Текст книги "История Первой мировой войны"

Автор книги: Максим Оськин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 52 страниц)

Первый массированный пакет обвинений в преступности государственной власти вообще и военного ведомства в частности, как основного пунктика нападок, оппозиция выдвинула в середине 1915 года. Время было выбрано исключительно верно: отступление русских армий из Польши и Галиции не могло позволить властям нарушить хрупкий внутренний мир репрессалиями в отношении думы. Вдобавок развертывание промышленности на военные рельсы требовало поддержки буржуазных кругов. Поэтому, воспользовавшись ситуацией явных провалов со стороны государственной власти (действительно, ведь страна все-таки реально не была подготовлена к Большой европейской войне), оппозиция нанесла первый удар.

«Подыграли» и на фронте. Начатая Ставкой в том же году ничем не оправданная кампания поиска «предателей» – «шпиономания» – сыграла роковую роль, позволив объяснять все явления негативного плана на фронте и в тылу словом «измена». Как раз через Ставку, в бытность Верховным Главнокомандующим великого князя Николая Николаевича, оппозиция пыталась оказать давление на императора. Недаром первые соглашения правительства с буржуазными кругами о предоставлении частному капиталу государственных субсидий на организацию оборонной промышленности были предприняты при посредничестве Ставки. Чрезвычайно благожелательно настроенный и приближенный к великому князю Николаю Николаевичу контр-адмирал А. Д. Бубнов открыто вспоминал, что «общественные круги, порвавшие связь с правительством, находившимся под влиянием “темных сил”, ведших Россию к гибели, продолжали видеть в Ставке луч надежды на спасение и стремились через посредство Штаба Верховного Главнокомандующего воздействовать на Государя, чтобы побудить его изменить пагубную для России внутреннюю политику престола и правительства»[262]262
  Бубнов А. Д. В царской Ставке. М., 2008. С. 15.


[Закрыть]. Очевидно при такой логике, что политика Временного правительства, составленного из деятелей оппозиции, к гибели страны не вела?

Впрочем, нельзя не сказать, что пропаганда накладывалась на благоприятные условия реальности. Просто в какой-то стране интеллигент, стиснув зубы, продолжает оставаться патриотом до конца (отчетливо – Великобритания и Германия); а в какой-то сникает после первых же неудач и своей антиправительственной деятельностью с объективной точки зрения фактически переходит на сторону врага. Само собой разумеется, что оппозиционеры представляли себя стороной, обороняющейся от не могущей выиграть войну бюрократии. Так, один из сподвижников выдающегося деятеля либеральной буржуазии князя Г. Е. Львова, после революции возглавившего Временное правительство, писал: «В борьбе с бюрократией общественные организации крепко держались за Государственную думу… Самая скромнейшая, Четвертая дума, оказалась невольно вовлеченною в борьбу за власть»[263]263
  Полнер Т. И. Жизненный путь князя Георгия Евгеньевича Львова. М., 2001. С. 283.


[Закрыть]. Как можно быть «невольно вовлеченным» в наиболее важное в политической жизни государства – борьбу за власть? Да еще князю Львову, главе проворовавшегося в годы войны Земгора?

Помимо прочего, Ставка вообще заигрывала с оппозицией, дабы сконцентрировать в своих руках львиную долю властных полномочий. Известно, что в начале войны основополагающий документ русской военной машины – Положение о полевом управлении войск в военное время – разделил страну на фронт и тыл. На фронте власть принадлежала Верховному Главнокомандующему, в тылу – правительству (Совету Министров). Общим верховным руководителем и арбитром выступал император.

Нападки Ставки на правительство только подливали масла в огонь, так как параллельно с этим великий князь Николай Николаевич привлекал оппозиционные круги к поставкам в армию. По сути своей, этот подход был верным, но великий князь делал это в обход Совета министров и даже в противоречие ему (хотя в Совмине фактический его глава – министр земледелия А. В. Кривошеин – и без того старался действовать рука об руку с буржуазными кругами). Помощник управляющего делами Совета министров в 1914-1916 годах А. Н. Яхонтов считал, что Ставка, поощряя нападки оппозиции на правительство И. Л. Горемыкина, подрывала авторитет верховной власти (то есть лично императора Николая II) и тем самым способствовала обострению внутриполитической ситуации.

