Текст книги "Грозный змей"

Автор книги: Кристиан Кэмерон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 42 страниц)

– Ну, раз ты гений, так сделай с этим что-нибудь.

Последние сорок часов Морган потратил на один пассаж в три абзаца длиной.

Он прочитал каждое слово на архаике.

Он нашел все традиционные части заклинания: открывающую, которая обычно содержала призыв или слова для усиления памяти, orologicum (современное название процесса, с помощью которого любое заклинание получало энергию) и пусковой элемент, который содержал несколько изящных имен на низкой архаике и обычно одно слово на высокой.

Все это он нашел.

И назначение заклинания тоже выяснил.

Низкая архаика Флавиуса Сильвы не походила на язык других древних, недавно открытых заново, но все же его слова были довольно просты. Морган серьезно продвинулся вперед, попросив Танкреду перевести весь пассаж – она была куда лучшим лингвистом, чем он.

– Средство от дурной воды для скота. Часто бывает, что земледелец вынужден использовать ту воду, что есть у него в распоряжении, хоть чистую, прохладную и проточную, хоть зеленую и мутную в жаркое сухое лето.

Морган прекрасно все это видел.

Пусковым элементом было слово «Purgo».

Одно слово, чаще всего очень могущественное. Заклинание было чрезвычайно сложным, но с простым пусковым элементом. Очень мощное.

Вчера Морган, куда более бодрый, попробовал это заклинание. Танкреда стояла рядом, и ее брат тоже. Морейские дворянки никогда не оставались наедине со студентами мужского пола. Морган взял стакан тухлой грязной воды, заросшей какими-то водорослями и ряской. Произнес заклинание, добавил в него силы, почувствовал, как оно оживает, и отпустил его.

Ничего не произошло. Вода в стакане осталась мутно-зеленой, как символ враждебности Диких к человеческим трудам.

Он произнес заклинание трижды, на третий раз велев брату Танкреды, подмастерью первого года обучения, который едва ли мог зажечь свечу, измерить уровень энергии заклинания до и после приложения силы.

– Ты вкладываешь очень много силы, – подтвердил Стефанос.

Сутки спустя Морган так устал, что едва разбирал собственные записи. Но тут у него появилась идея. Глупая, но Танкреда говорила, что он всегда ведет себя глупо. Она стояла у него за спиной, убеждая, чтобы он сделал перерыв и поел.

– Сейчас.

Морган поднял стакан с грязной водой и выпил ее.

Танкреда попыталась выбить стакан у него из рук:

– Господи, ты превратишься в козла. И не смей меня целовать этим ртом. Боже мой. Стефанос, позови доктора. Нет, магистра грамматики.

Как будто услышав призыв, магистр появился в дверях:

– Что случилось?

Мортирмир пожал плечами. Бурлило ли у него в животе? Может, ему показалось?

– Он выпил воду, – сказал Стефанос и добавил: – Сэр.

– Воду? – переспросил грамматик. Но он стал магистром не просто так, поэтому поднял стакан и изучил его. – Водоросли – растения, вы знаете?

– Я предположил, что это может быть animiculus, – сказал Мортирмир.

– И зачем вы его выпили?

– Я выучил заклинание. Оно предназначено для очистки воды. Оно поглощает очень много силы. Но вода не меняется… внешне, – объяснил Мортирмир.

– Можно просто прокипятить воду, – заметил грамматик.

Морган перестал смотреть на свои руки и задумался. Взглянул на магистра.

– Но в таком случае вода очищается, но твердые частицы – грязь, ряска – остаются.

– Да, – кивнул грамматик.

– И то же самое с этим заклинанием. Только жара нет. Я выпил воду, чтобы удостовериться. Вода действительно очистилась. На вкус как желчь.

– Довольно логично… для умирающего от усталости безумца. Позовите меня, если вам станет плохо.

Грамматик вышел.

Танкреда покачала головой:

– Тебе будет хуже, чем бродячей собаке.

Мортирмир поежился. Но процесс захватил его. Не обращая внимания на очаровательную деспину Комнину, он взял увеличительное стекло, через которое изучал рукопись, и посмотрел сквозь него на водоросли в стакане. В увеличенном виде они выглядели еще хуже.

Но его идея не увенчалась успехом. Он смотрел и смотрел, но среди растений не появились зловредные живые существа – или их трупы, – которые объяснили бы исчезновение энергии.

