Текст книги "История Первой мировой войны"

Автор книги: Максим Оськин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 52 страниц)

Россия только одной своей географией и своими природными богатствами имеет лишь два варианта своего развития как геополитическая величина: или великая держава, или сырьевой придаток для великих держав. Поэтому русские в свою очередь опасались, что Запад пойдет на сделку с Центральным блоком за счет Российской империи. Недаром весной 1917 года, уже после падения самодержавия, главкозап генерал В. И. Гурко сообщал новому Верховному Главнокомандующему генералу М. В. Алексееву: «Мы обязаны оказать союзникам активную помощь, и только в этом случае мы можем требовать от них выполнения взятых на себя ими обязательств. Если же они увидят нашу неспособность к активным действиям, если они придут к сознанию, что наше государственное расстройство сделало армию и страну небоеспособной, то они будут считать себя свободными от принятых по отношению к нам обязательств. Таковы мои впечатления, вынесенные из сношения со многими из представителей союзных государств на конференции. Считая же себя свободными от обязательств, последние легко смогут заключить выгодный для них сепаратный мир за наш счет с немцами, которые на это пойдут легко, так как они в сущности ничего не ищут от Западных держав и вполне могут быть удовлетворены за счет России, как в пределах Европы, так и на Ближнем Востоке».

Конечно, пойти на сепаратный мир с Германией французы и особенно англичане никогда бы не смогли: не для того затевалась война, чтобы позволить немцам выйти из нее победителем. Однако прочее было подмечено верно: русским никогда бы не позволили взять «тайм-аут» для улаживания внутренних проблем по тому образцу, что взяли для себя англо-французы в 1915 году, когда в течение девяти месяцев Французский фронт застыл в «оперативном безмолвии», и только в сентябре французы отважились на частную операцию в Шампани. Потери же русских армий, почти весь 1915 год отступавших на восток, были громадны – три с половиной миллиона человек.

Таким образом, как представляется, нельзя просто так обвинять союзников и противников Российской империи в том, что они старались в максимальной степени умалить те выгоды и преимущества, что должна была получить Россия после победы в Первой мировой войне (в этой победе по окончании кампании 1916 года на Западе уже не сомневались). Англо-французы были вынуждены идти на это, дабы не допустить такого усиления России, что превысило бы их собственное усиление.

Двадцатый век отчетливо показал, что мировая гегемония находится в руках колоссальных государств, обладающих большими человеческими, природными, географическими ресурсами. Россия (СССР), США, Китай – вящее тому подтверждение. Одного только культурного и техническо-организационного превосходства европейских государств над прочими странами (как колониями, так и полуколониями) уже не хватало: пример Германии, надорвавшей себя в двух мировых войнах, показателен.

Иначе говоря, великие державы Запада, не желавшие допустить теперь уже вполне вероятной русской гегемонии в Европе, были правы в своей политике – ибо в политике нет друзей, а есть только интересы. Ключевой вопрос в том, почему русская дипломатия, военно-политическое руководство, экономическая элита страны не захотели и (или) не смогли противодействовать чужому влиянию, отстаивая собственный рывок вперед. Именно в этом отношении наиболее ярко проявилась та гниль монархической государственности, что успела накопиться к началу XX века и не была изжита в ходе поступательных (как правило, половинчатых и компромиссных) реформ 1905-1914 годов. Война обнажила эти язвы, а неумелые действия государственной власти и провокационная деятельность оппозиционных кругов обострили болезнь до того предела, за которым уже начинается революция как вероятный метод выхода из наметившегося тупика общего развития государства.

Враги русской государственности рассчитали точно, нанеся смертельный удар по подгнивавшей монархии во время тяжелейшей войны. Общегосударственный кризис семнадцатого года обусловил и бессилие российской дипломатии. С русскими переставали считаться, а сама страна, как считают современные исследователи, «утратила статус великой державы».

Даже оказавшись в числе победителей, немонархическая Россия должна была бы смириться с потерей Польши и Прибалтики (не говоря уже о Финляндии), а также отказаться от территориальных приобретений, в том числе и Черноморских проливов. Страна из «субъекта мировой политики» превратилась бы в «объект империалистических сделок». В итоге, «каждый норовил отхватить свой кусок добычи, одна Россия оставалась во всеоружии высоких принципов и фактически на положении проигравшей стороны».