Подоплека действий оппозиционных кругов была очевидна: получить реальную власть до победоносного окончания войны, ведь достижение победы царским режимом должно было также укрепить и положение традиционного монархизма и лично императора Николая II, вырывать уступки у которого, как показывал опыт предшествовавших лет, было нелегко. Требовался иной, более «податливый» для воздействия со стороны оппозиционеров монарх.

Иными словами, оппозиционные круги в основной своей массе выступали не столько против монархии вообще, сколько за монархию, подконтрольную крупному капиталу и либеральным кругам; монархию, которой было бы удобно прикрываться, как ширмой, для эксплуатации народа. Так как император Николай II явно не подходил на роль контролируемого монарха, то в качестве первой цели была поставлена задача замены царя на другого кандидата, идеального для достижения конечной цели.

И потому методы, которые использовались буржуазией в достижении поставленных целей, выражались известной идиомой «Цель оправдывает средства». Нельзя было стесняться ничем. Обвинения в адрес военного ведомства по поводу кризиса вооружений переносились на правительство и власть в целом. Для возобновления успешного ведения военных действий на фронте и снижения потерь в войсках предлагался такой выход, как умозаключение, что власть должна «работать рука об руку» с либеральной оппозицией.

«Законным» прикрытием ведения антиправительственной пропаганды служила Государственная дума как государственный законодательный институт (ее официальный роспуск вскоре после начала войны ничуть не влиял на снижение масштабов антиправительственной пропаганды); а также созданные в ходе войны для работы на оборону военно-промышленные комитеты и организации союзов земств и городов (Земгор). Надо помнить, что ведущие довоенные политические партии либеральной буржуазии после 19 июля 1914 года испытывали кризис. Теперь действовали не столько партии, сколько личности: «Начавшаяся война привела к окончательной дезорганизации “Союза 17 октября”. Можно со всей определенностью утверждать, что в годы войны завершилось полное крушение всей партийной структуры октябристов… Развала партийной структуры не избежали и кадеты, хотя им, в отличие от октябристов, все же удалось сохранить часть местных партийных организаций»[264]264
  Шелохаев В. В. Либералы и массы в годы Первой мировой войны // Вопросы истории, 1996, № 7. С. 130, 135.


[Закрыть]. Партийные активисты переходили на работу в Земгор, возглавив который наращивали пропагандистско-подрывную борьбу с режимом.

В свою очередь, создание военно-промышленных комитетов и Особого совещания по обороне государства, куда вошли представители общественных организаций, позволило оппозиции получить необходимый управленческий опыт и наладить прочные связи в среде теперь уже не только высшей бюрократии, но и высшего генералитета. Первый съезд ВПК состоялся 25 июля 1915 года, в период тяжелейших поражений на фронте. Это были посредники между государством в лице Особых совещаний и крупной буржуазией – хозяевами около 1300 предприятий, привлеченных к работе на оборону. Таким образом, крупному капиталу было мало сверхприбылей (введенный в 1915 году подоходный налог не распространялся на военные прибыли буржуазии), ему требовалась еще и высшая власть.

Оппозиция весьма искусно переводила общественные настроения, господствовавшие в народе, из стихийно-недовольного в оппозиционные, а затем – ив революционные. И соответственно европейский опыт представлялся как единственной верный и необходимый. Б. Н. Миронов отмечает: «Если дать научно-позитивистскую трактовку состояния пореформенной России, то окажется, что российская экономика, общество и государственность успешно развивались, потому что валовой национальный продукт на душу населения, продолжительность жизни и грамотность увеличивались, жизненный уровень повышался, а наука, литература и искусство давали образцы мирового значения». Однако объективные факты противоречили антиправительственной пропаганде, и потому «кризисный, упадочный имидж России в конце XIX – начале XX века создавался кадетской, эсеровской и социал-демократической партиями намеренно, в борьбе за власть, с целью дискредитации своих политических противников. Парадигмы кризиса и пауперизации использовались для пропаганды идей революции и осуждения монархии»[265]265
  Миронов Б. Н. Модернизация имперской России и благосостояние населения // Российская история, 2009, № 2. С. 151.


[Закрыть].

