Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-3". Цикл Люди льда". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Маргит Сандему

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 292 страниц)

Рывком он выпрямился и словно стал прислушиваться к себе.

– Что это?

– Ты помнишь, когда я вошел в вашу кухню, чтобы попытаться спасти Суль от чумы?

– Да. Я помню, что вы помедлили мгновение. Вы сказали «но»… и прервали самого себя.

– Именно тогда, понимаешь ли, у меня возникло странное ощущение. Что мне не следует спасать ее. Теперь понятно, почему. Она была одной из избранных. Тогда я этого не знал, но мне словно кто-то говорил, что ее не следует спасать. Ну, то, что она существует, не важно – в любом случае я никогда не возьму себе женщину…

Силье сидела молча и боролась со слезами. Он заметил, как всегда, что она расстроена. Но на этот раз он стал раздраженным. Правда, таким он был в той или иной степени все время, как она пришла. Он снова вскочил.

– Для меня никогда не было трудным избегать женщин, – сказал он, – раньше… Вода кипит.

Сначала она не поняла, что он говорит о двух разных вещах. Потом она увидела, что вода в котелке кипела и что это, видимо, уже продолжалось довольно долго. Она поднялась и открыла сундучок с едой. Она гордилась тем, что могла выставить на стол всю эту вкусную снедь, и радовалась тому, что его глаза следили за ее движениями. Так чудесно отплатить хоть чем-то за все то, что он для нее сделал! Но в то же время она чувствовала, что его настроение опять стало меняться. Она бросила на него вопросительный взгляд.

– Я должен был бы уехать давно, – сказал он взволнованно и швырнул на стол несколько деревянных ложек. – Не понимаю, почему я этого не сделал.

– Я рада тому, что вы с этим задержались, – сказала Силье. – Зная, что вы есть, я чувствовала себя более уверенной. Вы защищали меня с детьми. Вы не злой.

– Вот как, и снова «Вы»… – пробормотал он.

– Извини, я забыла…

– Ты говоришь, что я не злой. И все-таки все боятся меня.

– Разве не хорошо чувствовать уважение? – Она пыталась засмеяться, но смех застрял у нее в горле.

– Они верят в то, что я дух, которому триста лет, Силье! А я только обычный живой человек с той же тоской по другим людям, как все другие – с той лишь разницей, что у меня есть кое-какие особые качества, о которых я никогда не просил.

Он увидел в глазах Силье такое понимание, что должен был отвернуться.

– А все это с травами – ты этому учился, не правда ли? – спросила она.

– Это то, что Люди Льда получают с молоком матери. Которого я, впрочем, никогда не пил. Как они могут верить, что я призрак? Я почти рад тому, что стал причиной смерти матери при своем рождении – так она, во всяком случае, избавилась от того, чтобы видеть произведенное на свет чудовище.

– Тенгель! – взмолилась она.

Он помолчал.

– Видишь ли, Силье, есть еще причина… – Он отошел к шкафу в углу и повернулся к ней спиной. – Причина того, что я должен жить один. Ты видела мои плечи, не правда ли?

– Да, – тихо ответила она. – Это телесное повреждение?

– Нет, никакого повреждения. Я таким родился. Это то, что отняло жизнь у моей матери. Она истекла кровью при родах.

– О, – Силье издала звук-стон, полный такого сочувствия, на какое только она была способна.

– Да. И я не хочу, чтобы это случилось… с другой женщиной, – быстро закончил он.

– Ты имеешь в виду, что это может стать наследственным?

– Да. О таком никогда не знаешь заранее.

Он подошел к столу и продолжил накрывать. В конце концов, стол получился великолепным.

– Наш рождественский обед, – улыбнулась Силье с комом в горле.

Они сели друг против друга за грубо сколоченный стол. Тенгель, избегавший смотреть на нее, налил самогона Бенедикта. Она мешкала выпить.

– Я никогда не пробовала такой крепкий напиток.

– Сейчас Рождество, Силье. И тебе совсем не надо меня бояться, ты же теперь это знаешь.

– Я это знаю. Но я думала не о тебе. Обо мне са…

Она испуганно замолчала. Он отодвинул от себя пирог.

– Ты действительно странная девушка. Смесь почти преувеличенного целомудрия, очень сильной чувственности и необычайной смелости. Я не знаю, кто ты на самом деле.

