то по поводу того, что в глухих местах чуткое эхо.

Тем не менее, он взял с повозки, на которой стоял гроб, толстую палку.

– Надо посмотреть, что там. Может быть, фрекен возьмет вторую палку?

Она взяла.

Он держался от нее на расстоянии: как-никак она была дочерью палача. Но его прислали сюда по делу, так что ему приходилось терпеть ее присутствие.

– Снизу он не мог пройти, – проворчал он, – посмотрим, что там наверху.

Они подошли к ступеням, ведущим в амбар. Хильда дрожала, как осиновый лист.

– Где, по мнению фрекен, он может быть? Какие это были звуки?

– Это… было шуршанье, сопенье, чавканье, хрюканье.

– Может быть, это житель норы?

– Возможно, это барсук, но, судя по звукам, зверь был гораздо крупнее и намного тяжелее.

– Гм, – произнес он. – Медведи в нашем округе не водятся вот уже сто лет, так что это явно не бурый.

Она обратила внимание на то, что он употребляет по отношению к животным своеобразные слова вместо обычных названий – и это .весьма озадачило ее.

Она широко распахнула дверь амбара. Мертвец лежал на прежнем месте, закрытый покрывалом.

– Где это было?

– Там, возле лестницы, – указала она. – Мне показалось, что он хочет выбраться наверх.

– Да, теперь я вижу, что в амбаре его нет. Стало быть, он внизу.

Они говорили тихо, почти шепотом.

Крепко ухватив палку, могильщик осторожно опустил ее на ступени. Убедившись в том, что в амбаре никто не прячется, Хильда с опаской последовала за ним, готовая в любой момент метнуться назад. Он остановился на нижней ступени.

– Я вижу, у тебя тут полный порядок.

Он сказал это таким тоном, словно не ожидал этого от дочери палача. Хильда знала, что с того места, где он сейчас стоял, был виден весь хлев.

– Нет, здесь ничего нет.

– Но я уверена, что…

Могильщик повернулся к стене, что была возле лестницы. В одном месте, возле стропил, отвалилась каменная плита – и он принялся выдергивать что-то из-под этой плиты.

Это оказался клок шерсти.

– Здесь так темно, – пробормотал он, – но мне кажется, что это волчья шерсть… И так высоко над землей, на высоте человеческого роста! Никогда в жизни не видел такого большого…

Он испуганно уставился на нее.

– В деревне ходят слухи о… об одном… Фрекен случайно не ждет ребенка?

– Ребенка? В каком смысле? О, нет, нет! – ответила она, глубоко задетая и возмущенная его подозрениями.

– Простите! Но фрекен, наверное, знает, что кто-то охотится на беременных женщин. О, Господи, – пробормотал он, швырнув в сторону обрывок шкуры, словно в руке у него был огонь, – и вынул нож. – Закаленная сталь, – шепнул он ей и воткнул нож в обрывок шкуры. Потом бросил взгляд на дверь хлева. – Нет ничего удивительного в том, что дверь заперта! Эти чудовища открывают и закрывают все двери. Ну, пошли, закончим дела!

Хильда оказалась храбрее, чем сама думала. Она незаметно подняла клочок шкуры и спрятала его в карман платья.

С непочтительной поспешностью он с ее помощью втащил гроб вверх по ступеням амбара.

– У нас на кладбище не хватает носильщиков, – пробормотал он, – так что нам самим придется нести его.

Хильда только кивнула. Она и не ждала помощи от жителей деревни. Наоборот, она опасалась, что они в штыки воспримут ее появление.

Она старалась не смотреть на труп отца, но все же заметила, что на нем длинная белая рубаха, а руки сложены на груди.

Ей пришлось напрячь все свои силы, нести было неудобно, потому что это был грубо сколоченный гроб, и она все время пыталась отвести взгляд в сторону, чтобы не видеть его лицо. И когда крышка была закрыта, она с облегчением вздохнула.

Без всяких церемоний Юля Ночного человека погрузили на повозку. И он отправился с родного двора в свой последний путь.

Пасмурным вечером Маттиас стоял у окна и смотрел на дорогу. Вот что-то показалось внизу.

– Нет, так дело не пойдет! – воскликнул он.

– Что такое, мой друг? – рассеянно произнесла Ирья.

– Посмотри, мама!

Она подошла к окну. Таральд и Лив последовали за ней.

