Текст книги "История Первой мировой войны"

Автор книги: Максим Оськин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 52 страниц)

Отличавшиеся исключительной демагогичностью, лживостью утверждений и претендующие на право говорить от имени всего народа, эти речи призывали к борьбе с властями во имя достижения победы, на что якобы старая власть была уже неспособна. Один из исследователей так оценил эту речь: «В страну, с думской трибуны, было брошено по адресу власти слово “измена”. Было дано подтверждение, по внешности веское, зловещим слухам, роившимся в народе. Этого слова как будто только ждали… запрещенные речи в огромном количестве экземпляров стали распространяться по стране. Порою эти речи даже “дополнялись” и “усиливались”. Упрощавшая молва в народе и армии гласила: член думы Милюков доказал, что царица и Штюрмер предают Россию императору Вильгельму… Листки “нелегальных” думских речей проникли широко и в армию через органы Земгора»[338]338
  Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Ростов-на-Дону, 1998. С. 525.


[Закрыть]. Дело не в «упрощении молвы».

Принципиальная суть происходившего заключалась в том, что произносимые в стенах Государственной думы слова и были рассчитаны на то, чтобы каждый тезис был гипертрофирован и раздут до невероятных масштабов общей неприязни к царизму. Перспектива – полная изоляция режима от любой поддержки со стороны кого бы то ни было. Надо помнить, что речь Милюкова в своих основных тезисах была заранее продумана и отрепетирована на заседаниях Бюро Прогрессивного блока, где в милюковский текст вносились те или иные замечания и пожелания. То есть речь 1 ноября выражала не личное мнение самого лидера кадетов, как он пытался утверждать в эмиграции, а политическую программу оппозиции, твердо ведшей дело к развязке – государственному перевороту.

Переход кадетского клеветника на личности усугубил нравственное восприятие происходившего. Так как факты любой «измены» отсутствовали напрочь, Прогрессивный блок перешел к прямой лжи, что было подтверждено самими же оппозиционерами после Февральской революции в ходе расследования «преступлений старого режима», предпринятого по инициативе Временного правительства. А. Н. Варламов характеризует первоноябрьскую речь П. Н. Милюкова следующим образом: «Это был удар, от которого страна уже не оправилась. Обвинение, брошенное им, касалось уже не только Распутина и его ставленников-министров, но и самих Государыни и Государя. Собственно, это было даже не обвинение, но намеренное и подлое оскорбление»[339]339
  Варламов А. Н. Григорий Распутин-Новый. М., 2007. С. 670.


[Закрыть].

Эстафета Милюкова была подхвачена его коллегами В. А. Маклаковым, В. В. Шульгиным и прочими. Известно, например, что именно речи Маклакова оказали глубокое впечатление на одного из убийц Г. Е. Распутина – князя Ф. Ф. Юсупова, который даже советовался с думцем по данному поводу. Повторимся: аристократ, «откосивший» от фронта, советовался с не пожелавшим для разнообразия повоевать в окопах думским деятелем об убийстве противника войны. То есть об уголовном преступлении. И что же? И ныне преступники, как правило, характеризуются в положительном ключе.

При этом вектор политической принадлежности различных оппозиционеров различался кардинально. Например, Шульгин являлся конституционным монархистом близким к славянофильству, а Маклаков – масоном-западником, крайне отрицательно относившимся к православной церкви. Однако общая тенденция являлась взаимно объединяющей – свержение царствующего монарха. В этом оппозиция была едина, выступая с думской трибуны, а затем посредством подконтрольной прессы распространяя свои антигосударственные речи на фронте и в тылу.