При этом, разумеется, никто и не думал освобождать Россию от огромных долгов, сделанных в ходе войны. Как говорит западный исследователь, «ко времени падения царизма Россия была крупнейшим мировым заемщиком, на которого приходилось около одиннадцати процентов мирового объема международных долгов». Это – около 13 800 000 000 рублей, почти половину которых составляли как раз военные займы (русская кровь являлась, разумеется, «бесплатной»). Данный размер иностранного долга страны равнялся тридцати пяти процентам общенационального дохода в 1913 году[250]250
  Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX – начало XX в.): Новые подсчеты и оценки. М., 2003. С. 41, 45.


[Закрыть]. Таким был главный итог участия Российской империи в Первой мировой войне.

Правление в семнадцатом году революционеров всех мастей от октябристов и кадетов до эсеров и меньшевиков в смысле международных отношений также многократно унизило страну и ее интересы, в несравнимо большей степени, нежели это было при царизме. В эмиграции революционные вожди с пеной у рта продолжали доказывать, что были абсолютно правы, свергая монархию во время тяжелейшей войны, что царизм не мог выиграть войну, а самих их, любимых, подвел народ, чье поведение и реакция на революцию оказались не такими, как это представляли себе Гучков, Милюков и Керенский сотоварищи.

События 1917 года отчетливо показали потомкам, насколько опасны для судьбы Отечества безответственность насквозь лживых и донельзя подлых политиканов, готовых ради собственного прихода к власти пожертвовать страной и народом. Напомним, что сами-то они почти все более-менее благополучно выбрались за границу, оставив миллионы русских людей погибать в Гражданской войне и впоследствии в нечеловеческой жестокости взаимного террора Гражданской войны и большевистского режима. Кто лично из этих политиканов дрался с очерняемыми ими в мемуаристике большевиками с оружием в руках?

Отечественные исследователи показывают положение, в котором оказалось Временное правительство, как фактически безвыходное. Но и спустя многие годы предлагают свое мнение по поводу поиска возможных выходов. А. И. Уткин говорит: «Если оценивать ситуацию с внутренней точки зрения, то Временное правительство было обязано заключить перемирие с Центральными державами не далее как весной 1917 года. В конечном счете, исторический союз России с Западом, как это ни парадоксально звучит, можно было спасти только отступя от этого союза в начале апреля 1917 года (когда вступление в войну Америки практически лишило Германию шансов на победу). Петроград, возможно, смог бы “купить” согласие Запада, обязав немцев не выводить войска с Востока. Тогда в правительстве России оставались бы лидеры, настроенные прозападно. Их отказ от Стамбула, от Лондонского соглашения 1915 года мог бы показать серьезность (и неизбежность) их маневрирования. Но живая артерия между Россией и Западом в этом случае перерезана не была бы». Впрочем, сразу после Февраля англичане приступили к политике сокращения поставок в Россию промышленного оборудования и сырья. Курс на ослабление Российской империи и обращение ее в зависимую страну придерживался в Великобритании в ходе всей войны.

Как видно, решающим условием любого варианта становилось присутствие на Восточном фронте той массы германских войск, что стояла там к началу 1917 года: американские армии могли быть готовы не ранее весны 1918 года. Поэтому, на наш взгляд, более реальным для удержания власти буржуазно-социалистическим правительством представился бы вариант, предложенный (правда, уже слишком поздно для своего реального воплощения) последним военным министром последнего состава Временного правительства генералом А. И. Верховским. Это – переход к оплачиваемой армии (сейчас бы ее назвали контрактной), чтобы оставшимися двумя миллионами штыков удержать Восточный фронт впредь до победы союзников. Несомненно, что главным условием контракта должна была бы стать оплата не столько деньгами, сколько землей (для крестьян) и гарантиями повышения социального статуса после войны (для горожан). Разумеется, все эти условия должны были быть распространены и на членов семей погибших воинов-контрактников.