Из леса, в сторону церкви, медленно тащилась повозка. На повозке стоял гроб, сзади двигалась одинокая фигура.

– Похороны Ночного человека, – пробормотал Таральд.

Они перевели взгляд на церковь. Возле кладбищенской ограды стояли и сидели люди.

– Грифы уже в сборе, – сказал Лив, – нет, ты прав, так дело не пойдет!

Она направилась к дверям, Маттиас тут же последовал за ней.

– Приготовь лучшую карету, – сказала Лив слуге. – Ты прилично одет, Маттиас? Да, все в порядке. А ты, Таральд?

– Я надел черный сюртук, – ответил сын. – А Ирья стоит в черной накидке.

– Сообщите на Липовую аллею, – попросил слугу Маттиас.

– В этом нет необходимости, – ответила Лив. – Я вижу, как они уже выезжают.

Он улыбнулся: Люди Льда всегда думали одинаково.

– А в Элистранде?

– Оттуда церкви не видно. Но они должны были встретить там Хильду, так что, возможно, они тоже придут.

Похоронная процессия Юля Ночного человека двигалась медленно, поэтому все прибыли в церковь почти одновременно с дрогами.

У ворот церкви стояли небольшие группы селян, вовсе не собиравшихся входить туда. Когда повозка подъехала, все они мрачно уставились на Хильду.

– Отродье палача! – крикнули двое юнцов.

– Что он забыл на кладбище? – с ненавистью крикнула какая-то женщина, и все одобрительно зашумели.

– Зарой его за кладбищенской оградой! Это место ему больше подходит!

Хильда только ниже опустила голову. «Я должна пережить это, – думала она, превозмогая душевные муки. Тяжело вздохнув, она выпрямилась: – Господи, дай мне силы…»

Вдруг толпа затихла. К церкви подкатили кареты из Линде-аллее и Гростенсхольма. Собравшиеся были растеряны.

Из кареты вышла сама старая баронесса и вся ее семья. Приветливый молодой доктор… И патриарх с Липовой аллеи со своими домочадцами. Все здоровались с ними, не зная, что делать дальше.

Почти одновременно подъехала карета с южной стороны. Это был хозяин Элистранда со своей знатной супругой, маркграфиней, и их приемная дочь Эли.

Что все это значило?

Маттиас приветливо кивнул Хильде и подошел к дрогам. За ним последовали Таральд, Андреас и Бранд.

Юля Ночного человека подняли и понесли к церковным воротам два барона и два хозяина Липовой аллеи. За гробом шла Хильда вместе с баронессами Мейден, старшей и младшей, маркграфиня из Элистранда и ее муж, а также Эли с самым уважаемым в округе человеком, Аре Линдом из рода Людей Льда, и его невесткой Матильдой дочерью Никласа.

На кладбище и в окрестностях воцарилась торжественная тишина. Тяжело пробил колокол.

Когда же к жителям деревни, явившимся сюда, чтобы взглянуть на дочь палача и выразить свое мнение о ней и об ее отце, вернулось, наконец, самообладание, они поняли, что не могут больше так стоять и смотреть по сторонам. И в то же время им не хотелось ничего упускать – и они, один за другим, потащились в церковь. Так что на похоронах Юля Ночного человека собралось на редкость много людей. И никто не сказал плохого слова – ни на кладбище, ни по дороге домой.

А Хильда стояла возле отцовской могилы, чувствуя, как по щекам бегут слезы. Осторожно подняв глаза, она увидела Андреаса Линда из рода Людей Льда, стоящего на противоположной стороне могилы. Он стоял с молоденькой девушкой из Элистранда и, встретив взгляд Хильды, подбадривающе улыбнулся ей. И Хильда тут же забыла свою печаль – она вся переполнилась ликующей радостью. Он пришел, чтобы отдать дань уважения ее отцу, чтобы утешить и поддержать ее. Все они понимали, что человеческая жизнь, какой бы жалкой она не казалась, достойна уважения.

Кошмар превратился в торжество. Но ей не приходило в голову, что все они явились сюда не ради ее отца. Хильда была невысокого мнения о самой себе. В этот день, который стал последним земным днем ее отца, она ничего не значила в своих собственных глазах.