Одним из ярких образчиков является выступление А. И. Коновалова 16 декабря, всего через четыре дня после твердого приказа императора по армии и флоту о доведении войны до победного конца. В частности, Коновалов говорил: «Страну с необыкновенной силой охватило сознание опасности, грозящей ей не извне, а изнутри… Вся страна, весь народ должны сознавать, что в стране нет власти, нет Вождей (Рукоплескания слева), которым страна верит, которые могли бы страну вдохновить. Власть находится в руках недостойных лиц… Власть, ведущая борьбу со страной и доводящая эту борьбу до наивысшего напряжения, вызывает тем угрозу возможности осуществления самых непоправимых катастроф… Власть отчуждена от народа… враждебна этому народу… страна не может поступить иначе, как повести борьбу с властью»[340]340
  ГАРФ. Ф. 555. Оп. 1. Д. 59. Л. 3-4.


[Закрыть]. Ну что тут скажешь?

Клан Коноваловых являлся владельцем крупных текстильных фабрик в России. Воспитанный в европейском стиле, А. И. Коновалов был готов идти на значительные уступки своим рабочим. Одним из первых российских предпринимателей, еще в 1900 году, он установил на своих предприятиях 9-часовой рабочий день, строил школы, больницы, училища для подготовки профессиональных кадров. Однако выступления олигархов от имени народа против существующей власти – дело обычное. На что не готов пойти крупный капитал, лишь бы сохранить свои позиции, а в случае успеха – и приумножить.

Очевидно, что если «власть враждебна этому народу», то олигархические структуры, несомненно, «дружелюбны». Пример такого «дружелюбия» прекрасно подали девяностые годы двадцатого столетия. Имел ли г-н Коновалов право выступать от имени эксплуатировавшегося им народа? По крайней мере, сам он полагал, что имел.

Впрочем, нельзя удивляться тому, что с подмостков парламента раздаются, по сути, открытые призывы к мятежу против властей (удивляться надо бездействию царя). В этом вопросе думцы опирались на мощную поддержку оппозиционно настроенной крупной буржуазии. Впрочем, зачастую это было одно и то же. Так, например, 11 декабря совещание представителей общественных организаций приняло обращение к Государственной думе с призывом довести борьбу с существующим политическим режимом до конца: «Отечество в опасности! Призрак голода грозит армии и народу… Правительство, давшее Сухомлиновых, Мясоедовых и Штюрмеров, с самого начала войны мешало армии выполнить ее трудную задачу. Миллионами жизней и пятнадцатью занятыми губерниями заплатила страна за ошибки и преступления власти, которая… продолжала и продолжает вести в тылу предательскую борьбу с обществом и народом… Ни компромиссов, ниуступок!… Пусть знает армия, что правительство, разрушая и распыляя живые силы страны, наносит непоправимый удар общему делу»[341]341
  ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2858. Л. 2.


[Закрыть].

В любом случае, оппозиция могла торжествовать первую тактическую победу. Под давлением либеральной буржуазии, поддержанной высшим генералитетом и великокняжеской оппозицией, император Николай II был вынужден 9 ноября отправить Б. В. Штюрмера в отставку. Его преемником стал враг Штюрмера, но такой же правый деятель – А. Ф. Трепов. Император никак не желал «понимать», что дело вовсе не в фигуре Б. В. Штюрмера, а в том, что требования оппозиционных кругов, лживо утверждавших, что за ними стоит «вся Россия», распространялись на создание правительства, ответственного не перед царем, а перед Государственной думой. Следовательно на передачу основных властных полномочий буржуазному парламенту, за которым стоял крупный олигархический капитал.

Указывая на мнимый союз «общества и народа» и на якобы «предательские» действия правительства, буржуазные круги закрыли глаза на собственный отказ от присяги и даже на сам факт войны, во время которой внутренние смуты особенно опасны, примером чему стал 1905 год. Однако возможность получения власти стала обретать реальные черты: жажда власти заслонила прочую мелочь вроде чести, совести, патриотизма и тому подобных символов, давно отброшенных оппозицией в мусорную яму партийных интересов и корпоративного сплочения. Притом уже после революции главным виновником разрухи, безвластия и беспредела в народной среде признавались император и его семья: «романовская династия, еще совсем недавно воплощавшая в себе единение народа и власти, воспринималась крестьянством как главная виновница этого противоестественного состояния… Здесь проявились последствия агитации радикалов: крестьяне настолько были поражены тем, что, согласно желтой прессе, творили самодержец, его окружение и особенно “императрица-немка”, что оправданий для династии не находили»[342]342
  Телицын В. Л. «Бессмысленный и беспощадный»?… Феномен крестьянского бунтарства: 1917-1921 гг. М., 2002. С. 80.