Глава 4
Война и оппозиция

Антиправительственная кампания

Вне всякого сомнения, то ведение войны Российской империей, что обозначилось к 1916 году, резко отличалось от чрезмерно оптимистических настроений, господствовавших в обществе 19 июля 1914 года. Мало того что войну так и не удалось выиграть в короткие сроки, так русская Действующая армия в 1915 году потерпела ряд тяжелых поражений, оставила неприятелю Польшу, Литву, часть Прибалтики, завоеванную в первый месяц войны Галицию. Потери превышали все дотоле мыслимые масштабы: к началу Брусиловского прорыва русские вооруженные силы потеряли 5 366 000 человек, в том числе 1 896 000 – пленными. К маю 1917 года эти цифры увеличатся еще на 2 168 000 человек[251]251
  Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. М., 2001. С. 143.


[Закрыть].

Естественно, что столь тяжелая война не могла не вызвать потрясения и в народном хозяйстве страны, что в свою очередь неизбежно отражалось на материальном благополучии и моральном состоянии нации. Нехватка рабочих рук, перевод промышленности на военные рельсы, нежелание населения отдать «все для фронта, все для победы» (нажива буржуазии на военных заказах, коррупция чиновничества, спекуляция хлебом со стороны зажиточного крестьянства) – все это подтачивало волю нации к сопротивлению.

«Окраинный» характер войны не позволил громадному большинству россиян осмыслить эту войну в качестве «своей собственной». Умирать за Польшу и Литву, не говоря уже о Царьграде и Галиции, просто так, по своему желанию и потребности, никто не желал. Осознание того важного обстоятельства, что враг нигде не был пущен на собственно русскую землю, придет позже, во время Великой Отечественной войны, когда фашисты прорвутся до Волги и перед народами Советского Союза встанет задача не столько победить, сколько отстоять свою жизнь и свободу. Пока всех и вся скрепляло только одно: воля к победе со стороны высшей государственной власти – российской монархии.

Именно этот институт, удерживавший общество в состоянии гражданского мира, невзирая на неудачное ведение войны и кризисные явления в народном хозяйстве, во второй половине 1915 года подвергся своеобразному удару «в спину». Именно так после войны считали германские реваншисты, полагая, что германская армия выдержала тяготы войны, и не будь в тылу Ноябрьской революции 1918 года, то война, возможно, была бы если и не выиграна, то и не проиграна.

На самом деле революция есть процесс скорее стихийный, нежели зависящий от субъективных усилий. Однако субъективные усилия отдельных лиц, социальных слоев и, наконец, всей нации и делают революцию неизбежной. В противном случае давление социальной структуры, находящейся в состоянии кризиса, ограничится глубокими реформами, носящими революционный характер по своему содержанию, но все-таки избежавшими Гражданской войны как крайнего фактора революционного процесса. Исторический пример тому – последняя русская революция 1991 года.

Буржуазная революция в полуфеодальном обществе преследует одну важнейшую цель – приведение «в соответствие реального экономического и общественного положения и формального статуса индивидов и социальных групп», а также изменение «их социального статуса в соответствии с новыми экономическими возможностями и потребностями»[252]252
  Стародубровская И. В., Мау В. А. Великие революции: От Кромвеля до Путина. М., 2004. С. 33, 42.


[Закрыть]. Цель была поставлена задолго до войны. Стремление к этой цели делало противоречия внутри правящей элиты более острыми, нежели даже противоречия между верхами и низами.

Итоги Первой русской революции 1905-1907 годов не смогли удовлетворить буржуазию. Верховная власть по-прежнему оставалась в руках дворянской элиты, пусть и тесно связанной с крупным капиталом, но еще не полностью подконтрольной ему. Напротив, верховная власть в лице правительства П. А. Столыпина, поддерживаемого императором, встала во главе модернизационного процесса. Представляется, что именно это обстоятельство как нельзя более раздражало либеральную буржуазию, ибо в этом случае монарх и исполнительная ветвь власти имели приоритет и перевес над законодательным парламентом. То есть «император, как и его оппоненты, являлся сторонником либеральных преобразований, и спор шел не о том, проводить их или нет, а о том, кому их проводить (проблема политического лидерства), когда именно (проблема актуальности реформ), в каком объеме и темпе (проблема соотношения прагматизма и доктринерства)… Модернизации препятствовали не взгляды Николая II, а прежде всего, оппозиция и революция, борьба с которыми отвлекала власть от исполнения реформаторских планов»[253]253
  Куликов С.В. Император Николай II как реформатор: к постановке проблемы // Российская история, 2009, № 4. С. 56.