Силье немного подумала. От слов о чувственности ей стало жарко, но она не осмелилась об этом расспрашивать.

– Мне так бы хотелось поговорить с кем-то – обо мне самой. Практически мне не с кем было об этом поговорить. С господином Бенедиктом легко, но он болтает только об искусстве и о себе…

Тенгель улыбнулся впервые с тех пор, как она сюда пришла. Может быть, его смягчила атмосфера некоторой торжественности за столом.

– Ты можешь поговорить со мной.

Она опустила глаза.

– Если вы… можете теперь меня слушать.

– Прошу тебя говорить.

Она чувствовала, что он действительно этого хочет. Немного подумав, она сказала:

– Думаю, что это связано таким образом. Я воспитана так, чтобы быть скромной, почти робкой. Отец был очень строгим, а мать религиозной. Она осуждала все, что имело отношение к любви и к тому, что вы упомянули.

– Эротику?

– Да, именно, – быстро пробормотала она. – Все было так грешно, так грешно! Это прочно отложилось во мне. Дома, когда мы жили в поместье, ко мне несколько раз приставали мужчины, и я убегала, испытывая испуг и почти отвращение, прежде, чем они успевали дотронуться до меня. Но вот я осталась одна после того, как все родственники умерли в это ужасное время. Я никогда не позволяю себе вспоминать об этом, иначе я сломаюсь…

Она перевела дыхание и попыталась снова нащупать нить рассказа. Тенгель сидел неподвижно, положив локти на стол и держа кружку в руке. Теперь он пристально рассматривал Силье и даже забыл о кружке.

– Когда мне пришлось отправиться скитаться, то ко мне часто приставали, особенно в Тронхейме. Мне же было негде жить, и я ночевала под воротами и в других подобных местах. Тогда я и научилась защищать себя. Я еще девственница, ты не должен думать что-то другое.

Он очнулся и сделал глоток.

– Я и не думаю, – пробормотал он и налил себе еще.

– Я научилась быть твердой, – продолжала она, – хотя вначале это было совсем не легко, так как твердость не в моем характере. Смелость, которую ты видишь во мне, смелые выражения – это отпечаток того времени. Потому что я видела и слышала еще кое-что похуже. Моя застенчивость и все то мерзкое, что я пережила, соединились во мне и получилась смесь. Но так… нет, сейчас я больше не могу.

– И все-таки сейчас будет важное.

– Нет, я не могу. Он разозлился.

– Ты сказала, что доверяешь мне.

– Сегодня ты не очень поощрял это доверие, – сказала она, склонив голову.

– Я хочу слушать, – сказал он проникновенно. – Твои слова попадут в надежное место.

В хижине было теперь жарко. Или это она сама горела? Нет, это было что-то другое, очень сильное, что шло не от нее. Или, по крайней мере, лишь от части.

– Но это так трудно, Тенгель. Это касается… эротического.

– Да, я понял.

– Как это… пробудилось. Я не подозревала, что я… имею такие… наклонности.

Его глаза горели, словно узкие полоски огня. Под высокими скулами залегли такие глубокие тени, что щеки казались провалившимися. Он поднял верхнюю губу и обнажил на мгновение зубы, точно зверь, которого дразнили.

– Лучше всего оставить это несказанным, – произнесла она.

– Кто-то оказывал на тебя давление? Пытался лечь с тобой в постель? Так, что возбудил тебя?

– Нет, нет! – закричала она испуганно. – Нет, это был ты, и ты знаешь это очень хорошо.

Теперь это было сказано. Она слишком поздно обнаружила, что попала в ловушку. Если бы она могла провалиться сквозь землю! Она поборола детское желание спрятаться под стол.

В комнате стояла мучительная долгая тишина. Затем он ей что-то протянул. Это была кружка, насколько она могла разглядеть. Тенгель заставил ее выпить самогона. Она чихала и кашляла, но питье согрело ее. Она заметила, что его рука дрожала, когда он держал кружку.

– На коне? – спросил он тихо.

Силье изумленно посмотрела на него.

– Почему ты так думаешь?

– Ты не могла сидеть спокойно.

Она чувствовала себя больной от стыда, но покачала головой.

– Задолго до этого.