Неудивительно, что сотрудничество либерального крыла российского общества и революционных партий, обозначившееся и развивавшееся в годы Первой русской революции 1905-1907 годов, получило продолжение. Выдвигая различные задачи, либералы и революционеры преследовали единую цель – свержение существующего строя. Для одних данный акт предполагал трансформацию дуалистической монархии в монархию конституционную, парламентскую. Для других – установление буржуазной республики. Для третьих – создание советской государственности, так называемой «диктатуры пролетариата».

Антиправительственная кампания велась под лозунгом доведения войны до победного конца, на что якобы не была способна существующая власть. Информация и умозаключения, декларируемые оппозицией, гораздо быстрее воспринимались на веру широкими народными массами, становясь, таким образом, «истиной» в сознании многих сотен тысяч людей. С началом войны оппозиция поддержала верховную власть Российской империи. Но когда война не закончилась в обещанный срок, либералы поняли, что ситуация предоставляет им верный шанс. Принцип «чем хуже, тем лучше» стал практическим пособием для деятельности буржуазии.

В свою очередь власти практически ничего не предпринимали для того, чтобы сбить вал той лжи и заведомо несправедливых обвинений, что проводились оппозицией. Действия властей были неуверенны, вялы и малоинтенсивны, в то время как либеральная буржуазия, пользуясь поддержкой части властного истеблишмента, с каждым днем только набирала обороты в своей деятельности. А. Н. Боханов справедливо пишет, что «антивоенная и антиправительственная пропаганда в России пресекалась вяло и непоследовательно, в то время как в других воюющих странах, например во Франции или Германии, за подобное жесточайшим образом наказывали вплоть до расстрела.

В империи же двуглавого орла, в период жесточайшей военной схватки, в газетах и на общественных собраниях можно было прочитать и услышать такие резкие выпады против военного и государственного руководства, какие были просто непредставимы ни в одной из других стран. Безнаказанность подогревала эти разговоры и настроения. Их множили не только собственные военные неудачи, слухи о “засилье темных сил”, но и усугублявшиеся экономические трудности…»[266]266
  Боханов А. Н. Император Николай II. М., 1998. С. 373.


[Закрыть].

И, само собой разумеется, что альтернативное мнение практически невозможно было услышать, так как официальные издания не занимались контрпропагандой, а наиболее популярные частные газеты не принимали к печати те материалы, в которых говорилось о клеветническом характере оппозиционной пропаганды. Подобный расклад для России был не в новинку, так как «свобода печати», понимаемая как печатание позиции исключительно одной стороны, той, которая контролировала средства массовой информации, была «обкатана» еще в годы русско-японской войны 1904-1905 годов.

Например, в 1904 году капитан 2-го ранга Н. Л. Кладо, пользовавшийся репутацией «ученого» моряка, выполняя определенный заказ соответствующих сил, выпустил в свет серию статей, в которых призывал отправить на Дальний Восток все устаревшие корабли Балтийского флота, влив их в состав 2-й Тихоокеанской эскадры вице-адмирала З. П. Рожественского. Такие корабли только ослабили силу эскадры и вдобавок стали трофеями японцев в Цусиме. Однако же материалы контр-адмирала Фелькерзама, одного из младших флагманов 2-й Тихоокеанской эскадры, посланные в Санкт-Петербург и опровергавшие истерические статьи Кладо, не были опубликованы ввиду отклонения под различными благовидными предлогами.

С другой стороны, как справедливо указывают современные ученые, «поддержав в общем и целом войну, российское общество было вправе рассчитывать хотя бы на некоторую либерализацию правительственного курса». Но вскоре «стало ясно, что конструктивного взаимодействия власти и общественности в России явно не получается». Действительно, ведь власти даже не пожелали обсуждать сравнительно умеренных требований, выдвинутых в 1915 году Прогрессивным блоком, за которым стояли те промышленные магнаты, что должны были оказать государству решающую помощь в деле производства вооружения и боеприпасов для фронта. Ученые говорят: «Компромиссная по своему характеру, программа Прогрессивного блока сводилась к требованиям создания министерства доверия и проведению ряда реформ… Однако эта умеренная программа была отвергнута правительством, которое рассматривало либеральную оппозицию в качестве своего чуть ли не основного врага, с которым не желало иметь никаких конструктивных отношений»[267]267
  Мировые войны XX века. Кн. 1: Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 364; Власть и оппозиция. Российский политический процесс XX столетия. М., 1995. С. 65.