[Закрыть]. Первая мировая война представилась либеральной буржуазии чрезвычайно удобным моментом для решающего броска к власти. Не контроль монархической традиции над олигархическим капиталом, но подчинение сакральной фигуры царя бурно развивающемуся (и наживающемуся) бизнесу, а в случае чего «стрелочник» всегда под рукой.

Любая революция требует массовой поддержки со стороны социальных низов, чтобы устоять перед натиском силы старого режима. Бесформенное и стихийное чувство негодования и озлобления народа, объективно вызываемое ходом войны, кристаллизовала и подчеркивала антиправительственная пропаганда, ибо ведь солдатско-крестьянские массы руководствовались своими собственными представлениями о справедливости, власти и должного поведения последней в экстремальных условиях. В плане углубления негативного отношения к власти, сознательной гипертрофированности ошибок и упущений правящих кругов решающую роль сыграла рвавшаяся к власти оппозиция, возглавляемая либеральной буржуазией.

Неоднократные попытки либеральной оппозиции «подстегнуть» революционное движение, дабы впоследствии, «оседлав» его, встать во главе страны, после 1907 года неизменно проваливались. Но само по себе обладание капиталами неизбежно, в соответствии с законами исторической логики вело к схватке за власть с полуфеодальным режимом. Крупный капитал нуждался в том, чтобы его носители достигли высот государственной власти. И потому «основная причина конфликта государства и общества, приведшего в конечном итоге к революциям 1905 и 1917 годов, заключалась в борьбе за власть: лидеры либерально-радикальной общественности хотели сами руководить реформационным процессом, который непрерывно проходил в России в период империи, и на революционной волне отнять власть у бюрократии»[254]254
  Миронов Б. Н. Модернизация имперской России и благосостояние населения // Российская история, 2009, № 2. С. 149.


[Закрыть].

При этом сам реформационный процесс понимался по-разному. Если царская бюрократия, не забывая об интересах дворянского сословия, все-таки пыталась опираться на патернализм, что предполагало некую высшую «справедливость» в распределении общественных благ, то либералы открыто брали пример с Западной Европы. Разумеется, что при отсутствии у России колоний объектом ограбления должны были выступить народы самой страны. В борьбе за власть оппозиция не гнушалась поддержкой революционеров, вместе с ними, хотя и преследуя различные цели, ведя борьбу с царизмом.

Действительно, революционное движение, во главе которого стояли социалисты, к июлю 1914 года явно шло на спад: баррикады в столице, обычно представляемые как новый подъем рабочего движения, явились паллиативом, что подтвердила ситуация объявления мобилизации. Конечно, это вовсе не означало, что русский социализм уничтожен, но усилия охранки и полиции, экономические успехи страны, охвативший образованное общество патриотический подъем с началом объявления военных действий – все это играло против социалистов.

Другой вопрос, что рабочее забастовочное движение послужило картой давления партии «ястребов» на колебавшегося императора в дни Сараевского кризиса. Царю отчетливо давалось понять, что неправильное решение, то есть невступление в войну против Германии, послужит катализатором очередного штурма власти, в котором пролетариат объединится с буржуазией. Таким образом, пальму первенства в противостоянии оппозиционного движения и монархизма прочно удерживала в своих руках либеральная буржуазия, отчаянно рвавшаяся к власти. Теперь уже не только во имя защиты частной собственности, что с переходом на капиталистические рельсы развития обеспечивалось и существующим режимом, но во имя обеспечения господства корпоративных буржуазных интересов по примеру ведущих стран Запада.

Современные политэкономисты, изучая реалии той эпохи, указывают, что движение социума к уровню политических свобод и материальным возможностям Запада было ограничено экономическими возможностями русского общества того времени. Разве тот же П. А. Столыпин не желал приближения к западному уровню? Но, в отличие от массы политиканов-полуинтеллигентов, последний настоящий премьер-министр Российской империи – либеральный консерватор – понимал, что для каждой политической надстройки требуется соответствующий ей экономический базис. Поэтому развитие политических свобод искусственно сдерживалось в пользу ускоренного, форсированного экономического развития. Сначала – экономика. В то же время, Манифест 1905 года и Основные законы 1906 года, в совокупности имевшие статус русской ограниченной конституции, были залогом и первым шагом на пути становления конституционной монархии.