Он потратил два часа на создание увеличительной линзы из воздуха, а потом осознал, что ничего не знает о линзах.

Танкреда закатила глаза:

– Я пойду в библиотеку. Почему бы просто не обратиться к стекольщику? Морган хлопнул себя по колену:

– Отлично! – крикнул он и выбежал из комнаты, не накинув плаща. После его ухода стало пусто.

– Понимаешь, почему я его люблю? – сказала Танкреда своему благородному брату.

– Нет. Он безумец.

Он выглянул на улицу и увидел бегущего Моргана. Тот выбрасывал длинные ноги, как будто несся по ипподрому.

Танкреда натянула плащ, нашла свой библиотечный талисман, надвинула капюшон и надела маску.

– Нет. Он не всегда способен нормально общаться с людьми, но он не безумец.

– А откуда такая внезапная одержимость линзами? Мы читали старую архаику, и тут!.. – . Стефанос рассмеялся. – Он дитя.

– За ним сложно уследить, – признала Танкреда. – Но, если я правильно его понимаю, он решил, что заклинание работает и что оно убивает, или удаляет, или, может быть, призывает что-то очень мелкое. И теперь ему нужно средство, чтобы изучить воду и доказать свою теорию. То есть линза.

Стефанос долго смотрел на нее.

– И ты все это поняла по его крикам?

– Ставлю двадцать дукатов, – заявила Танкреда. – Да. И по движению его руки. И по тому, как он взял лупу.

– Ты тоже безумна, – убежденно сказал брат, – и не воображай, будто я не знаю, что вы целовались. Распутница.

Эти слова вышли куда менее ядовитыми, чем ему хотелось.

– А я знаю, где ты держишь свою маленькую ифрикуанку, – невозмутимо сказала Танкреда, – так что ты у нас тоже не святоша.

– Ты не можешь выйти за него замуж. – Это был скорее вопрос, чем утверждение. Прозвучал он довольно жалко.

– Могу и выйду. Вот увидишь.

Стефанос с самого рождения наблюдал, как его сестра добивается своего. Он в ней не сомневался.

– Семейные обеды… – простонал он.

Но за ней уже хлопнула дверь. Юноша остался наедине с невероятно древней рукописью, кошкой и стаканом водорослей.

Он погладил кошку.

В двух сотнях лиг к западу старик занимался устройством небольшого одинокого лагеря в том месте, где могучий Кохоктон сливается с Додоком, текущим с холмов на юг. Двигаясь довольно скованно, он снял поклажу с мула, разложил все по местам, тщательно накормил прекрасную верховую лошадь и крупного мула. Когда оба животных поели и успокоились, было уже совсем темно, и единственным источником света и тепла на много миль вокруг стал костер из березы и клена.

Старик погрел руки, потом поджарил кусок грудинки в маленькой железной кастрюльке со складной ручкой.

Лошадь начала беспокоиться.

Старик доел грудинку, поднял голову и посмотрел в темноту, как будто что-то там видел. Потом он подошел к сумкам, которые терпеливый мул тащил весь день, открыл одну и достал бутылку красного вина. В таком бедном лагере она выглядела нелепо – у старика не было ни палатки, ни постели, ни чашек.

Еще через мгновение он вытащил пару выточенных из рога стаканов.

Вернулся к костру и подкинул дров. Нашел изящный кованый подсвечник, вставил в него восковую свечу и поджег ее щелчком пальцев. Порыв ветра немедленно задул пламя. Он зажег ее снова. Свеча опять погасла.

Старик заворчал. Осторожно двигаясь в темноте, он подошел к поваленной березе – именно из-за нее он решил устроить лагерь здесь – и срезал длинный завиток коры. Вернулся к костру, соорудил из коры ширму для свечи и снова зажег ее. Сел на скатанный плащ и доел ужин.

Закончив, он огляделся, отнес кастрюльку к ручью и вымыл ее песком и мелкой галькой. Лошадь всхрапнула.

Старик вернулся к костру, положил в него два березовых полешка и устроился отдохнуть в корнях дерева. Посмотрел на звезды, а потом на луну, стоявшую высоко в небе.

Улыбнулся против воли.

Вынул из кошелька маленькую трубочку, нашел в ягдташе табак и набил трубку.