Когда же все разошлись и она собралась уже отправиться в Элистранд с господином Калебом и маркграфиней, все по очереди подошли к ней, стоящей возле кареты, и выразили свое сочувствие и скорбь: жители деревни и господа. И Хильда делала реверансы и благодарила всех, сожалея о том, что не устроила поминок, она ведь не ожидала, что…

Они поняли. Когда к ней подошел Андреас и крепко пожал ей руку, глаза ее засияли, и в свое «спасибо» она попыталась вложить все чувства, которые испытывала к нему.

У каждого нашлись для нее приветливые слова. Старая баронесса посоветовала ей хорошенько отдохнуть пару дней, а доктор Мейден сказал, что уже думал о том, чтобы предложить ей поработать его помощницей, но потом решил, что его работа тяжелая и что ей будет лучше и спокойнее в Элистранде.

А Хильда благодарила и благодарила всех, и из глаз ее непрерывно текли слезы облегчения. Маттиас Мейден предусмотрительно дал ей носовой платок.

Но вот все закончилось, она села в карету рядом с хорошенькой Эли, с которой ей еще не доводилось разговаривать, но которую уже хотелось полюбить.

6

Элистранд показался Хильде совершенно фантастическим местом. Высокие, новые здания, приветливые люди, дети, уже испытавшие много трудностей в жизни и вдруг попавшие сюда, на зеленые лужайки на берегу моря…

Неподалеку от усадьбы Гростенсхольм находилась раньше заброшенная ферма – и Александр купил у Таральда это прекрасное побережье и построил на нем дом для своей дочери и ее мужа. Разумеется, своими руками он ничего не делал: семья Паладинов была достаточно богатой, чтобы на них работали другие. Но все здесь было построено согласно пожеланиям Габриэллы и Калеба.

Главным для Хильды было то, что она живет здесь не из милости. Ей предстояло работать – и работа эта была нелегкой, занимающей весь день. Она чувствовала, что в ней нуждаются, что она здесь ко двору, – и это было прекрасное чувство. Конечно, ей было чем заняться и в отцовском доме, но та работа была безрадостной, за нее никто не благодарил и не хвалил.

Здесь никто не ругал ее, если она с непривычки делала что-то не так. Здесь проявились, наконец, многие скрытые таланты Хильды: ее дар обустраивать все вокруг себя, делать все красивым, если не сказать – художественным.

В одну из первых ночей ей приснилось, что отец жив, что она пришла домой и принялась за дело, заранее сгорбившись в ожидании его упреков и ругани.

Она проснулась в холодном поту.

– Благодарю тебя, Господи, что это был всего лишь сон, – с облегчением прошептала она.

И тут ей стало страшно: она не понимала раньше, что так сильно не любит отца, что его смерть может стать для нее облегчением.

Они с Эли работали вместе, им было поручено днем присматривать за детьми. Подружиться с Эли было не трудно: она была такой мягкой, простой, радующейся всякому вниманию к себе. Стоило с ней кому-то заговорить, и она расцветала. Хильда была более зрелой, более серьезной, и они прекрасно ладили. Эли радовалась тому, что разделяет свои обязанности именно с Хильдой – и это, в свою очередь, радовало Хильду. Слова Эли, в смысл которых она пока не вдавалась, радовали ее.

Однажды, сидя на лужайке и делая букетики из цветов, Хильда догадалась, что Эли влюблена.

– Ты любишь кого-то? – удивилась Хильда, считавшая, что Эли еще слишком молода для этого.

– О, да, – шепнула ей Эли. – И это совершенно безумная влюбленность. Я не осмеливаюсь рассказать об этом отцу и матери, они упадут в обморок. Но как это прекрасно! И я верю, что нравлюсь ему! Он проявляет ко мне такой интерес, а это о чем-то говорит, не так ли?

Взгляд Хильды стал мечтательным.

– А ты была когда-нибудь влюблена? – пылко спросила Эли.

– Я сейчас влюблена, – ответила Хильда. – Впервые в жизни. Но я не могу рассказывать об этом даже тебе.

– Почему же?

– Разве ты не понимаешь? Никто не хочет иметь со мной дело, я давно знаю об этом, я же дочь помощника палача. Так что я предпочитаю об этом молчать – я должна прожить свою жизнь в одиночестве. Но мечты есть и у меня, этого у меня никто не может отнять. И тоска…

– Ах, да, тоска! – вздохнула Эли, устремив взгляд на море. – Эта тоска так прекрасна, так печальна, тебе не кажется?