– Да, та фигура в церкви… – сказал он задумчиво.

– Не говори об этом! – сказала она с горячностью и начала плакать. – Я видела сны. Два отвратительных сновидения – но ты не заставишь меня рассказать о них! Этого ты хотел? Сначала пристыдить меня за то, что я пришла, а затем так беспощадно унижать?

Он сделал такой сильный выдох, что она поняла, он долго его сдерживал.

– Ты не должна чувствовать себя униженной, Силье. Я этого не хотел. Я вел себя эгоистично, теперь я это понимаю, но в моем одиночестве я нуждался услышать… Это непривычно и для меня, так что я обошелся с тобой дурно без умысла. Спасибо за то, что пришла. Я провожу тебя вниз по лесу.

– Но мы еще не поели!

Он уже поднялся.

– Лучше, если ты пойдешь домой сейчас, сразу!

Она посмотрела на его лицо, словно застывшее от усилий держать себя в руках и почувствовала, как радость разлилась по ее телу. Она поняла.

– Спасибо, – сказала она растерянно.

Они вышли вместе и удивились яркому дневному свету.

Они шли вниз, ничего не говоря. Силье украдкой бросала взгляд на фигуру рядом. Из-за широких плеч он казался почти непропорционально узким в бедрах. На нем не было шубы, только короткая куртка с поясом. У него было огорченное выражение лица. Она хотела попытаться переключить его мысли на что-то другое.

– Тенгель, какая у тебя, собственно, связь с Хеммингом Фогдеубийцей?

– Хеммингом? Ты это не поняла? Он тоже из Людей Льда.

– Он тоже? Но вы так не похожи.

– Он не из рода Тенгеля Злого. Ты знаешь, сначала у нас было много семей. Семья Хемминга никогда не хотела смешиваться с нашей. Они брали себе мужей или жен со стороны или из так называемых чистых родов среди Людей Льда.

– Ты как-то сказал, что он ценен для вас. Тогда я подумала, что он принадлежит к мятежникам. И ты тоже.

– Хемминг – сын вождя Людей Льда. Ты понимаешь, у нас есть такой в нашем маленьком государстве.

– Я думала, что вождь – ты.

– Потомок Тенгеля никогда не станет вождем, для этого мы слишком нерасчетливы. Когда я отправился искать мою сестру, я одновременно получил задание от отца Хемминга разыскать его.

– Так, значит, ты имел в виду Людей Льда, когда сказал, что Хемминг мог выдать вас всех?

– Это тоже. Чтобы спасти свою собственную жизнь, он мог выдать все повстанческое движение и в придачу тайные дороги в страну Людей Льда.

– Он боялся тебя.

– Естественно. Он не чувствует себя уверенным предо мной. Думает, что у меня есть сила, чтобы вредить ему, а я делаю так, чтобы он верил.

– Ты это можешь?

– Я не желаю это обнаруживать.

– Но есть ли у него вообще какие-то причины верить в это? Это же очень странно! – вырвалось у нее.

– Ты не видела других в моем роду, – произнес он подавленно. – Тогда бы ты так не говорила.

Силье только безнадежно затрясла головой.

– Но скажи мне… как ты, так и Хемминг… кажется, что вы образованы. У тебя такой большой запас слов. С чем это связано?

– Примерно так, как у тебя, – он криво улыбнулся. – Я получил образование через вторые руки.

– Откуда ты знаешь про меня?

– От Бенедикта.

Силье стиснула зубы.

– Что наговорил этот болтун?

– Он болтал и о тебе, да, – признался Тенгель.

– А ты слушал?

На это он не ответил.

– Ладно. Как же ты получил образование?

Кажется, что у Тенгеля появилось желание рассказывать. Ей пришло в голову, что он мог разговаривать лишь с немногими.

– Один из наших мужчин уехал примерно пятьдесят лет тому назад и учился в Тронхейме. Он был очень умен. Когда он состарился, то вернулся назад, и с тех пор у нас было что-то вроде школы. Я многому научился лично у него, так как он считал, что у меня хорошие задатки.

– Я в этом уверена.

– И Хемминг тоже, конечно, обучался, ведь он сын вождя. Правда, он учился у учеников старика, сам старик умер. Но, само собой разумеется, не все среди Людей Льда заинтересованы в таких знаниях.