– Новый порок, – заговорил он вслух впервые за много дней, – ну-ну.

Он был хорош собой и не так уж стар, если подумать. Брови у него были густые, темные, а побитые сединой волосы он собирал в косицу и перехватывал ремешком из оленьей шкуры. Под красным шерстяным кафтаном на шелковой подкладке виднелась хорошая льняная рубаха, брэ и шоссы были альбанские, а кожаные сапоги доходили бы до бедер, если бы он не закатал их до колен.

Длинный меч он прислонил к дереву.

Старик тщательно набил трубку, прикурил ее от уголька, взятого с краю костра. Втянул дым в легкие и закашлялся.

Выпустил аккуратное колечко дыма.

– Садись, выпей вина, – вдруг сказал он.

«Может быть, я сошел с ума», – подумал он в то же время.

У реки что-то затрещало. Шум ручья заглушал многие звуки, но не все. Новое тело слышало куда лучше, чем старое. И легко вставало без хруста в суставах.

– Это хорош-ш-шее вино? – спросил голос у костра.

– Да, – старик показал на стаканы, – ты нальешь? – Он поднес трубку с длинным чубуком к губам и сделал затяжку, потом медленно выдохнул. Дым растекся, как вода.

Когда ветер сдул его прочь, у костра остался стоять человек. Он был одет в алое: алые шоссы, алый гамбезон, алые шнурки с золотыми наконечниками.

У воды копошилась дюжина фей, переливаясь от удивления.

Старик – совсем нестарый – затянулся.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Радос-с-стная вс-с-стреча, а ты – лучш-ш-ший из незваных гос-с-стей, – отозвался человек, – и вино хорош-ш-шо.

– Прошу прощения за вторжение, – сказал человек с трубкой и взмахнул ею, – я не причинил никакого вреда, разве что сжег несколько веток. Я не охотился.

Второй человек при движении издавал легкий звон – к одежде у него были пришиты маленькие золотые колокольчики. Когда они звенели, феи смеялись.

– В лучш-ш-шие времена тебя с-с-сочли бы хорош-ш-шим гос-стем.

В свете костра стало видно, насколько совершенно его лицо. Он был не человеком, а ирком.

– Имею ли я честь обращаться к Сказочному Рыцарю?

– Да. Запах твоего вина призвал меня, как заклинание. И как мое нас-с– стоящ-щ-щее имя. – Ирк засмеялся.

– Я не ведаю твоего настоящего имени и не сказал бы его вслух, даже если бы знал, – возразил человек, – но однажды мне говорили, что ты любишь доброе вино. Этрусские красные должны быть здесь редкостью.

Ирк засмеялся и выпил.

– Очень хорош-ш-шо. Может быть, я ос-с-ставлю тебя в живых. Или даже разреш-шу охотиться. Через нес-с-сколько недель пойдут карибу. Я могу пожертвовать половиной миллиона.

– Карибу, – вслух повторил человек.

– Их будет так много, что ни люди, ни Дикие не с-с-смогут вс-с-стать у них на пути. Миллионы и миллионы. Они пойдут на с-север… Кажетс-ся, я знаю твое имя. Кто с-с-сказал, что я люблю вино?

– Король Альбы.

– Мне его жаль. Он с-с-слаб и в то же время так с-с-силен. Я любил его отца, но люди так быс-с-стро умирают.

Человек вдыхал вонючий дым – табак в трубке кончался. Потом он выбил трубку о подошву.

– Ты меня не боиш-ш-шьс-ся? – спросил ирк.

– А должен?

– Ты чего-то хочеш-шь? Вино очень хорош-шее, – он поднял стакан, – можно мне ещ-ще?

– Забирай бутылку, если хочешь. Хотя, честно говоря, я бы тоже выпил стаканчик. Ты будешь воевать с Шипом?

Ирк не выдал своего испуга, но все же дернулся.

– Я не обс-суждаю такие вещ-щи с незнакомцами. – Ирк вдруг покрылся язычками пламени.

Человек покачал головой:

– Я ничего дурного не имел в виду. Я пришел предложил свою верность. На время.

Одетый в алое ирк опустил свой щит, налил вина в оба стакана и протянул один человеку.

– Когда я пос-с-следний раз с-с-сидел с человеком в этом лес-су, Ш-шип напал на меня. – Он нахмурился. – Было плохо.