Столыпин требовал всего-навсего двадцати лет внешнего и внутреннего покоя. Верховная власть не пожелала и не смогла обеспечить мира внешнего, а оппозиция сделала все от нее зависящее, чтобы сломать мир внутренний. Оборачивание двух миров в две войны неизбежно ломало монархическую империю, как это было продемонстрировано еще событиями Первой русской революции 1905-1907 годов, когда только лишь незначительные по сравнению с семнадцатым годом масштабы революционного процесса, мало затронувшие армию – опору государственного режима, позволили царизму вырвать пиррову победу. В условиях мировой борьбы эти масштабы коренным образом гипертрофировались: перевод жизни страны на военные рельсы, гибель кадровой армии, «министерская чехарда».

Соответственно процессы ведения внешней войны и разжигания войны внутренней также приобрели тенденцию к перманентному наращиванию в геометрической прогрессии из месяца в месяц. А экономический базис так и не был создан, и не мог быть создан за такой короткий срок: строительство капитализма по западному образцу, по сути дела, только начиналось. И нельзя забывать, что это был капитализм «догоняющего типа», «периферийный капитализм», успех строительства которого напрямую зависел от обеспечения государством сверхусилий всего общества. В. П. Данилов отмечает, что догоняющее развитие непременно усиливает роль государственной власти: «Государство принимало на себя осуществление необходимых изменений в обществе, выступало их творцом». Для этого нужна сильная власть авторитарного типа. Тем более в стране такой суровой природы и малого прибавочного продукта, как Россия. Поэтому «придавленность гипертрофированной государственной властью лишало общество способности спонтанных изменений, которые в других странах совершались как бы сами собой»[255]255
  Великий незнакомец: крестьяне и фермеры в современном мире. М., 1992. С. 310-311.


[Закрыть].

В основе функционирования общества в первую голову лежит экономика, чей уровень развития решающим образом влияет на развитие культуры, внутренней и внешней политики, общей жизнедеятельности социума. Соответствующий для утверждения «британского конституционализма» или даже французской «демократии» экономический уровень еще не был достигнут. А власть манила уже теперь и сейчас. Ждать либералы не хотели.

Сколько времени шагала та же Франция от начала Великой французской революции до установления демократической структуры президентско-парламентского образца? Через империю Наполеона, правление двух королей, империю Наполеона III – почти век с неизбежными откатами и наращиванием политического потенциала демократии на каждой новой ступени. В России же оппозиция надеялась, что все будет сделано сравнительно быстро, с опорой на теоретические достижения Западной Европы, забывая об аграрной экономике страны. Поэтому учеными и делается совершенно справедливый вывод, «что уровень западных свобод и потребления при существующем [тогда] уровне экономического развития мог быть обеспечен только очень небольшой элитарной группе за счет усиления эксплуатации всего остального общества»[256]256
  Галин В. В. Война и революция. М., 2004. С. 221.


[Закрыть].

Нельзя забывать, что строительство капиталистической демократии в ее западноевропейском понимании предполагает первоначальное накопление капитала в гигантских размерах. Западная Европа накопила его в колониях, США – в освоении девственного пространства и эксплуатации отсталых стран Латинской Америки наряду с привлечением наиболее активных людей со всего мира. Где все это могла взять Россия?

Точно так же, как демократии Греции базировались на рабском труде, так и демократии Западной Европы ковались на труде населения колоний. Россия же могла опираться исключительно на собственные ресурсы, ибо восточный, основанный на византийской духовной традиции монархический патерналистский режим не мог предполагать такой обыденной для европейца вещи, как ограбление собственных окраин, выставив их в качестве колониальных отрезков. В этом смысле монархический принцип правления противостоял капиталистической модернизации западного образца.

И очевидно, что строительство западного капитализма в Российской империи начала двадцатого века могло стать успешным только при условии разделения нации на две неравные части, одна из которых жила бы по западным стандартам за счет другой. Но, в отличие от монархической России, где, разумеется, было эксплуатирующее меньшинство и эксплуатируемое большинство, резко сокращались все этажи (и вертикаль, и горизонталь) социальной мобильности. А главное – не было бы перспектив улучшения жизни большинства, так как оно рассматривалось бы не в качестве граждан, а в качестве «колониального населения».