[Закрыть].

Пропаганда тезиса, что при царе Российскую империю ждет неизбежная революция, а при «ответственном министерстве» дело сразу пойдет на лад, не только активизировала всех противников монархии, но и дезориентировала ее сторонников. Последнее обстоятельство, в условиях отсутствия какой-либо контрпропаганды, приводило к тому, что в кризисный момент у монархии могло не остаться защитников. Так, 26 ноября Государственный совет и 30-го числа съезд объединенного дворянства присоединились к требованию оппозиции о создании правительства, которое опиралось бы на большинство в обеих палатах российского парламента. Иначе говоря – было бы ответственно перед гг. милюковыми, гучковыми, керенскими и прочими.

В ответ агонизировавшая монархия пыталась выправить крен тонущего под ударами пассажиров государственного корабля кадровыми перестановками. 1 января 1917 года пост премьер-министра занял последний царский выдвиженец – князь Н. Д. Голицын, который до того занимал пост помощника императрицы Александры Федоровны в Комитете помощи военнопленным.

Следует отметить еще такой интересный вопрос, как «монархичность» известных оппозиционеров. Постоянные заверения лидеров оппозиции Милюкова и Гучкова в приверженности монархическому строю, их псевдоусилия по поводу воцарения цесаревича Алексея Николаевича или царского брата великого князя Михаила Александровича в мартовские дни, болтовня о дворцовом перевороте во имя спасения династии почему-то позволили впоследствии причислить этих людей к «монархистам» в широком спектре российской революционности 1917 года. П. Н. Милюков и А. И. Гучков, вне сомнения, были людьми умнейшими, а потому их «усилия» по сохранению в Российской империи монархического конституционного режима по английскому образцу представляются не то донельзя наивными, не то лицемерно наигранными. При этом следует напомнить, что в данный момент борьба велась в условиях тяжелейшей внешней угрозы, когда, казалось бы, все силы должны сплотиться вокруг центральной власти, во имя достижения победы. Вне сомнения, эти люди сознавали опасность революционного переворота во время войны и не могли не знать о действительных, а не надуманных чаяниях народов нашей страны в смутные дни: опыт революции 1905-1907 годов еще стоял перед глазами.

Неужели политическая убежденность таких деятелей равняется «наивному монархизму» простого мужика, который в трактире клянется перебить всех за батюшку-царя, но как только дело доходит до земельного вопроса, готов перегрызть горло любому царю? Вряд ли это так. Поэтому вопрос о местонахождении таких деятелей, как Милюков и Гучков, в политическом спектре образца 1917 года еще требует своего исследования. Одно дело – Гучков перед войной, и совсем другое – к 1917 году.

Но тот же Милюков, чья партия еще в Выборгском воззвании 1905 года фактически призывала к восстанию против существующего строя, вообще не может быть причислен к сторонникам монархии. В противном случае, с известными оговорками если его и можно назвать монархистом, то только монархистом английским. Но ведь Милюков жил и творил в России.

Пропаганда и армия

Деятельность либералов в отношении армии и флота стала решающим ударом по режиму. В войсках свободно распространялись листовки и копии писем и речей членов Государственной думы (А. И. Гучкова и П. Н. Милюкова как лидеров своих партий), являвшейся самой по себе властной государственной структурой, что придавало должный авторитет ее заключениям. Таким образом, под сомнение ставилась сама возможность победы при таком руководстве. Исход кампании 1916 года, разгромом Румынии показавший, что враг еще силен, понуждал слабых духом на пессимистический лад, особенно когда появился «удобный стрелочник» в лице императора.