– Да. И так горька.

– Ты думаешь? Мне кажется, что тосковать так чудесно! Когда у человека есть, о ком тосковать, он ощущает в себе столько красоты! Осуществление желаемого, в некотором смысле, не так прекрасно.

Хильда улыбнулась.

– Все зависит от того, о чем тоскуешь.

– Да, это уж точно, – согласилась Эли, – лично я тоскую о многих вещах…

– А я тоскую о людях…

– Нет, я не то хотела сказать, – испуганно прошептала Эли. – Но ты узнаешь обо всем первая, если он признается мне в любви.

Эта юная девушка выражалась так высокопарно! Такова Эли, подвижная, чувственная, отзывчивая. Габриэлла и Калеб были очень довольны ею и не жалели о том, что удочерили ее. Она стала в их жизни чем-то вроде солнца, вокруг которого вращались все их мысли. Иногда, если кто-то говорил об их приемной дочери, они не сразу понимали, кого имеют в виду. Эли настолько вписывалась в их жизнь, что была для них как собственный ребенок.

Андреас приходил почти каждый день, но Хильда не смела питать какие-либо надежды. Она трепетала от страха, что кто-то заметит ее чувство и не верила, что можно снизойти до нее. Но что означали его частые посещения? Габриэлла шутила и многозначительно болтала с ним о вещах весьма пикантных, а он возбужденно хохотал, краснея при этом.

Однажды он подошел в доме к Хильде и негромко произнес:

– Церковный служка распускает в деревне слухи о том, что в амбаре за тобой охотился оборотень.

Он сказал это так прямолинейно, что она растерялась. Все время, пока жила в Элистранде, она старалась вытравить из себя это воспоминание.

Хильда посмотрела ему в глаза – он стоял так близко, что ей чуть не стало дурно.

– Я не знаю, что это было, господин Андреас. Но я подобрала клок шерсти, застрявший на стене хлева. Принести?

– Конечно! И поскорее!

Она со всех ног бросилась в свою комнату. Только бы не заставить его ждать! А то он еще уйдет!

Когда она вернулась, он разговаривал с Эли. Как приветлив он был со всеми! Хильда протянула ему кусок серого, жесткого меха.

– Калеб! – крикнул он.

Мужчины подошли к окну, чтобы получше рассмотреть мех. Эли и Хильда стояли рядом. Эли бросала на нее лучистые взгляды, словно обе были заговорщицами. Откуда было знать Эли, что Хильда влюблена в Андреаса? По ее замкнутому виду этого нельзя было понять. Нет, Эли об этом не догадывалась!

– Я слышал, что Габриэлла очень довольна тобой, Хильда, – сказал Андреас с улыбкой. – Ты принесла им колоссальное облегчение!

– Спасибо, – поклонилась она. – Но что же…

– И мне, и Эли тоже, – добавил Калеб. – Ты нашла подход к детям.

– А ты ведь сначала боялась их, не так ли? – спросил Андреас.

– Да, пока не увидела их. У меня не было никакого опыта общения с детьми. Но эти дети славные.

– Это настоящие маленькие бестии, если говорить честно, – признался Калеб. – Но, как мне кажется, в них начинают появляться человеческие черты. Когда они только прибыли сюда, они считали всех взрослых своими врагами, считали, что человек должен воровать и обманывать, чтобы как-то прожить. У маленького Йонаса был при себе нож, которым он пытался колоть каждого, кто перечил ему.

– Неужели так было? – изумленно спросила Хильда. – В таком случае, вы проделали огромную работу.

– Мы тоже так думаем. А после твоего прихода они стали почти ангелами. Впрочем, надо признать, ангелами с рожками.

Хильда разрумянилась от радости. С Габриэллой она общалась мало, маркграфиня занималась духовным воспитанием детей. Но Хильде очень нравилась эта стройная, худощавая дама с прекрасным лицом и нежными руками. Калеб же взял на себя ведение хозяйства и детьми не занимался – просто они видели в нем отца, у которого можно попросить при случае покататься на лошади.

– Ну, мне пора уходить, – сказал Андреас. – Отец сердится на меня из-за того, что уделяю слишком много времени четырем умершим женщинам.

Хильда почувствовала укор совести: она сама мало думала об умершем. Но в последнее время в жизни ее произошло столько событий, что мозг ее не мог переварить все сразу.