Человек взял вино из протянутой руки ирка.

– Значит, нужно, чтобы больше такого не было. Но Шип – не настоящий враг. Он всего лишь еще одна жертва.

– Ты произнос-с-сиш-шь его имя так час-с-сто, что он может с-счес-сть это приглаш-шением, – сказал Сказочный Рыцарь.

– Он не придет. Он никогда не встанет у меня на пути. Он меня не видит и не слышит, даже если я произношу его имя.

Ирк кивнул и поднял стакан:

– Тогда я знаю, кто ты. Поздравляю с-с-с тем, что ты жив.

– Да, это приятно. – Человек улыбнулся.

Сказочный Рыцарь рассмеялся. Феи рассмеялись вслед за ним.

– Может быть, так мы и выбираем с-с-сторону в этой войне. Не добро против зла, а те, кого мир радует, против тех, для кого он тяжек. Ш-ш-шип с-с-считает мир мрачным и темным.

– И, видит Господь, он делает все, чтобы мир таковым и стал. Очень по– человечески.

– В лес-сах говорят, что ты вс-с-ступил на темный путь.

Человек пожал плечами:

– Благими намерениями вымощена дорога в ад. Может быть, я вступил на нее. Но у меня есть цель и есть враг. Я буду сражаться, пока битва не кончится. Или пока не проиграю.

– Итак… – Ирк налил себе еще вина. – Тебе извес-с-стна ис-с-стина.

– Известна, – сказал человек, которого когда-то звали Гармодием.

Они чокнулись.

– Я не с-с-стану требовать клятвы вернос-сти у с-с-столь могущ-щес– ственного человека. Мы будем с-с-союзниками.

Гармодий аккуратно поднял свой стакан:

– Мы встретились у огня, милорд. Мы будем… союзниками.

Билл Редмид готовился к войне. Вместе со своими повстанцами – теми, кто пережил длинный переход, – он должен был самостоятельно изготовить множество вещей, которые они раньше покупали или крали. Во-первых и в-главных, стрелы. Во-вторых, одежду и колчаны. Жесткие кожаные чехлы сменили на мягкие шерстяные мешки, как у пришедших из-за Стены, а шерстяные шоссы – на кожаные чулки из дубленой оленьей шкуры. Многие все еще носили белые котты, которые истрепались и испачкались и давно перестали быть белыми.

Билл смотрел, как они работают, как всаживают стрелу за стрелой в деревянные мишени, заставлял их бегать по лесу и стрелять в разные стороны. За зиму они разжирели и остепенились. Большинство мужчин и многие женщины нашли себе пару, как будто собирались остаться тут надолго. Праздновали свадьбы, хоть и без священников. У некоторых женщин округлились животы.

Но с тех пор, как снег начал оседать, а потом и таять, с тех пор, как Нита Кван ушел на восток, а через десять дней лед внезапно треснул, далвары и другие пришедшие из-за Стены, жившие вокруг Н’Гары, начали тренировать своих воинов. Люди Билла Редмида присоединились к ним. И они учились. Учились кидать маленькие топоры, которыми были вооружены все далвары, мужчины и женщины. Учились делать легкие стрелы из тростника, который рос вокруг Внутреннего моря и весной стоял совершенно сухой.

Но Билл согласился вступить в союз. Он знал, что ждет впереди. Большая часть его мужчин собиралась воевать. Некоторые женщины тоже. Бесс была на сносях, но все равно рвалась в бой.

Все повстанцы проголосовали против того, чтобы брать на войну беременных женщин.

– Если нас всех убьют, – сказал Джейми Картрайт, – ваши дети сохранят память о нас.

Бесс выругалась и целый день ни с кем не разговаривала. Тапио, Сказочный Рыцарь, пришел и сел рядом с ней. Она всегда так радовалась его появлению, как будто он был ангелом или самим Господом Богом.

Он взял ее за руку.

– Бес-с-с, – сказал он, – ес-сли мы победим, ты ничего не упус-с-стишь, кроме крови. Но ес-с-сли мы проиграем, я обещ-щаю, что враг придет с-с– сюда и вы с Тамс-с-син с-с-сможете с-с-сражатьс-ся.

Она огрызнулась:

– Я не для того стала повстанкой, чтобы меня оставляли в тылу только потому, что в меня попало мужское семя.