Бесспорно, что «во время Первой мировой войны народ определенно разочаровался в Николае II… то, что Россия во время его царствования терпела поражение во второй войне подряд, не могло быть списано на привходящие факторы. Проигранные русской армией сражения наносили огромный удар по авторитету монарха, ибо миф о его персональной божественной силе и всесилии с каждым поражением разваливался, особенно после того как Николай II лично стал во главе армии. Парадигма всемогущества государя пришла в противоречие с действительностью»[343]343
  Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – нач. XX в.). СПб., 1999. Т. 2. С. 239.


[Закрыть]. Дело не в поражениях, которых было не меньше, чем у прочих союзников, а в восприятии хода войны широкими народными массами.

В то время как во Франции широко рекламировался героизм французских солдат и офицеров в битве за Верден, утверждался авторитет полководцев и даже проштрафившиеся военачальники тихо отстранялись со своих высоких постов (например, главнокомандующий генерал Ж. Жоффр), то в России неизмеримо преувеличивали масштабы неудач и замалчивали размеры побед. Но главное, либеральные оппозиционеры, которые никогда в жизни не командовали войсками, судили о военных действиях тем безапелляционным тоном, каким штафирка всегда пытается подавить профессионала. Соответственно раз ключевые средства массовой информации находились в руках оппозиции, то именно их интерпретация событий занимала умы граждан Российской империи.

Иными словами, удар по авторитету монарха наносили не сами неудачи, как объективные явления реальности, а их истолкование оппозиционной прессой. Хуже всего, что в войсках, несомненно, разочарованных исходом боев 1916 года, получили распространение такие же настроения. Прежде всего. внутри офицерского корпуса и в среде высшего генералитета. Неудивительно: как-то следовало бы оправдать собственные неудачи.

Например: не мог же генерал Брусилов публично винить самого себя за нелепый и кровавый многомесячный штурм ковельского укрепленного района, проще было разъяснять недостатки снабжения и тяжелой артиллерии. То обстоятельство, что Брусилов был прекрасно осведомлен о количестве тяжелых орудий и вероятных объемах поставки боеприпасов, оставлялся им в стороне. Николай II был виновен в том, что не пытался лично руководить военными действиями, но, вероятнее всего, в таком случае ситуация могла стать лишь хуже. Ведь царь назначал на высшие посты профессионалов – тот же М. В. Алексеев был одним из лучших генералов России данного периода. В чем же здесь вина императора, если за его спиной высший генералитет, не желая взять вину на себя, вступил в союз с оппозицией?

Действительно, оппозиционеры вели и личную переписку с лицами высшего генералитета, в том числе с генералами М. В. Алексеевым и Н. В. Рузским, которым предстояло сыграть ключевую роль в отречении царя. Эти письма также распространялись внутри страны сотнями тысяч копий. Что характерно, генералы не только не прекращали обмена информацией со смутьянами, явно подрывающими основы государственного строя, но даже порой высказывали императору Николаю II свою собственную солидарность с настроениями, царящими в обществе и требующими уступок[344]344
  См.: ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 610. Л. 1-6; Монархия перед крушением. М.-Л., 1927. С. 259, 280-281.


[Закрыть]. Ряд генералов вообще принимал участие в разработке планов дворцового переворота.

В начале 1917 года, незадолго до начала планируемого государственного переворота (насильственное отречение царя, возможно, даже с его убийством, в пользу наследника цесаревича Алексея при регентстве брата императора, великого князя Михаила Александровича), деятели оппозиции посетили ряд видных военных. В их число вошли (как минимум) начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал М. В. Алексеев, главнокомандующий армиями Северного фронта генерал Н. В. Рузский, главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал А. А. Брусилов и наместник на Кавказе великий князь Николай Николаевич.

Как ни странно, ни один из этих генералов (ни один из них, впрочем, не решился открыто поддержать оппозиционеров) не довел до сведения императора Николая II информацию о готовящемся преступлении против главы государства. Это в современной терминологии, даже по минимуму, – преступное бездействие. Если же учесть, что речь шла о судьбе государства, участвовавшего в мировой войне, то преступность замыслов становится еще тяжелее – «измена Родине».