[Закрыть]. В ходе движения к поставленной цели оппозиция стремилась всячески дискредитировать властные полномочия императора. В этом случае оспаривалось право монарха на назначение министров, что логически вело к замене дуалистической монархии (страной правит монарх при действующем парламенте) конституционной монархией (монарх царствует, но не правит).

«Министерство доверия» – это правительство, ответственное перед Государственной думой и составленное по преимуществу из ее членов. Иными словами, император должен был передать власть, как минимум внутри страны, тем политиканам (Львов, Гучков, Милюков и проч.), что после Февральской революции уже спустя полтора-два месяца были выброшены со своих постов. Некомпетентные лица, только и умевшие, что хаять тех, кто реально работал в правительстве, не стесняясь заявляли о своих властных амбициях.

Ясно, что ответственность за провалы по-прежнему лежала бы на царизме и лично императоре, зато все достижения были бы приписаны либеральным буржуа, что прекрасно сознавалось царем, несшим ответственность за империю. А. Ф. Смирнов справедливо указывает, что «Император не считал возможным увеличить влияние “общественности” на ход государственных дел, вручить ее представителям державный руль. Его личное общение с думскими деятелями, претендентами на министерские посты, убеждало его в том, что в русском обществе пока отсутствуют силы и лица, которым историческая власть имела бы полное право передоверить судьбу России. Это его убеждение трудно в исторической перспективе оспорить…».

В эмиграции большинство деятелей российского либерализма, оценивая Великую русскую революцию, признали правоту к тому времени уже расстрелянного императора. Трагедия же государственного механизма заключалась в том, что, к сожалению, «и в ближайшем окружении Императора было аналогичное положение, второго Столыпина и там не оказалось»[268]268
  Смирнов А. Ф. Государственная дума Российской империи 1906-1917 гг.: Историко-правовой очерк. М., 1998. С. 341


[Закрыть]. Но одно дело – некомпетентность сама по себе и иное – при царе, олицетворяющем собой историческую власть. Удивительно, что можно всерьез трактовать вероятное создание так называемого министерства доверия в качестве благоприятной альтернативы в сравнении с царским правительством – именно так можно трактовать тезисы «умеренная программа» и «конструктивные отношения».

В чем заключалась основная причина данного подхода государственной власти страны к взаимодействию с общественностью? Прежде всего, это – взаимное недоверие, явно проявившееся в период Первой русской революции 1905-1907 годов и только лишь усугубившееся в послереволюционный период. Кардинальное расхождение в методах, целях и перспективах модернизации страны объективно разводило власть и оппозицию «по разные стороны баррикад».

Тупое упрямство бюрократии, не желавшей поступиться даже и в малом, наряду с прогрессирующим радикализмом буржуазии в отношении пути дальнейшего реформирования особенно усилились после гибели в 1911 году П. А. Столыпина. Все царское окружение во главе с самим императором словно бы забыло, кто остановил революционный террор, сбил волну крестьянских выступлений и сумел умиротворить страну. С этого момента к руководству державой приходят те консервативные элементы, что считали даже ультраосторожную столыпинскую модернизацию чуть ли не революционным сдвигом.

Во-вторых, такая крайняя в смысле устойчивости внутреннего положения международная ситуация, как мировая война, потребовала от власти и общества «переключения» всех своих усилий на нужды войны. И если 1914 год ознаменовался видимостью сотрудничества, то 1915 год дал понять, что внутренняя борьба, скрыто тлеющая под спудом внешнеполитических проблем, продолжается. Неудачи на фронте потребовали от императора Николая II отдавать львиную долю своей энергии именно войне (впрочем, армия и являлась любимым детищем царя в чисто даже психологическом смысле).

Соответственно бразды правления в тылу постепенно должны были перейти к доверенному лицу императора. Премьер-министр И. Г. Горемыкин претендовать на такой пост ни в коем случае не мог. Энергичного и преданного, но склонного к поискам соглашения с оппозицией министра земледелия А. В. Кривошеина царь побаивался. Прочие министры представляли собой куда более мелкие величины.