– Сколько тебе, собственно, лет?

Сердце Силье стучало. Его возраст давно занимал ее.

– Это имеет какое-то значение?

– Может быть, нет. Но я часто пыталась узнать. Так трудно угадать.

– Мне… Да, действительно, знаю ли я. Я полагаю, мне между тридцатью двумя и тридцатью пятью годами. Вероятно, тридцать два, может быть, тридцать три года.

– А мне исполнилось теперь семнадцать, – поспешила сказать Силье.

Он отвернулся, чтобы она не могла видеть его лица.

Вскоре они дошли до лесной опушки. Они остановились и стали смотреть на селение внизу. Им словно не хотелось сразу уходить.

– Силье, теперь я должен вернуться к моему народу…

– Нет, ты не должен уезжать! – она сказала это прежде, чем подумала.

Теперь она была готова откусить себе язык.

– Я должен. Я отсутствовал слишком долго. Когда наступает весенний паводок, все дороги туда закрываются. Я должен быть там до этого. Ты послушай, я думал о Бенедикте. Может быть, ты все-таки выйдешь за него замуж? Он тебе нравится, ты и дети имели бы спокойную жизнь. И я мог бы чувствовать себя спокойным за вас. Он старый, он не стал бы требовать от тебя того, чего ты… не можешь выполнить.

– Но именно это он и сделал! – сказала она в отчаянии.

– Что?

– Он прекрасный человек, когда трезв. Но он был пьян и пытался…

– Попасть в твою постель?

– Да, – ответила она, сгорая от стыда.

Тенгель так крепко взял себя за ремень, что суставы на руке побелели. Он стоял и смотрел вниз на хутор.

– Тенгель, я сделаю все, чтобы такое не повторилось, – сказала она боязливо. – И господин Бенедикт ничего не знает, он все забыл. Он был ужасно пьян тогда. Но я… не могу выйти за него замуж.

– Да, ты не можешь, – сказал он энергично. – И эта женщина, которая приехала… и Суль, моя маленькая племянница… Я бы остался. Но я должен теперь уехать. Присматривай хорошенько за Суль вместо меня, Силье! Ей лучше быть у вас, чем у меня, если можешь оставь ее у себя. Если ты хочешь.

Силье кивнула.

– Спасибо, – сказал он просто. – К осени я вернусь, чтобы навестить вас.

– До осени так далеко. – Ее голос был жалобным.

– Ты в надежном месте – на хуторе Бенедикта. Он поставит ее на место, увидишь. Бенедикт всегда был сам себе господин.

– Ты ведь уедешь не сразу?

– Я останусь ненадолго посмотреть, как будут складываться отношения с этой женщиной. Я немного беспокоюсь за то, что она будет делать с Суль… и Дагом. Значит, я задержусь еще на несколько дней.

– Могу я придти и…

– Нет, ты не можешь. Достаточно уже того, что ты приходила сегодня.

На снегу, где они стояли, осталось вытоптанное пятно. Силье смущенно поддевала снег ногой. Она начинала мерзнуть, но не хотела уходить. Еще нет.

– Силье, – сказал он тихо, не глядя на нее. – Эти сновидения были такими отвратительными, как ты сказала?

Стало совсем тихо.

– Но отвечай же! – нетерпеливо закричал он.

– Я трясу головой, – пробормотала Силье.

Он повернулся и взглянул на опущенное, зардевшееся от смущения лицо.

– Я, глупец, видно, этого не слышу, – засмеялся он, и ей послышалась радость в его голосе. Но это была, вероятно, только насмешка.

Не коснувшись его, даже не попрощавшись, она побежала, прыгая через сугробы. Лишь когда она спустилась на луг, то обернулась. Он все еще стоял, сильный и неподвижный, словно языческая фигура.

На мгновенье она подняла руку, чтобы помахать, и он сделал то же самое. Они долго стояли и смотрели друг на друга. Затем она круто повернулась и побежала домой.

9

Жизнь на хуторе становилась все более невыносимой. Во время Рождества Абелона усердно общалась с соседями. Тогда и выяснилось, что маленькие дети были, возможно, не крещены.

– Крещение Силье! – кричала Абелона Бенедикту. – Ты полагаешь, что это чего-то стоит? Эта беспризорница! Подумать только, осмелиться совершить такое священнодействие? А мои бедные дети жили под одной крышей с двумя некрещеными!