– И что… что-нибудь прояснилось? – запинаясь, произнесла она. – Вы узнали, кто это?

– Нет. Вариант с Лизой Густава оказался слишком тупиковым. Она прислала письмо, в котором сообщает, что работает в Эстфольде.

– Значит, они так и остались неопознанными?

– Да. И этот суеверный судья испортил все дело, распорядившись сжечь их.

Ему не терпелось поскорее уйти, и она не смела задерживать его. С грустью смотрела она, как он уезжает из Элистранда.

Однако о клочке шкуры они ничего не говорили. Она заметила, что они избегают разговора об этом, постоянно говоря о других вещах.

Значит, это был волчий мех!

Она-то надеялась, что этот мех – козий. Хотя как мог зайти туда козел? И козий мех более пушистый.

Ее охватил страх, если бы могильщик не подошел вовремя… Что стало бы тогда с Хильдой дочерью Юля?

Маттиас Мейден забегал каждый день, чтобы взглянуть на детей, и всегда находил пару ласковых слов для Хильды. Она сполна оценила его дружелюбие, и всякий раз, поговорив с ним, испытывала радость и умиротворение. Этот доктор был действительно прекрасным человеком. Странно, что он все еще не женат!

Приближалось полнолуние.

Деревенские женщины со страхом смотрели на холодную, почти круглую луну. По вечерам она посылали мужчин в хлев, запрещали детям выходить из дома. Деревню охватил массовых психоз: оборотень мог наброситься на любого.

Хильда частенько посматривала в сторону своего покинутого дома. Из Элистранда его не было видно, но она знала, что он находится за холмами, покрытыми лесом. Она прожила там всю свою жизнь и нигде больше не бывала, разве что ходила за ягодой в лес. Теперь этот дом казался ей таким чужим, таким бесконечно далеким! Ей совершенно не хотелось возвращаться туда. Но однажды ей все же придется туда вернуться, когда служба закончится, – и сама мысль об этом была ей нестерпима.

Ее корова превосходно чувствовала себя в Элистранде среди себе подобных, могла теперь мычать в ответ на мычанье других, пережевывая жвачку бок о бок с соседями. Корова ее процветала! Куры тоже – после краткого периода недоверия – были приняты в курятнике. При них теперь был петух – какое блаженство! Куда хуже пришлось коту. Он не привык к переменам, то и дело направлялся в сторону леса, и Хильде приходилось перехватывать его на полпути.

Но на этот раз кот сбежал.

Вечером, когда пришел Андреас, она рассказала ему про кота.

– Я не могу пойти туда, – пояснила она, – пока не кончится полнолуние.

– Да, ты права. Если хочешь, я могу свозить тебя туда.

Она пылко подалась к нему – и он, увидев это, сразу все понял. «О, дорогая Хильда, – подумал он. – Нет, нет!»

– Спасибо, – прошептала она, сверкая глазами. – Но я не смею отнимать у вас время! Думаю, будет лучше, если кот убедится в том, что там больше никто не живет. Возможно, он вернется назад.

– А его не съест лиса?

– Это кота-то? Он сам все время гонялся за лисами. Но если он не вернется… Могу ли я тогда согласиться на ваше предложение?

– Конечно, – озабоченно улыбнулся он.

Хильда уже пожалела, что ответила ему отказом. Вместо того, чтобы воспользоваться такой редкой возможностью побыть с ним наедине, она смутилась и отказалась.

Чтобы как-то сгладить свой промах, она принялась рассказывать о том, как ей хорошо живется в Элистранде.

– Я не привыкла к такому приветливому окружению, – доверительно сказала она ему. – Собственно говоря, я боюсь людей, но этот страх начинает теперь проходить. Знаете, когда я жила в горах одна, у меня был выдуманный мною друг, с которым я постоянно разговаривала. Я до сих пор не знаю, кто это был, мужчина или женщина. Возможно, это был какой-то ангел, ведь ангелы бесполы, не так ли? С ним я говорила о всех своих бедах, хотя, в сущности, я говорила сама с собой, но это слышали только кот и корова.

Как много она болтает! Но она не могла остановиться.