– Я уверен, что ещ-щ-ще будут войны. Так же уверен, как в том, что с-с– солнце вс-с-стает по утрам, – он криво улыбнулся, – вс-с-се с-с-создания в мире воюют. В этом мы похожи.

Он поднялся с изяществом, недоступным человеку. Скорее он походил на змею.

Поэтому Бесс выпрямляла древки и разогревала сосновую смолу, какой хорошо крепить к ним наконечники. Пришедшие из-за Стены танцевали военные танцы, войска Моган шли с севера, народ Экреча добирался с запада, оставляя за собой слухи о войне, а повстанцы заканчивали приготовления, набивали мешки едой и изучали своих союзников.

Фитцалан отрастил бородку и стал вести себя намного взрослее. Теперь он не нападал на всех, кого видел. Он завел себе любовницу – женщину из-за Стены. Ее звали Лири, у нее были миндалевидные глаза, и она пришла с запада. Говорили, что там есть река, широкая, как озеро. Ее народ назывался ренардами, кожа у них была красно-золотая, как и глаза и волосы.

Или, скорее, она его завела. Из них двоих она вела себя более властно.

За две ночи до того, как вся армия Сказочного Рыцаря должна была выступить на восток, он собрал большой совет. Арфисты пели о войнах прошлого. Не о славе – в их песнях говорилось о поражении, боли, потере, отчаянии и ранах. Музыка была прекрасна и навязчива.

Билл Редмид думал о своем далеком брате. И о королевстве Альба. И о том, как мало это все значило для него теперь. Он угрюмо улыбнулся, поняв то, что Нэт Тайлер знал еще зимой. Для Редмида этот зал и Н’Гара вместе с ее странными обитателями стали домом. Он посмотрел на Фитцалана, который курил длинную каменную трубку вместе с Аун’шеном, одним из командиров Моган. Многие из них курили. Некоторые ели мясо сырым. Чтобы жить в Н’Гаре, нужно было привыкнуть к тому, что многие ведут себя непривычно.

– Радостные песни могли бы воодушевить наших товарищей, – сказал Редмид.

– Зато в этих все правда, – возразил Фитцалан.

Леди Тамсин появилась из воздуха. По крайней мере, так казалось.

– Ирки отправили воинов в путь, напомнив, куда они идут и что оставляют за собой, – сказала она. – Возможно, ваш народ меньше страдает от потерь, потому что меньше живет. Но это странно. Мне кажется, если жизнь коротка, ее следует беречь особо.

Редмиду тяжело было долго смотреть на Тамсин, поэтому он перевел взгляд на арфистов на помосте. За ними на живом гобелене люди в странных доспехах резали воинов с копьями. Редмид уже где-то видел такие доспехи. Кажется, на старых статуях за Харндоном. Доспехи времен Архаики, шлемы с гребнями, большие прямоугольные щиты. Легионеры.

Стоит только подумать, что ты можешь понять ирков или что это просто еще один народ, они тут же напомнят, что старшие из них прожили уже тыщу лет и видели то, что люди давно забыли. О чем даже в книжках не пишут.

И в любом случае они помнят все совсем не так, как люди.

Редмид смотрел на музыкантов.

– Немногие из нас ценят жизнь, миледи.

– Ради поцелуев твоей милой Бесс, смертный, вернись домой. Это меньшее, что ты можешь сделать. – Она сладко улыбнулась, и как будто все юные девушки всех весен мира слились в одну деву с острыми зубами. – Забудь о славе. Уйди попозже, сражайся быстро, возвращайся пораньше и живым.

Билл Редмид засмеялся:

– Миледи, вы уговариваете меня дезертировать.

Тамсин раскинула руки:

– Война – чудовище, которое поедает разумные расы, я советую всем друзьям не соваться к ней в пасть.

– Но кто тогда остановит волшебника? – проговорил Билл Редмид. – Кто спасет медведей в лесу или крестьян в полях?

Она указала на живой гобелен.

– Возможно, им стоит спасаться самим. – Она подняла руку. – Мир, друг. Ты не найдешь аргумента, который заставит Тамсин смириться с потерей своего лорда.