– Они не выглядят несчастными, – сухо заметил Бенедикт, стрельнув глазами в сторону двух откормленных подростков.

Абелона зажмурила глаза.

– Ты отлично знаешь, дорогой родственник, что количество чертей два триллиона шестьсот шестьдесят пять биллионов восемьсот шестьдесят шесть миллионов семьсот сорок шесть тысяч шестьсот шестьдесят четыре. Подумай-ка…

– И ты в состоянии все время хранить эти цифры в голове? Ты их считаешь каждый день в укромных уголках? А что, если ты кого-то не посчитала? Или посчитала одного два раза?

Но Абелона не давала сбить себя с толку.

– Представь себе, как много их свободно проникает сюда на хутор через этих двух детей! Они могут быть везде, они могут…

– Не устраивай истерики, от этого у тебя лицо становится красным.

– Обоих детей надо отсюда удалить! Немедленно.

– Никогда в жизни! – сказал Бенедикт, угрожающе встав перед нею. – Маленькая девочка была крещена, по всей видимости, уже давно.

– Мы об этом ничего не знаем. Она была найдена на улице, не так ли? По-видимому, вместе с разгульной женщиной?

Силье вспомнила сестру Тенгеля и стала взволнованно возражать.

– Ты молчи! – оборвала ее Абелона. – Все знают, чего ты ищешь. Итак, они должны быть крещены здесь, на месте.

– У нас еще нет нового пастора, – возразила Мари.

– Мы пригласим его из соседнего прихода. Ах, Боже мой, не представляю себе, как вы могли здесь так прожигать свою жизнь, пока не появилась я! Я знаю, что семья Беккемарк ждет визита пастора сегодня. Пастор приглашен к умирающему старику. Пусть работник сходит туда и приведет пастора.

Так и было сделано. Дети были приодеты. Даг был завернут в шаль с золотыми нитями, при виде которой завистливая Абелона вытаращила глаза. Маленькая Суль очень гордилась красивым платьем, которое выткала и вышила Грета. Никто не мог бы сказать, что крещение не удалось. Они так красиво украсили большую комнату – белыми скатертями и стеариновыми свечами, а лучший серебряный кубок послужил купелью. Но Даг все время кричал, а Суль пыталась спрятаться, вопя от страха. Не удивительно, подумала Силье, потому что священник выглядел довольно устрашающе со своим холодным достоинством и черным одеянием. Но им удалось выманить девочку, так что священник смог вылить на нее немного воды и окрестить ее именем Суль Ангелика. Это Силье настояла на том, чтобы девочка имела два имени, а поскольку имя Ангелика было таким красивым и христианским, то все на это согласились. Конечно, Силье не проронила ни слова о том, что девочка была из рода Людей Льда. Силье считала, что Даг тоже должен получить два имени, поскольку на рубашке, в которой она его нашла, были изображены две буквы. Она дала ему самое благородное имя, какое только могла вспомнить – Кристиан.

Самое худшее случилось, однако, когда Суль выводили из комнаты, где ее крестили. Чистым и громким голосом она выпалила:

– Священник-черт плеснул мне на голову воды!

К счастью священник был слишком занят плачущим Дагом, и высказывание Суль слышали только Силье, Бенедикт и Мари. Мари была потрясена.

– Это ужасный парень, – пробормотала она. – Суль во всем ему подражает.

Силье тоже была испугана. Только Бенедикт с трудом сохранял серьезный вид.

Теперь дети были отданы под защиту церкви, и Абелона могла спокойно вздохнуть. Никакие черти не будут больше прятаться под кроватями.

Но из-за этого легче в доме с Абелоной не стало. Все на хуторе знали, что она искала любой возможности расквитаться с Силье и детьми. Сын Абелоны подтвердил это. Он сидел как-то в парадной комнате и потребовал принести ему еще пива. Силье подошла с кувшином и стала наливать ему. Он нарезал большими ломтями рождественский окорок и насмешливо глядел на Силье, так что смешавшись, она пролила несколько капель. Он сразу заорал:

– Смотреть надо, неряха! Может, ты хочешь испортить мой стол?