Начавшаяся со второй половины 1915 года «министерская чехарда», вызванная тщетными потугами режима найти поддержку в среде высшей бюрократии, отчетливо показала степень разложения государственного механизма. Неудивительно, что «перед лицом некомпетентности, которую продемонстрировала государственная администрация в ходе войны, оппозиция думских депутатов правительству снова стала почти всеобщей. А это был монархический парламент, выбранный в соответствии с избирательными законами, которые обеспечивали подавляющее преимущество консервативным помещикам». Т. Шанин верно подметил, что «к 1915 году консервативная IV Дума выступала таким же единым фронтом против политики правительства, как и революционная II Дума в 1907 году»[269]269
  Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905-1907 гг. – 1917-1922 гг. М., 1997. С. 365, 388


[Закрыть].

В целом с началом мировой войны, когда потребовалось объединение бюрократической властной вертикали с либеральными буржуазными кругами, ориентировавшимися на Государственную думу и стремившимися к оппозиционным настроениям и давлению на императора, между этими двумя группами сложился союз поневоле, который, однако, стремительно эволюционировал в «брак по расчету». С.В. Куликов пишет: «Союз этот являлся равным образом и следствием и причиной коллективной переориентации лояльности высокопоставленных сановников с особы монарха на народное представительство». А. В. Кривошеин стоял во главе «парламентаристов» в среде высшей бюрократии, считавших целесообразным пойти на «министерство доверия» как «мягкую форму парламентаризма»[270]270
  Империя и либералы. СПб., 2001. С. 94-95.


[Закрыть]. Соответственно, император, не желавший идти на уступки в военное время вообще и не намеревавшийся впредь до упрочения в России принципов представительной демократии преобразовывать дуалистическую монархию, которой Россия стала в 1906 году, в парламентарную, не мог сделать ставку на А. В. Кривошеина.

Таким человеком, всецело пользовавшимся доверием императора Николая II, стала его супруга – императрица Александра Федоровна. Этот выбор был крайне неудачен, поскольку даже вне зависимости от личных качеств императрицы она не пользовалась ни уважением, ни хотя бы любовью ни внутри придворного круга, ни в среде высшей бюрократии, ни тем более у либеральной оппозиции. Чувствуя это, Александра Федоровна, уже в силу склада своего характера, прибегла к помощи некомпетентных «друзей» и явных авантюристов, проникавших ко двору через этих «друзей», в первую голову посредством влияния Г. Е. Распутина.

Изучение влияния этих дельцов, за которыми стояла подпольная финансовая структура по типу мафиозной, на государственные дела, еще ждет своего объективного исследователя. Император Николай II – с августа 1915 года Верховный Главнокомандующий, – хотя и видел недостатки своего, что называется, «заместителя по управлению страной», но не стал вмешиваться в ситуацию. И даже более того – поспешил «отомстить» всем тем министрам, что не поддержали его решения занять пост Верховного Главнокомандующего.

Соответственно, в 1915 году начинается перманентная смена высших лиц государства (в правительстве), смещение каждого из которых естественным образом влекло за собой и выдвижение новых чиновников вместе с новым министром. Всего за время войны сменилось четыре председателя Совета министров, шесть министров внутренних дел, четыре военных министра, четыре министра земледелия, четыре министра юстиции, три министра просвещения, четыре обер-прокурора Священного Синода, четыре государственных контролера. Этот процесс, получивший наименование «министерской чехарды», усиливается с переходом существенной доли властных полномочий к супруге царя: «…именно лето 1915 года отмечено качественным изменением характера принятия важнейших политических и кадровых решений. В этот процесс начинает вмешиваться императрица, привнося суеверия, обыденность мышления и далекие от интересов государственного управления соображения… начиная с 1915 года ставленники [Г. Е. Распутина] заполняют правительство»[271]271
  Гаман-Голутвина О. В. Политические элиты России: Вехи исторической эволюции. М., 2006. С. 213.


[Закрыть].

С переходом решающего влияния на государственное управление и организацию к императрице Александре Федоровне стало ясно, что уступок со стороны государственной власти в пользу либеральной буржуазии скорее всего не последует. Отношение императрицы к оппозиционерам было широко известно – призывы «повесить» Гучкова сотоварищи как парадигма взаимодействия. А молчаливое согласие императора Николая II воспринимать супругу именно как основное лицо в управлении внутренней жизнью государства справедливо воспринималось как общий курс власти.