– Я была настроена прожить всю жизнь в одиночестве, никогда не выходить замуж. Вот почему я так рада, что нашла здесь друзей, хотя я прекрасно понимаю, кто я, и не рассчитываю на то, что кто-то возьмет меня в жены, потому что…

Андреас заметил, что она стала повторяться. Он казался себе бесконечно виноватым перед ней. Чем он мог ей помочь? Так, чтобы его правильно поняли. Положив руку ей на плечо, он сказал:

– Мы все любим тебя, Хильда, и надеемся, что ты пробудешь у нас еще долго. Я приеду завтра, тогда и решим, как быть с котом.

Хильда кивнула. Несмотря на теплоту его слов, ее словно окатило холодной водой. Она так много болтала, что ему пришлось прервать ее, чтобы иметь возможность вернуться к своим делам. Она злоупотребила его добротой. Ах, какой позор! Неужели она своей болтливостью оттолкнула его?

Андреас вскочил на коня, со вздохом уселся в седле. Он еще не видел Эли, но ему необходимо было уехать, чтобы все обдумать.

Что же он должен теперь делать? Когда он подтолкнул на это Хильду? Впрочем, нет, когда человек делает выбор, его никто не толкает на это. Достаточно было того, что он приходил сюда так часто. Ведь он пытался скрыть от всех свою влюбленность в Эли, старался, чтобы никто ничего не понял. И это ввело в заблуждение бедную, милую Хильду! О, какое горе он причинил ей!

Она пыталась убедить его в том, что ни на что не надеется. Но Андреас, догадавшись, какие муки любви она переживает, понимал, что именно надежда и не дает угаснуть пламени любви.

Как ему следует поступить, чтобы не ранить ее? Она должна как можно скорее понять, кому принадлежит его сердце. Он стал замечать, что Эли не уверена до конца в его интересе к ней. В ее глазах бывал такой же блеск, какой был только что в глазах Хильды.

Ах, сплошные мучения!

И это у него, который никогда не ухаживал ни за одной девушкой! А тут сразу две на его шею! И к тому же одной он отдает предпочтение!

И он поскакал не домой, а прямиком в Гростенсхольм.

Маттиас был дома, и Андреас попросил его переговорить с ним наедине. У него уже появился план спасения достоинства Хильды.

Без всяких предисловий он изложил суть дела.

Маттиас изумленно уставился на него.

– Эли? А не слишком ли она молода для тебя?

– Мне так не кажется, – еле слышно ответил Андреас. – Ей уже шестнадцать.

– Да, конечно, ты прав. Я все еще думаю о ней как о ребенке. Да, с Хильдой плохи дела.

Маттиас подошел к письменному столу и сел за него, словно собираясь что-то предпринять.

– Не мог бы ты помочь мне в этом? – спросил Андреас. – Сделать вид, что она тебе нравится – не так, чтобы очень, естественно, а так, чтобы удар не был слишком сильным, когда она поймет мои отношения с Эли. То есть, чтобы она не чувствовала себя никому не нужной.

Маттиас долго молчал.

– Значит, мне нужно стать нежеланным заместителем? Ты это имеешь в виду? – наконец сказал он.

– Нет, нет, зачем же так резко! Только, чтобы она не чувствовала себя совершенно одинокой и покинутой…

– И бросилась в мои утешительные объятия?

До Андреаса наконец дошло, насколько чудовищно его предложение.

– Прости, я сказал это, не подумав. Это никуда не годное решение, оскорбительное для вас обоих. Я совершенно потерял голову и вижу все со своей колокольни. Давай забудем об этом!

Лицо Маттиаса, обычно добродушное, казалось теперь утомленным.

– Нет, мне придется сделать то, о чем ты сказал. Я очень ценю Хильду и не хочу, чтобы она страдала. Иначе мы с тобой не сможем смотреть ей в глаза.

Андреас сжал его руку.

– Спасибо, дружище, спасибо! Я, в свою очередь, постараюсь сделать все как можно более безболезненно для нее. Она такая славная девушка!

– Да, – тихо сказал Маттиас, – это так.

На следующее утро Хильда сидела на берегу моря и следила за тем, чтобы дети не баловались в воде. Они шумно играли – две девочки и три мальчика. За день до этого им был сделан выговор за то, что мальчишки вместе со старшей девочкой тайком зашли в амбар, чтобы посмотреть, что у нее под платьем. Это был весьма напряженный момент, поскольку никто толкам не знал, как объяснить детям неправильность их поведения. В конце концов Калебу удалось это сделать с помощью резких слов и затасканных формулировок о грехе и женском достоинстве.