Тем более что при 160 000 000 населении империи вполне можно было бы выделить 20 000 000 человек резко вверх и 140 000 000 человек резко вниз. Примерно так же произошло в нашей стране после 1991 года, только с поправкой на количество в приблизительно той же пропорции. Средний класс необходим государству в качестве опоры существования во имя строительства гражданского общества и правовой государственности, но не крупному капиталу, объективно стремящемуся расширить пространство своей эксплуатации.

Это был бы явный регресс. Ведь при монархии государственная власть своими пусть половинчатыми и зачастую непоследовательными реформами старалась «подтянуть» 130 000 000 крестьянского сословия вверх. Середняки – вот кто должен был бы составлять основную массу населения страны средний класс по европейской терминологии, при всей относительности такой характеристики. Понятно, что в характерологической государственнической системе говорить о среднем классе, обладающем экономической независимостью от государства, было бы слишком смело.

Выстроенная по западной модели демократия в России начала двадцатого столетия очевидно закрепляла бы статус-кво эпохи крепостного права (разве что без самого прикрепления к земле, да и то еще не факт). В этой ситуации Россия становилась бы несомненным сырьевым придатком Запада, чего, собственно говоря, и добивались союзники по Антанте. Глобальное распределение мировых финансовых потоков исключало Россию из ряда метрополий, переводя ее в разряд денежных и ресурсных доноров. Планы расчленения России, где с 1918 года шла Гражданская война, державами Антанты после победы над Германией и ее союзниками – это подтверждение сказанного.

Бесспорно, что рвавшийся к верховной власти капитал обо всем подобном даже и не думал. Не давал себе поводов для размышлений. Политическая власть – это всегда рычаг для усиления эксплуатации основной массы населения страны. А изменилось многое: громадное количество населения Российской империи за годы Первой мировой войны и в преддверии ее получило тот бесценный опыт, что ранее накапливался столетиями. Пятнадцать с лишним миллионов мобилизованных в вооруженные силы, бурное развитие кооперации, столыпинская аграрная реформа и многое, многое другое – все это означало, что русское крестьянство начала двадцатого века по сравнению с самим же собой двадцатилетней давности – это две большие разницы.

Оппозиция же полагала, что народ является послушным стадом в руках любой инстанции, что заявит о себе в качестве верховной власти. Между тем «война 1914-1918 годов вскрыла и убедительно показала не только пороки и слабости российской бюрократии, но и неспособность общественного организма империи функционировать в модернизировавшемся за годы всемирной бойни социальном пространстве. Это должно было бы насторожить потрясателей основ из либерального лагеря, спешивших оттеснить с авансцены утомленного самодержавием монарха. Не насторожило…»[257]257
  Опыт мировых войн в истории России // Сборник статей. Челябинск, 2007. С. 511.


[Закрыть].

Первыми мишенями для ударов оппозиции стали преданные слуги монарха, пусть даже и имевшие на своей совести немало грехов некомпетентной деятельности на занимаемых постах. Ужели этих грехов было меньше на совести оппозиционеров? Так как армия в 1905 году выступила защитницей престола и сумела опрокинуть расчеты либералов (не забудем, что и П. Н. Милюков из Финляндии призывал к общегражданскому неповиновению государственной власти), то ее следовало обезвредить первой.

Уже после первых неудач на фронтах в войсках распускались слухи о вражде между Верховным Главнокомандующим и военным министром, что наносило ущерб интересам военных действий и вело к излишним потерям, подрывая доверие солдат к командирам. Агенты Красного Креста, военно-промышленных комитетов, прочих общественных организаций, во главе которых стояли известнейшие в стране буржуазные фамилии и члены Государственной думы, искусственно создавали в армии оппозиционные настроения. Сам же военный министр генерал В. А. Сухомлинов в письме к начальнику штаба Верховного Главнокомандующего генералу Н. Н. Янушкевичу от 10 января 1915 года сетовал, что А. И. Гучков (лидер партии октябристов и одновременно очень популярный в армии и стране «думец») даже собирает «материал для травли правительства по окончании войны»[258]258
  Красный архив. М., 1922. Т. 2. С. 162, 166.


[Закрыть].