Но Сказочный Рыцарь стоял на помосте в одиночку, облаченный в алые одежды из кожи и паутины. Он вскинул руку, призывая к тишине, так выразительно, что все в зале замолкли. Боглины и болотные тролли, золотые медведи, Стражи, ирки и люди.

– Завтра мы идем на войну, – сказал он.

Все молчали. Не жужжали мухи, не пролетала мимо моль.

– Мы не хотим никого завоевывать. Мы сражаемся, чтобы защитить своих друзей. Скорость станет нашей броней, а тишина – нашим щитом.

Он развел руки, и в воздухе засиял образ западных предгорий Эднакрэгов, как будто увиденных с большой высоты.

– К западу от Лиссен Карак стоит Стена, – продолжал Тапио, – она тянется с севера на юг у подножия гор, – он указал на башни, – мы должны миновать ее здесь. Здесь стоит королевский гарнизон, который мы уничтожим. – Он улыбнулся, демонстрируя клыки. – Так или иначе, мы никогда не признавали, что эта земля принадлежит так называемому королю Альбы.

Кто-то из повстанцев одобрительно заворчал. Остальные встревожились.

– Миновав Стену, мы должны будем двигаться быстро. Нес-с-сколько кланов медведей идет навстречу нам, и мы должны защитить их.

– А где Шип? – рявкнула одна из Стражей. Племянница Моган, Тремог. Ее сине-голубой гребень встал торчком.

Тапио кивнул:

– Здесь можно называть его имени, – он посмотрел на тонкого высокого темноволосого человека, сидевшего на помосте, – но, когда мы выступим в поход, я прошу всех забыть это имя. Мы хотим войти на территорию Альбы незамеченным, а его шпионы везде.

Он снова посмотрел на темноволосого, и тот встал. Человек развел руками и заговорил – тихо, но его голос слышался во всех уголках зала.

– Шип собирается осадить Тикондагу, – сказал он, – сегодня он принял бой на дороге, которую построили его рабы. Граф Западной стены ждал его в засаде. К сожалению, у Шипа теперь есть хорошие военачальники, и граф не преуспел. Завтра, не позже, он подойдет к крепости.

– Мы будем с ним сражаться? – спросила Тремог.

– Это трудно предвидеть, когда участвует столько сил, – честно сказал Тапио. – У нас недостаточно воинов и волшебства, чтобы встретиться с его армией в открытом бою, но, если он решит с нами сражаться, мы станем шакалами, цепляющимися за его ноги.

Гребень Тремог поник. Сама она задрожала. Редмид знал, что у Стража это признак неуверенности, а не гнева.

– Если мы не собираемся встречаться с ним лицом к лицу, зачем отправлять армию? – спросила она.

– Война – это не только битвы, – сказал Тапио. – Война – это еда, и вода, и болезни, и терпение, и гнев, и ненависть, и холод, и ужас, и хитрость, и сладкое серебро, и горькое железо, и блеск доспехов в лучах солнца или луны. Мы берем столько клинков, сколько можем потерять, столько, сколько можем прокормить, столько, сколько могут двигаться быстро. У Шипа куда больше воинов. Но может ли он прокормить их? Контролирует ли он их? Вступят ли в игру другие силы?

– Мы хотя бы спасем медведей, – добавил человек. – А потом, может быть, уйдем. А возможно, мы отыщем союзников среди врагов Шипа.

Тремог разинула пасть и заревела – у Стражей это сходило за смех.

– То есть ты не доверяешь нам свой мудрый план. Просто говоришь, как поступить. Мы что, дети людей, чтобы лгать друг другу? Ты наш предводитель. Если ты скрываешь что-то, так тому и быть. Худшее, что мы можем сделать, это уйти.

Многие засмеялись, и Тапио тоже.

– Да, я слишком часто имел дело с людьми, – признался он. – Верно, я не хочу делиться некоторыми своими мыслями. Но вкратце мой план таков: мы пройдем за Стену, найдем медведей и посмотрим, что случится дальше. Наше отступление будет безопасно. У нас достаточно сил, чтобы задержать Шипа.

– Ты и этот человек говорите так, как будто видите силы Шипа, а он не видит наших, – сказала медведица. Она убрала огромные мохнатые лапы со стола и села прямо. – Шип очень могуществен. Почему он не видит нас?

Темноволосый человек улыбнулся:

– Достаточно будет сказать, что вряд ли он посмотрит именно сюда, разыскивая лорда Тапио.