Опора императрицы на Распутина и его клику вызывала протест не только у буржуазии, но и аристократии, видевшей как один человек – императрица, нерусская по национальности и подвластная темному мистицизму по психологическому складу, уничтожает традиционный уклад существования высших слоев российского общества. Отсюда и переход оппозиции от тихой борьбы к открытому противостоянию, и поддержка этой борьбы монархическими слоями – сначала скрытое, а потом и явное.

Тем не менее странно, что с этой либерализацией нельзя было подождать до конца войны, или буржуазия и впрямь рассчитывала на добровольное (со стороны царя) перераспределение властных функций в свою пользу уже во время мирового противостояния? Кампания 1916 года, показав, что перелом в войне уже явственно наметился в пользу держав Антанты, давала понять, что следующий год вполне может стать годом окончания Первой мировой войны. Так почему же император, готовившийся к кампании 1917 года и сумевший довести русскую Действующую армию до ее наиболее за всю войну подготовленного состояния, должен был поступиться своей властью – причем поступиться вынужденно, под давлением? Ученый-эмигрант так пишет по этому вопросу: «С приближением событий весны-лета 1917 года, когда на фронте предполагалось предпринять решающие военные усилия в сочетании с действиями союзников, смена правительства с неизбежной концентрацией общественного внимания на внутренних проблемах представлялась Николаю II абсурдной. С другой стороны, либералы вроде князя Львова ощущали все более остро, что, если они не сумеют достичь политических целей, которых добивались с 1905 года – причем в военной обстановке, когда либералы могли оказывать максимальное давление на власть – то они проиграют политическую борьбу, и судьбы будущей России будут определяться независимо от их идей и устремлений»[272]272
  Катков Г. М. Февральская революция. М., 2006. С. 264-265.


[Закрыть].

Нисколько не отрицая справедливости вышеприведенных положений, все же нельзя не вспомнить и об экономическом факторе. В основе либеральных идей переустройства будущей России, вне сомнения, лежали экономические интересы крупного капитала, пока еще не ставшего всевластным в политической надстройке Российской империи. Необходимо заметить, что, во-первых, «общество», руководимое либеральной буржуазией, также немыслимо наживалось на войне, «делая бизнес». И какой бизнес. Капиталисты получали громадные государственные субсидии, что позволяло иметь не только огромный процент от прибылей, но и просто класть часть выделяемых сумм себе в карман. Производство любых заказываемых предметов на частных предприятиях обходилось казне гораздо дороже, нежели на государственных заводах и мастерских.

Контроль за крупным капиталом был невозможен, как вследствие коррупционности чиновничества, так и в связи с нежеланием властей ссориться с буржуазией в период военных неудач на фронтах войны. Поэтому, складывалась парадоксальная ситуация – правительство предоставляло громадные суммы тем силам, что были заинтересованы в уничтожении существующего политического режима. Е. С. Карпенкова говорит об организациях Земгора: «Современники и исследователи отмечают непонятное, двойственное отношение властей к союзам. Испытывая недоверие к любой общественной самодеятельности, и нередко это высказывая, они одновременно стремились использовать возможности Всероссийского земского союза и Всероссийского союза городов для нужд фронта, и снабжали их десятками миллионов, причем, не подчиняя расходование средств какому-либо контролю»[273]273
  Государство, общество, церковь в истории России XX века. Иваново, 2009. Ч. 2. С. 240.


[Закрыть].

Для очень и очень многих буржуа война была чрезвычайно выгодна, позволяя наживаться на общей неготовности страны: как только после отстранения генерала А. А. Поливанова с поста военного министра заказы военно-промышленным комитетам будут резко снижены, буржуазия приступит к переходу в решительное наступление против власти. Ведь генерал Поливанов получил свое назначение только благодаря давлению либеральной оппозиции на пошатнувшийся под военными неудачами режим.

Еще до войны генерал А. А. Поливанов активно сотрудничал с думцами, выдавая тому же А. И. Гучкову секретные документы военного ведомства, активно интригуя против своего шефа военного министра генерала В. А. Сухомлинова, дабы занять его место, подличая и компрометируя всех тех, кто вызывал недовольство думской оппозиции. Понятно, что лишь он мог стать выдвиженцем своих друзей в Государственной думе. Вспомним, что и Особое совещание по обороне государства, созданное в августе 1915 года для мобилизации усилий тыла на войну, было раздроблено на несколько частей под нажимом капиталистов. Генерал Поливанов, по должности военного министра возглавлявший данную структуру, способствовал дроблению.