– Извините, – пробормотала Силье, пытаясь сдержать поднимавшийся в ней гнев.

– Да ты, может, вбила себе в голову, что все будет твоим? Ты, видно, на это рассчитывала, когда сюда втерлась? Старый муж – легко обвести вокруг пальца, не так ли?

Эти слова он слышал от своей матери, подумала Силье.

– Но я тебе обещаю, что ты и эти незаконнорожденные уберетесь отсюда. И быстрее, чем ты думаешь! Ой!

Он вскрикнул и схватил себя за левую руку – между пальцами текла кровь. Суль быстро исчезла из комнаты.

– Вы порезались? – испуганно спросила Силье.

– Я? – орал он. – Я ничего не сделал, это она, маленькая беспризорница, которая этого хотела. Я видел! Я видел!

– Глупости, – сказала Силье, но ее лицо чуть-чуть побледнело. – Девочка стояла далеко от вас.

– Да, это была она, я знаю это! Она смотрела на меня, и тогда нож выскользнул.

– Вы когда-нибудь слышали такую чушь? – сказала Силье со злостью. – Грета, позаботься об этом рохле, пока он не упал в обморок! Он визжит, как… как тот, на кого он похож.

Подошла Грета, и Силье вышла из комнаты.

Она поискала Суль и нашла ее стоящей на коленях на скамье у окна. Когда Силье вошла в комнату, Суль повернулась к ней. Ее глаза… они светились зеленым огнем и были полны ненависти и чего-то еще, чего Силье никогда не видела в своей жизни раньше и надеялась никогда не увидеть опять. Когда Суль увидела Силье, ненависть в ее глазах потухла, и она протянула к ней руки. Силье подняла ее.

– Суль, – прошептала она непослушными губами, парализованная страхом и горем. – Маленькая Суль, такое ты никогда не должна здесь делать.

– А что? – спросила Суль невинным тоном. – Я ничего не делала. Парень глуп.

– Да, это так, но…

– Я не хочу, чтобы он жил здесь. А также две чужие дамы.

– Дитя мое, этого не хочет никто из нас, но мы должны с этим смириться. Обещай мне, что ты будешь к ним добра, Суль! Обещай мне это!

Девочка обняла Силье за шею и засмеялась.

– Суль добрая, – сказала она.

«О, Боже мой, – думала Силье. – Тенгель, Тенгель, я должна поговорить с тобой. Или нет, этого тебе лучше не знать. Что мне делать? Какая это, вероятно, нечеловеческая задача – пытаться воспитать этого маленького несчастного ребенка!»

Бенедикт чувствовал себя очень угнетенным. Даже расписывание церкви больше его не радовало.

– Я убью эту сатану в юбке, – постоянно бормотал он себе под нос. – Я убью ее!

Однажды он действительно попытался выдворить Абелону и ее детей. Он начал выбрасывать на двор их пожитки и кричал изо всех сил «Вон!» Но Абелона была ему не по силам. Она угрожала донести фогду, что Бенедикт имеет связь с мятежниками. Она взяла это просто с потолка, но это соответствовало действительности. Бенедикт знал, что ему не бывать на свободе, если они начнут за ним следить по-настоящему. Поэтому семейство Абелоны осталось на хуторе. Эти родственники съедали невообразимо много всякой снеди и все же постоянно жаловались. Продовольственные запасы на хуторе заметно таяли, благоденствие кончалось, все, кроме семейства Абелоны, чувствовали себя беспомощными. Вечером под Новый год Бенедикт затронул в разговоре тему, которую Силье предвидела. Они сидели на кухне вдвоем.

– Выходи за меня замуж, Силье, – сказал он проникновенно. – Тогда мы решим много проблем. Абелона и ее отпрыски съедут со двора, твое будущее и будущее детей будет обеспечено.

Силье взяла его руку, лежавшую на столе.

– Я благодарю вас за дружеское предложение. Вы знаете, что я очень ценю вас. Но я не могу этого сделать.

– Почему же нет? Мне, видимо, не так много лет осталось жить, и я оставлю тебя в покое…

Она была вынуждена рассказать о том вечере, когда он пришел к ней.