В начале войны буржуазия, бесспорно, поддержала верховную власть. Во многом это было вызвано разжиганием патриотических настроений вообще, в какой-то мере – перспективой новых территориальных присоединений, в числе коих назывались и Черноморские проливы Босфор и Дарданеллы. Главное: союз монархии Российской империи с конституционной монархией Великобритании и Французской республикой означал, что после победы начнутся политические реформы буржуазного общества по западному, а не прусскому образцу. Но постепенно, по мере «отодвигания» победы в неопределенное будущее либералы от сотрудничества с властью перешли к борьбе с ней. Был забыт и решительно отброшен в мусорную корзину тот лозунг, что выдвигался кадетской газетой «Речь» спустя несколько дней после начала войны: «отложить внутренние споры, когда внешний враг стоит у ворот».

Этот фактор явился резкой противоположностью той ситуации, что сложилась с началом войны в Европе. Европейская оппозиция в полуконституционных монархиях Германии, Австро-Венгрии, Италии пошла на союз с монархическим режимом, ибо сила – только в единении всего общества перед лицом общего врага – иноземца. Наиболее последовательным стал союз общества и власти в Германии, где социал-демократы рейхстага голосовали за военные кредиты, промышленники работали на войну, а власть стремилась учесть интересы всех слоев нации. Такой союз стал залогом германской мощи во время войны, объединив всех немцев. Проводимая канцлером Т. фон Бетман-Гольвегом «политика национального согласия, то есть признания социал-демократической партии в качестве национальной, а затем государственной силы, была бы невозможна без идеологического прозрения и буржуазии, и идеологов либерализма, и государственных деятелей. Германия могла вести войну в течение четырех лет практически против всего мира только благодаря созданной системе регулируемого хозяйства и политического альянса – гражданского мира»[259]259
  Садовая Г. М. Германия: от Кайзеровской империи к демократической республике (1914-1922 гг.). Самара, 2008. С. 247.


[Закрыть].

В России же оппозиция полагала, что «чем хуже, тем лучше». Хуже для власти – значит, лучше для буржуазии. Правда и то, что государственная власть Российской империи, в силу узости своего общеполитического кругозора (мог ли такой кругозор обеспечить безынициативный и не претендовавший не на что иное, как на выполнение царских повелений престарелый премьер-министр И. Л. Горемыкин, в начале 1914 года сменивший В. Н. Коковцова?), сама подтолкнула оппозиционные круги к противостоянию. Другое дело, что либералы довели это противостояние до прямого игнорирования интересов государства и нации. При этом было хорошо все то, что являлось плохо для государственной власти страны. Даже немцы перед войной отмечали данное явление: «Русская оппозиция, руководимая кадетами, считает, что все исходящее от правительства скверно. Когда перед японской войной русское правительство в крестьянской общине видело поддержку абсолютизму, кадеты были явными противниками общинного устройства, теперь же они относятся враждебно и к аграрной реформе»[260]260
  Цит. по: Щагин Э. М. Очерки истории России, ее историографии и источниковедения (конец XIX -середина XX в.). М., 2008. С. 92.


[Закрыть]. Можно вспомнить, что при голосовании в Государственной думе за проведенный в 1906 году столыпинский аграрный законопроект против голосовали левые фракции и кадеты. Кто же стоял на позициях регресса в царской России?

Действия императора и правительства по отношению к Государственной думе – ее перманентные роспуски и принципиальное нежелание привлечения органа парламентаризма к рычагам реальной власти во время войны, – понудили наиболее радикальную часть думы к противоборству с властями. Именно эта часть и повела за собой все оппозиционное движение, вплоть до буржуазной революции. «Государственная власть России втянула страну в Первую мировую войну, но не смогла добиться поддержки обществом ее ведения до победного конца. Государство упустило руководство войной из своих рук. Субъектом мирно-военных отношений, внутренних и внешних, стали оппозиционные политические партии, ожесточенно боровшиеся за государственную власть»[261]261
  Война и общество в XX веке. Кн. 1: Война и общество накануне и в период Первой мировой войны. М., 2008. С. 31.


[Закрыть]. Причина тому обычная: по справедливому замечанию Ж. Ле Гоффа, «растущая дистанция между экономическим могуществом и социально-политической слабостью» высших слоев буржуазии.