Все эти лица в той или иной форме, разумеется, вероятнее всего, отказались от подготовки переворота, но несомненен факт, что они психологически были готовы к нему. Косвенным подтверждением этому выводу может служить поведение высших генералов в конце февраля, когда деятели Государственной думы во главе с ее председателем М. В. Родзянко вели переговоры со Ставкой и штабом Северного фронта, где находился царь. Исследователь совершенно верно характеризует создавшуюся ситуацию следующим образом: «Высшее командование армии во главе с Алексеевым предпочло пойти на сговор с Родзянко, который сам не имел никакой власти и, зная об этом, убеждал недостойных генералов пойти на измену. Но на то они и были недостойные, чтобы можно было с ними об этом говорить»[345]345
  Кобылин В. С. Анатомия измены. СПб., 1998. С. 279.


[Закрыть]. Настойчивые запросы генерала Алексеева, подталкивавшие к выводу о том, что отречение неизбежно, побудили высший генералитет выступить против императора, при этом даже не попытавшись спросить мнения своих подчиненных – хотя бы командующих армиями.

Главное, именно эти люди – великий князь Николай Николаевич, генерал Н. В. Рузский и генерал А. А. Брусилов, – не колеблясь особенно, встали на сторону мысли о необходимости отречения. Между тем известно, что главнокомандующий армиями Западного фронта генерал А. Е. Эверт пытался, насколько возможно, уклониться от ответа на вопрос Ставки (то есть лично генерала М. В. Алексеева) относительно отречения императора. А помощник главнокомандующего армиями Румынского фронта генерал В. В. Сахаров лавировал до последнего момента, узнав уже мнения всех прочих главнокомандующих и только тогда вынужденно присоединившись к общему мнению высших генералов. А. И. Деникин признает, что «Западный фронт долго задерживал ответ. Румынский также долго уклонялся от прямого ответа и все добивался по аппарату у соседних штабов, какой ответ дали другие».

Безусловно, все это отнюдь не оправдывает генералов Эверта и Сахарова, по сути дела, нарушивших присягу своему сюзерену и Верховному Главнокомандующему, но их колебания и нерешительность подтверждают точку зрения, что, вероятнее всего, эти два главнокомандующих не обладали точной информацией о готовящемся перевороте (слухами питались все). А главное, в условиях, когда Ставка (М. В. Алексеев) и герой прошлогодней кампании (главкоюз А.А. Брусилов) твердо поддержали идею отречения, главкозап и помглавкорум не решились на противостояние в поддержку императора, находившегося к тому же в руках сторонника отречения (главкосев Н. В. Рузский).

Одним из главнейших положений дезинформационной кампании, предпринятой оппозицией против государственной власти, стало обвинение в подготовке сепаратного мира. В качестве «доказательств» говорилось о «миссии княгини Васильчиковой» (отправленной под домашний арест в имение), о назначении Штюрмера (обычного серого чиновника, выступавшего проводником замыслов императора Николая II), о деятельности императрицы Александры Федоровны (напомним, той самой императрицы, что, будучи больна, лично ухаживала за ранеными в качестве сестры милосердия).

Такой подход должен был, разумеется, ударить прежде всего по тому управленческому слою, что являлся наиболее опасным для заговорщиков – высокопоставленному генералитету и офицерскому корпусу в целом. Ни один офицер не желал сепаратного мира, и потому убеждение в том, что правительство готовит его, должно было настроить офицерскую массу против царского правительства и самого императора.