– О, Боже, – прошептал он. – Я думал, что это был только сон. – Он вздохнул. – Да, Силье, я должен сознаться, что я лгал тебе. Я, старый пень, желал тебя. Я действительно верил, что могу управлять своими желаниями, но вино, очевидно, слишком меня разгорячило. И в глубине души у меня теплилась надежда, что когда-нибудь ты сможешь принять меня, теперь я это понимаю. А ты, вероятно, не могла себе представить… что делишь со мной постель?

У Силье в глазах были слезы.

– О, я так расположена к вам, господин Бенедикт. Но не таким образом. Нет, я не боюсь, что наша хорошая дружба была бы нарушена. Этого я не желаю. Ни за что на свете!

– Я тоже. Ах, да никто во всяком случае не сможет обвинить тебя в стремлении завладеть моим добром. Другие женщины, пожалуй, подавили бы отвращение и пошли на… Но не ты. И знаешь ли, я даже уверен, что был бы немного разочарован, если бы ты сказала «да». Художник не идет на сделку с собой ради удобства.

Теперь он снова перешел к благородному призванию художника. Эта тема была поистине его любимым коньком. Он помолчал.

– О Силье, мне кажется, все так грустно. В настоящее время абсолютно грустно.

– Да. И я боюсь, господин Бенедикт. За всех нас. Но особенно за детей.

Так закончился год. Год больших и глубоких изменений в жизни юной Силье. Она ждала, что принесет с собой год 1582. Скоро она это узнала. Три дня спустя Абелона нанесла удар, жестокий и разящий.

В кухню, когда обитатели дома, кроме Абелоны и ее детей, сидели и ели, стремглав вбежал работник. У него был ошалелый вид.

– Нам грозит опасность! Эта… она попросила меня покатать ее и ее детей. Я подслушал их разговор. Они намеревались ехать к фогду и донести на Силье.

Бенедикт вскочил.

– Что? Почему?

– Она узнала от одного из соседей, что Силье видели на лошади вместе с Тенгелем.

– О, господи Боже, – простонал Бенедикт. – Значит, Силье обвинят в том, что она сожительствовала с учеником Дьявола, бессмертным Тенгелем!

– Но это неправда, – оборвала его Силье. – Тенгель не бессмертный. А я девушка, я могу это доказать, если необходимо!

– Дорогое дитя, – сказал Бенедикт. – Здесь не поможет никакая девственность. Если подручные фогда схватят тебя сейчас, то ты мертва! Они станут мучить твое тело, медленно… и они будут этим наслаждаться. Но сначала они вытянут из тебя все о Тенгеле и Людях Льда, так что за собой ты потянешь и других. Да, вероятно, они возьмут и детей, потому что ты и Тенгель могли их околдовать. Для властей ты теперь первоклассная ведьма – из-за своего общения с человекозверем. А ты знаешь, как они наказывают ведьм, не правда ли?

– Что же нам делать?

– Я не знаю, не имею понятия. Вы должны отсюда исчезнуть. Но куда – и как? Значит, она добилась этого, чертова баба! – Бенедикт обратился к работнику.

– Ты должен сейчас же выйти отсюда, чтобы Абелона не заподозрила. Поезжай так тихо, как только возможно, так чтобы у Силье и детей осталось время.

Работник кивнул и пошел к двери. Силье догнала и обняла его. Грубоватый парень прослезился. Он попрощался с детьми.

– Вас не должно быть здесь, когда я вернусь. Не должно!

Как только экипаж выехал со двора, начались лихорадочные сборы. Все, что принадлежало Силье и детям, было упаковано в несколько узлов, женщины отдали ей также всю свою одежду, без которой могли обойтись. Бенедикт принес небольшой, в свинцовой раме мозаичный витраж, который он сделал сам. Было совершенно невозможно взять его с собой, но Силье не могла оторвать от картины глаз. Он сунул ей также книгу с чистыми страницами, которую сделал сам, и сказал, что это альбом для эскизов. Если ей захочется рисовать. Она получила от него прекрасное перо и несколько угольных карандашей. Силье пыталась сказать спасибо, но оба были одинаково взволнованы, и все закончилось слезами и объятиями.

Старые сестры плакали и, пока собирали вещи, постоянно обнимали детей. Суль ревела вместе с ними, не понимая, почему.

– Но ведь Силье не сможет унести все это с собой, – сказал Бенедикт с испугом, когда все было готово. Все собрались вокруг и посмотрели. Силье поднесла руку ко рту.