– Но если посмотрит, то сразу увидит нас, – сказал Тапио.

– Отсюда и тайна, – вмешался Редмид. – А кто этот господин?

– Я был мертв, – сказал темноволосый, – и, поскольку пока я больше умирать не хочу, я не стану открывать своего имени. Но со временем это случится. Я обещаю, что не предам никого из вас.

– Обещания людей ничего не стоят, – заметила Тремог. – Но люди учатся мудрости у Диких.

– А запад? – спросила Лири, красивая женщина из ренардов, и многие головы повернулись к ней. – Я говорю не за себя. Мой народ бродит среди озер, и меня отправили сюда с предупреждением, – она улыбнулась Фитца– лану, – с таким же приятным, какой была моя зима.

Сказочный Рыцарь склонил голову:

– Леди из народа ренардов, – сказал он своим нежным голосом, – у меня нет для тебя ответа. Запад движетс-с-ся. За великой рекой с-с-сотни боглинов ш-ш-шпионят за воинами.

Экреч поднялся из-за стола и медленно распрямился во весь рост, раскладываясь, как карманный нож. Его белая хитиновая броня и удлиненная, как у насекомого, голова выглядели необычнее всего в этом зале, полном разных тварей. Даже огромные ящеры Моган на его фоне казались привычными.

Говорил Экреч сериями различных выдохов, как зверь, помогая себе движениями суставов и надкрылий, когда ему нужны были согласные. При этом у него одновременно получались какие-то стуки и треск, которые отвлекали от слов.

Он не знал, насколько неуютно остальным в его присутствии.

– Я могу говорить про запад, – проскрипел он. – Наш враг, настоящий враг, покорил своей воле рои дельты и оставил нас в покое. Слишком часто он призывал нас. Наш договор с ним истек. Я не могу сказать больше. Но запад движется. Война, о которой мы говорим, скоро начнется.

Сказочный Рыцарь поклонился:

– Может статься, это существо и его народ храбрее нас всех. Они пришли так далеко на восток, чтобы помочь нам, когда их собственные дома под угрозой.

– Наш договор с волшебником закончен. Он повел нас по ложному следу и должен быть наказан. – Экреч, кажется, задрожал, зашуршав при этом, как сухие листья.

– А что защитит нас здесь? – спросила Тамсин.

– Дым и ложь, – пропел Тапио, – и двадцать миллионов карибу.

Экреч поднял челюсти. Этот жест Билл Редмид счел за согласие.

– Река копыт, – сказал Экреч, – ни один Дикий и даже тысяча человеческих рыцарей не пройдут по пути реки копыт.

– Значит, на шес-с-сть недель этот полуос-с-стров в безопас-с-снос-сти, – сказал Сказочный Рыцарь.

Тем же вечером Шип увидел на небесах, как Тапио Халтия защищает свой дом. Это было могущественное заклинание – как будто он перенес всю свою крепость в другую сферу. Поначалу этот выбор показался странным. Такая декларация силы говорила Шипу, что Сказочный Рыцарь не доверяет ему больше и ожидает нападения. Но чем больше он думал об этом поступке, тем сильнее он ему нравился. Тапио только подтвердил то, что Шип и так уже знал: он был сильнее, хотя и не настолько, чтобы уничтожить старого ирка. И поэтому ирк спрятался в панцирь, как черепаха, чтобы никто на него не напал.

– Глупец, – сказал Шип. – Взяв Тикондагу, я стану сильнее бога.

Он с удовольствием подумал о том, как подчинит себе Гауз, и вздрогнул, когда избыток силы переполнил его тело. Если великий волшебник вообще способен был ощущать удовольствие, то мысль о покорении Гауз и о ее силе, которая окажется в его распоряжении, приносила ему больше всего радости.

В глубине души он злился.

– Когда я сделался настолько примитивным? – спросил он у воздуха вокруг.

– Будь доволен, – сказал Эш.

На этот раз он явился во плоти и казался человеком, стариком, подтянутым и бодрым. Кожа у него была черная – не такая, как у ифрикуанцев или жителей Дар-эс-Салама, но такая, как сажа. Он носил простые крестьянские одежды грязно-серого цвета. В руках он держал косу и песочные часы.

Шип посмотрел в ночь.