Это обвинение заведомо являлось несостоятельным, что было очевидно уже современникам (лучше прочих – лгавшим оппозиционерам) и подтверждено в наше время поколениями ученых. Несостоятельным уже хотя бы потому, что кампания 1916 года отчетливо показала, что блок Центральных держав держится из последних сил. Какой же резон в том, чтобы заключать непременно невыгодный мир с врагом, которого осталось только добить, отказываясь при этом от всех приобретений, что должны были достаться России после победы, согласно союзным договоренностям? Подводя итоги дискуссии по проблеме якобы проводившейся подготовки царским правительством сепаратного мира, В. С. Васюков пишет: «Готовность продолжать войну диктовалась необходимостью сохранения союза с державами антантовского блока, в котором по-прежнему видели наилучшую комбинацию для отстаивания интересов русской внешней политики… Обнадеживали итоги кампании 1916 года, вселяли надежду виды на 1917 год»[346]346
  Васюков В. С. Внешняя политика России накануне Февральской революции. 1916 – февраль 1917 г. М., 1989. С. 270 и вся 7-я глава.


[Закрыть].

Вторым аргументом, бьющим по монархии, выставлялась ее несостоятельность как организатора победы в войне. «С фактами в руках» оппозиционерами доказывалось, что монархия не может выиграть войну. При этом, разумеется, справедливо показывались недостатки и упущения, но умалчивалось о достижениях и позитиве в целом. Так, председатель Государственной думы М. В. Родзянко утверждал: «Симптомы разложения армии… чувствовались уже на второй год войны».

Сам тезис бесспорен, но интересно только, что делал сам Родзянко, чтобы преодолеть это самое «разложение». Высокое положение этого политического деятеля, наверное, позволяло ему энергично работать на оборону. Доказывая, что из армии уже дезертировало около полутора миллионов человек. М. В. Родзянко настаивал на версии, что война была бы проиграна и без революции: преимущественно из-за интриг Г. Е. Распутина и его окружения[347]347
  Родзянко М. В. Крушение империи. М., 2002. С. 274, 280.


[Закрыть].

Неизвестно, откуда взялись такие лживые цифры о дезертирах, но, наверное. М. В. Родзянко (сам богатейший помещик и фабрикант) подразумевал, что уж после перехода власти в руки либеральной буржуазии война будет непременно выиграна. Эти цели ставились крупным капиталом, рвавшимся к власти и вознамерившимся воспользоваться тяжелым положением государства, дабы, пожертвовав монархией (или, в крайнем случае, неподконтрольным монархом), обрести высшую государственную власть. Известно, чем все закончилось: крахом страны и армии, всероссийской Красной Смутой, Гражданской войной и большевистским экспериментом в России.

Со своей стороны режим мало что мог противопоставить предреволюционной ситуации. Как говорилось выше, император Николай II видел лишь одно средство предотвращения революции – успешное весеннее наступление, на которое была сделана главная ставка. Действительно, финансовые возможности царизма были ограничены военными расходами и стремлением удержаться на краю пропасти финансового краха, так как дефицит бюджета (неизбежный уже только при введении сухого закона и выплате «пайковых денег» семьям солдат) покрывался за счет внешних займов. Ограничение набора средств для удержания ситуации под контролем, на фоне щедро расходовавшей деньги буржуазии (военные заказы и казенные займы), играло против режима. Парадоксально, но либералы делали революцию на казенные деньги, получая их из государственного бюджета для работы на войну.

Главное – государственная власть лишалась вариативности балансирования между высшими социальными слоями, так как была ограничена в средствах и вынуждена вести войну. И, что существеннее – отвечать за войну и ее ход. В условиях нарастания всеобщего недовольства власть «постоянно испытывает давление абсолютно несовместимых требований – различные социальные слои и элитные группы ждут от нее диаметрально противоположных действий. Чьи бы интересы она ни пыталась удовлетворить, это неизбежно вызывает все большее сопротивление остальных»[348]348
  Стародубровская И. В., Мау В. А. Великие революции: От Кромвеля до Путина. М., 2004. С. 46.


[Закрыть].