– Если бы все не было так трагично, то я бы рассмеялась, – сказала она, устремив безнадежный взгляд на огромную кучу вещей.

Грета и Мари немножко похихикали и снова заревели. Никто не хотел думать о том, что Силье с детьми пора отправляться в путь.

– Но куда же ты пойдешь, дружок? – жалобно спросила Грета.

Силье помедлила.

– Тенгель был здесь поблизости на Рождество. Это его я посетила тогда. Я не хочу говорить, где, вам лучше не знать, в случае, если вас будут допрашивать. Но я не думаю, что он ушел отсюда, хотя сейчас я не видела там признаков жизни.

– Но разве ты с детьми можешь укрываться там одна?

– Как раз на это я и надеялась. Но я опасаюсь, что они могут найти нас по свежим следам на снегу.

– Да, ты права. Боже, что же нам делать? Спрятать вас в конюшне?

– А если маленький Даг будет кричать? – сказала Грета.

И тут все разом вскочили, Во двор кто-то рысью въехал на коне.

– Они уже здесь? – испуганно закричала Мари. – О, прячьтесь, прячьтесь!

– Нет, – сказал Бенедикт с облегчением. – Это не они.

Все выбежали из дома и увидели, как Тенгель спрыгнул с коня и направился к ним. Старые женщины совсем забыли о своем страхе перед Людьми Льда.

– Что здесь происходит? – спросил он.

– Ты это почувствовал? – спросила Силье, испытывая испуг и чувство облегчения одновременно.

Он криво усмехнулся.

– На этот раз все было, пожалуй, проще, чем раньше. Я ехал через горы на юг. Наверху я ненадолго остановился, обдумывая, не проехать ли мне здесь. Мне хотелось еще раз попрощаться, но я не был уверен, нет ли засады. Но тут я увидел на дворе суматоху и тогда решил выяснить все сам.

Бенедикт быстро объяснил, что произошло.

– Ты являешься точно посланец неба, – закончил он, забыв о том, что внушающий страх гость считался выходцем из совсем других краев.

Тенгель очень побледнел. Его взгляд скользил по заплаканным лицам и остановился на Силье.

– Спасибо, Господи, что я все-таки приехал сюда!

Мари вздрогнула и перекрестилась. Тенгель заметил это и потерял самообладание.

– Разве отлученному запрещается даже произносить имя Божье? Разве вы непременно хотели бы низвергнуть меня в самую крайнюю бездну? Что вы знаете о моей душе? Что у меня ее нет, вы в это верите?

Мари и Грета виновато опустили голову. Тенгель взял себя в руки и обратился к Бенедикту.

– Двуколка ждет меня к югу отсюда, в долине. Если мы только доберемся туда… Но лошадь не осилит груз – меня, Силье, двух детей и эту поклажу.

– Абелона взяла единственную годную коляску, которая у нас есть, – сказал Бенедикт. – А для саней на дороге слишком мало снега. Но вы можете взять кобылу. Оставьте ее на хуторе, что внизу у моста, работник потом заберет ее.

– Хорошо, – сказал Тенгель.

– Но что будет с вами, господин Бенедикт? – спросила озабоченно Силье. – Они ведь не арестуют вас за это?

– Да нет.

– Куда мы отправимся?

Мужчины молча смотрели друг на друга. Наконец, Тенгель прервал это молчание.

– Для Силье сейчас существует только одно направление.

– Да, – сказал Бенедикт и кивнул в подтверждение. – Я согласен, и я не смею оставлять здесь дольше детей, хотя расставаться с ними для нас – это резать по живому. Но я не знаю, что могут выдумать ведьма Абелона и ее алчные отпрыски. Я передаю малышей в твои руки, Тенгель.

Тот коротко кивнул. Он погрузил на своего коня громоздкий витраж. Оба животных были тяжело нагружены… Наступило прощание, быстрое и щемящее душу. Силье обняла каждого и горячо поблагодарила за прекрасное время, прожитое вместе. Грета держала Дага так, словно никогда не собиралась отпускать его, но пришла в себя и передала его Тенгелю. Мари просила Суль не забывать ее, а всех – приехать и навестить их вновь. Настало время трогаться, так как каждая минута была драгоценна.