– У тебя новая личина, – с неудовольствием отметил он.

– Очень старая, – хрюкнул Эш.

– Ты что, богатая харндонская девка, у которой по платью на каждого поклонника?

Эш задумался. По крайней мере, лицо его застыло. Тишина длилась и длилась, и Шип почувствовал, что не получит ответа. Такое часто случалось. Именно благодаря этому Шип понял, что он инструмент, а не союзник.

– Может, и так, – признал Эш вдруг.

Старый учитель – давным-давно, когда Шип еще был мальчиком, человеческим мальчиком, школяром, – велел ему не задавать вопросов, ответа на которые он слышать не хочет.

«Зачем я это вспомнил?» – подумал Шип. Но все равно задал свой вопрос:

– Или же то, как мы воспринимаем тебя, определяется нашей сущностью? Эш рассмеялся. Не презрительно и не глумливо, а весело и радостно.

– Ты хороший ученик, волшебник. На самом деле я всегда выгляжу одинаково. Это вы, разумные, пытаетесь придать мне какой-то облик.

Шип не боялся ночи и не боялся бездны. Он посмотрел Эшу в глаза:

– Это касается и людей, и животных. Если называть щенка шавкой, он научится кусаться и брехать.

Эш проговорил – кажется, искренне:

– Я пытался целую вечность и сумел изменить облик единожды. Может, дважды или трижды. Да, даже на меня влияют верования окружающих. Как и на тебя и на других разумных.

Шип посмотрел на звезды. Указал на них рукой:

– А они? Правда ли, что, как говорят астрологи, это всего лишь лучи света далеких сфер? Бесконечных сфер?

Эш вздохнул:

– Шип, если я расскажу тебе все, что знаю, ты прольешь на меня дождем серу и огонь.

– Ты цитируешь писание.

Эш снова рассмеялся – на сей раз презрительно:

– Все цитируют писание, Шип. Или переписывают его под свои нужды.

– Мы возьмем Тикондагу?

Эш нахмурился:

– Да. Твой план – слишком сложный, слишком хитрый, слишком явно выстроенный на твоей мечте о мести – прекрасен, и он сработает. В этой сфере нет ни одного разума – кроме моего, – способного постичь этот план.

– Ты мне льстишь.

– Разумеется. Если ты настаиваешь на том, чтобы считать меня учителем, я веду себя как учитель.

– А потом?

Эш, кажется, пожал плечами – во всяком случае, плечи старика дрогнули. Может быть, он смеялся.

– Мы завоюем мир, узы лопнут, и мы сквозь портал пойдем в другие миры, захватим их, и наконец ты обретешь достаточно силы, чтобы предать меня, и мы сразимся. И я уничтожу тебя после того, как мы превратим в бесплодную пустыню все мироздание.

Шип кивнул, как будто ожидал такого ответа.

– Ты уверен, что именно ты меня уничтожишь?

– Ни в чем нельзя быть уверенным в этой вселенной, – заметил Эш.

Шип покачал огромной каменной головой:

– Ладно, хватит шуток. Гауз убьет королеву. Я убью Гауз. Король…

– Я видел короля, – вставил Эш, – больше десяти раз.

– Тикондага падет… все объединятся против меня. – Шип стал лучшим стратегом, чем раньше. Он научился видеть последствия. Война, стратегия, управление разумом… теперь он не считал это все жалким и никчемным. И чем больше времени он этому посвящал, тем яснее ему становилось, что у войны есть свои законы, как у герметического искусства.

Эш заговорил легко и нежно, как мать с ребенком:

– Да, видеть все варианты будущего полезно. Но твой вариант неверен. Я уже пятьдесят лет мучу воду, готовясь к этому моменту. Будут ли волк и ягненок пастись вместе? Объединятся ли галлейцы с альбанцами, которых только что пытались уничтожить? После Тикондаги падут и другие крепости. Миддлбург, Лиссен Карак, Альбинкирк, Ливиаполис, Харндон, Арле. И в старом мире тоже, пока мы держим все порталы и все точки силы.

Шип выпрямился, уловив в его голосе нотку фальши. Он благословлял свое каменное лицо и магические улучшения тела. Он не дрожал и ничем не выдал себя, разве что движением пальца. Но он почувствовал, что у Эша есть план действий после падения Тикондаги. И Шипа в этом плане не было.