К примеру, разве могли совпадать субъективные цели богатейшего помещика М. В. Родзянко – председателя 4-й Государственной думы, и требовавших передачи им всей земли крестьян? Российские лендлорды и капиталисты, свергая монархию, и не думали удовлетворять интересы низов, отводя им роль той силы, что произведет революцию, а затем покорно отступит в сторону, покоряясь власти крупного капитала и рыночных отношений. Мир и земля – как требование солдатско-крестьянских масс, а это девяносто процентов населения страны, оставались недостижимой утопией в государстве победившего капитала.

Сопротивление со стороны вооруженных сил является наиболее опасным для режима. В этом случае он лишается последней традиционной опоры, наиболее консервативно настроенной силы, к тому же напрямую зависящей от режима. Изменение армейской структуры в ходе войны стало предпосылкой для будущего отказа существующему политическому режиму в поддержке.

Как глубоко дала себя знать оппозиционная пропаганда в армии? Как сказалась она среди офицерства, ибо ведь участие солдатской массы в готовившемся перевороте начисто исключалось? Насколько успешно действовала оппозиционная, либеральная пропаганда в вооруженных силах, можно судить на примере записки одного из офицеров-фронтовиков П. Н. Милюкову в самое переломное для судеб страны время – в конце 1916 года. В этой записке утверждается, что офицерство убеждено в необходимости продолжения войны до победного конца, но сомневается в возможности достижения этого ввиду «неустройства в военной технике и в продовольствии войск и тыла». Характерно, что эти трудности приписываются проискам «немецкой партии, сильной в высших сферах и даже при Дворе».

Отталкиваясь от этой посылки, принимаемой за истину в последней инстанции, офицер пишет о том, что командный состав армии винит правительство в его нежелании идти навстречу Государственной думе, которая якобы является единственной панацеей для «успокоения страны и возможности благоустроить тыл». Здесь автор абсолютно прав, не понимая главного – именно деятельность либералов во главе с членами думы в львиной доле создала такую ситуацию. Приписывать все неурядицы нераспорядительности чиновников и «немецкой партии» можно было только в том случае, если, совершенно не давая себе труда думания, принимать на веру абсолютно лживые, но такие доходчивые и удобные объяснения.

Далее автор записки уже не только винит императрицу в покровительстве «немцам», но и принятие императором поста Верховного Главнокомандующего оценивает как «победу влияния немецкой партии», чтобы творить в тылу произвол. Муссируя «немецкую тему», офицер бесхитростно показывает запуск механизма армейского недовольства: чтение «Русского Слова» и прочих либеральных агиток, «откровенные разговоры о возможности падения династии» даже среди высшего генералитета. Особняком стояло указание на факт распространения недовольства в солдатской толще, ибо «при окопной жизни офицеры, особенно в пехоте, настолько тесно живут с солдатами, что часто беседуют с ними на самые щекотливые темы и передают им свое настроение…». Рыба всегда гниет с головы.

Не замечая противоречия, автор с тревогой указывает, что «солдаты толкуют о бесполезности воевать, пока немцы сильны в самой России… всякую неудачу приписывают измене и предательству». В самом недалеком будущем офицеры будут крайне «возмущены», когда солдаты станут не только отказываться от войны, но и убивать офицеров только за их погоны. Офицерство явно предпочтет забыть, что в окопах при монархии именно оно своей безответственностью и жаждой перемен помогло выпустить джинна из бутылки.

Автор данного документа рассуждает о предпочтительности великого князя Николая Николаевича во главе страны, при котором якобы «немцы не были бы сильны в России». Но тут же он считает, что возможность, когда «войска будут на стороне переворота и свержения династии допустима, так как, любя Царя, они все же слишком недовольны всем управлением страны». Конечно, от умозаключений до действий при благоприятных обстоятельствах – один шаг. Однако в самом начале записки сам офицер отмечает, что «описываемое ниже настроение в армии было бы иным, если бы на фронте велись активные действия, отсутствие которых дает много времени для анализа и критики всего, что происходит на фронте и в тылу, и рождает потребность делиться продуктами этой критики с другими»[349]349
  ГАРФ. Ф. 579. Оп. 3. Д. 322. Л. 1-7 об.


[Закрыть].