Во-вторых, именно либералы и их сторонники всемерно подталкивали Российскую империю к наивозможно более тесному союзу с западными державами – Великобританией и Францией. Именно все в том же злосчастном для страны 1915 году либералы, в числе которых был и один из безусловных лидеров оппозиции П. Н. Милюков, и бывший председатель 2-й Государственной думы (которая оказалась наиболее революционной в своих требованиях власти) Ф.А. Головин, и старейшина русского масонства М. М. Ковалевский, основали Общество сближения с Англией. Создание этой организации «отразило жажду перемен в российском обществе ожиданием дальнейшего реформирования политического строя на основах Манифеста 17 октября 1905 года, осуществить которое должен был помочь опыт Англии – страны-родоначальницы политической свободы»[274]274
  Туманова А. С. Общественные организации и русская публика в начале XX века. М., 2008. С. 136.


[Закрыть]. Немедленно после прихода либералов к власти в 1917 году эта «политическая свобода» обернулась самочинным уничтожением тысяч русских офицеров не желавшими продолжения войны солдатами и матросами армии и флота.

Ни экономическая зависимость, ни геополитический маразм перехода России на позиции атлантизма не пугали либералов: главное, что можно было с огромной долей успеха надеяться на дальнейшее обуржуазивание верховной власти, начало которого было положено Манифестом 17 октября 1905 года. Надо ли напоминать, что и тогда «общество» поддерживало не Отечество, а врага – Японию? Именно в то время русские студенты посылали японскому императору приветственные телеграммы по поводу поражений русской армии на фронте, оппозиционные лидеры призывали к всеобщему неповиновению (предварительно укрывшись на территории Финляндии, где их не могла арестовать русская полиция), а капиталисты давали миллионы «на революцию», дабы сохранить свое имущество. В стенах либеральных организаций проходили заседания советов рабочих депутатов.

С 1905 года прошло всего десять лет, сторонники оппозиционных партий и их вожаки остались на месте. В свое время еще П. А. Столыпин предлагал лидерам оппозиции войти в правительство, однако все они, разумеется, отказались. Ведь одно дело – безвозбранно критиковать государственную власть, прикрываясь ее штыками от народа (либеральные деятели тоже ведь были помещиками, фабрикантами и проч., и требовали в 1905-1907 гг. солдат для подавления революционного движения), и совсем другое – непосредственно отвечать за результаты управления страной. Какие могли быть общие интересы у миллионера Рябушинского, провозглашавшего тосты «за свободу народа», и тех рабочих, которые трудились на фабриках Рябушинского за нищенскую плату?

Очевидно, что рябушинские желали власти лишь для того, чтобы, еще более усилив эксплуатацию масс, увеличивать свой капитал. Поэтому было бы слишком смело говорить об искреннем патриотизме «общественности» на благо существующей государственности: «поддержав войну», она преследовала свои собственные интересы, заключающиеся в передаче управления страной в руки либеральной буржуазии и простой наживе. При этом разбазаривание казенных средств приобрело неимоверные масштабы. Будущий советский писатель и очевидец событий так описывал отсутствие вящей экономии в тылу в ноябре 1914 года, говоря о трате средств для деятелей общественных организаций: «На передовых позициях платят громадные деньги, в то время как у дверей всех союзов стоят целые кадры желающих работать добровольно и бесплатно. Откуда-то свыше санкционированы все эти шальные расходы, и масса денег уплывает попусту. В союзах прекрасные обеды. Опять можно бы обойтись или сделать проще, от голода… Чужие деньги. Этим все объясняется»[275]275
  Фурманов Д. А. Собр. соч. в 4-х т. М., 1961. Т. 4. С. 49.


[Закрыть]. Для этого капитализм не гнушался ничем: ни втягиванием страны в непосильную войну, ни разлагающей пропагандой, ни служением своим кумирам в лице западных стран.

Другое дело, что верховная власть должна была осознавать свою шаткость и «бросить собаке кость», однако император Николай II, как известно, был нерациональным политиком, зачастую руководствуясь в своих действиях собственной совестью, ориентированной на сохранение самодержавных принципов управления государством. А совесть – плохое подспорье в большой политике. Тем более что совесть отдельно взятого человека, какой бы высокий пост тот ни занимал, не может являться отражением истины, принимаемой всем обществом.