Так что не стоит удивляться военному неискусству русской армии: как видно, значительная часть офицерского корпуса всех звеньев предпочитала обсуждать лживые слухи из разлагающегося тыла, а не готовить солдат к предстоящим боям, пользуясь затишьем на фронте, или повышать свой собственный военно-культурный уровень. Зачем новейшая военная техника тому, кто не стремится к овладению ею? Для чего необходимы тяжелая артиллерия, танки и пулеметы, если командный состав не только саморазлагался, но и разлагал солдат?

Не будет ничего из ряда вон выходящего, когда солдаты, превосходно «на собственной шкуре» знающие способности своих начальников, откажутся идти в бой под их руководством. Например, офицер Уссурийской конной дивизии, будущий белый атаман Г. М. Семенов, вспоминал, что весть о революции не произвела среди офицерства какого-то особенного впечатления, так как ее ждали. Скорее люди удивились бы, если бы ничего не случилось. Семенов пишет: «Причиной этому, помимо моей молодости… послужила также, без всякого сомнения, и та работа, которую проделали в армии многочисленные агитаторы не только из революционного лагеря, но и со стороны вполне, казалось бы, лояльных правительству кругов. Нам, строевым офицерам, усиленно старались привить взгляд на необходимость отречения императора, добровольно или насильственно, путем дворцового переворота»[350]350
  Семенов Г. М. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. 1904-1921. М., 2007 С. 54.


[Закрыть].

С другой стороны, подобные настроения в среде рядового офицерства стали следствием неумения генералитета воевать. Сплошь и рядом в русской армии периода Первой мировой войны распространилось такое явление, как достижение малой цели большой кровью. Причем, как правило, в наиболее бессмысленных ситуациях, когда обстановка и не требовала проведения боевых действий на данном участке фронта.

Дело доходило до того, что войсковые начальники для того, чтобы прибывший в войска штабной чин (или адъютант какого-либо вышестоящего начальника) получил боевую награду, организовывали атаки, которые не могли не быть отраженными противником. Разумеется, все это делалось большой кровью. Хотя все-таки глупости и непрофессионализма было гораздо больше.

Что говорить, если именно так была погублена в июле 1916 года на ковельском направлении даже гвардия – элита русских вооруженных сил и опора императорского трона. Высшие начальники не постеснялись за две недели боев совершенно напрасно вывести из строя почти пятьдесят тысяч гвардейцев, которые были с громадным трудом воспитаны уцелевшими после неудачной кампании 1915 года кадровыми офицерами гвардии. Все это было известно на самых верхах Действующей армии, но переломить сложившуюся тенденцию не удалось.

В результате слухи о том, что начальство нарочно проливает кровь, захлестнули армейскую массу уже после 1915 года. Так, в письме от 3 мая 1916 года, со ссылкой на мнения рядового армейского офицерства, начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал М. В. Алексеев сообщал главнокомандующему армиями Юго-Западного фронта генералу А. А. Брусилову: «Безвредные в начале войны, не имевшие теперешней силы и столь повсеместного распространения толки, ныне приобрели такую силу и значение, что с ними приходится серьезно считаться, иначе они могут привести к страшному бедствию… В своей среде, в обществе – в вагоне среди случайной публики, открыто и громко заявляют офицеры, что начальники не любят своих войск, не жалеют их, смотрят на пехоту лишь как на пушечное мясо, думают не о деле, а только о своей карьере, выгодах собственной безопасности. Обвиняют начальников уже не только в неспособности, в непродуманности операций, неумении, а много хуже всего этого: в злой воле, недобросовестности, небрежности, преступности, отсутствии всякой заботливости о людской крови»[351]351
  Цит. по: Луцкий прорыв. Труды и материалы. М., 1924. С. 203.


[Закрыть]. Отметим, что это письмо было написано еще до Брусиловского прорыва. К концу 1916 года, как показано выше, недовольство армии и, в частности, офицерского корпуса своим начальством примет гораздо более решительные формы.