Текст книги "Грозный змей"

Автор книги: Кристиан Кэмерон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 42 страниц)

Мэтр Гри присоединился к толпе. Некоторое время он двигался вместе с ней, собирая полезную информацию, а потом ускользнул в город.

Трактир «Ангел» стоял в Уотерсайде, за переулком Парусных Мастеров, всего через пару зданий от «Дома с веслом». Трактир был миниатюрной крепостью – четыре здания окружали внутренний двор, куда выходили все балконы. В разгар лета здесь выступали актеры, менестрели, трубадуры, мимы, акробаты и просто бродяги, а сам трактир пользовался дурной славой, хотя все знали, что еда и выпивка здесь хороши. Сюда часто заходили матросы, офицеры и солдаты.

Мэтр Гри оказался единственным монахом в зале. Но переодеться ему было негде, а бродячие монахи иногда посещают таверны. Он присел за общий стол и стал слушать.

В округе сожгли несколько домов. Местные были в ярости, и через полчаса мэтр Гри понял, что, узнай они, что он галлеец, не пощадили бы и его. Он уже жалел, что пришел. Ненависть их была так ощутима, что его мутило, и ему приходилось слушать бесконечные поношения.

Он умел думать и теперь размышлял, зачем его хозяин разжигает эту ненависть. Вино было ужасное, пиво отменное.

– Вам не нужен писец? – спросил кто-то.

Он был высокий, в темных волосах блестела седина. Поверх добротного зеленого шерстяного гамбезона он надел коричнево-зеленый плащ и черный шерстяной худ, отделанный горностаевым мехом. Садясь, он снял худ.

Мэтр Гри не ожидал увидеть ничего подобного. У человека остались на месте все зубы, не было шрамов на лице, он не косил.

– Вы… – начал мэтр Гри.

Еще у человека был кинжал с черной рукоятью, такой длинный, что сошел бы за меч.

– Свободен, – радостно сказал он.

«Дом с веслом» стоял совсем близко, и в «Ангеле» своих шлюх не держали. В трактире прислуживал мальчик, невысокий, пухлый и жизнерадостный. Точнее, был бы жизнерадостным, если бы галлейцы не убили его старшего брата.

– Иностранец! – обвинил он хорошо одетого пришельца.

– Я из империи, – поклонился человек.

– Не чертов галлеец? – уточнил мальчик.

Скрыть произношение и акцент было невозможно.

– Нет. Я из империи.

Мальчик пожевал губами:

– А ну скажи что-нибудь на архаике.

Человек развел руками:

– Kyrie Eleison. Christos Aneste.

Мальчик поморщился:

– Ладно, сойдет. Чем вам помочь, мастер?

– Темного эля, – бросил человек в отделанном мехом худе. Посмотрел через стол.

Когда мальчик убежал, он сказал:

– Вы то ли очень храбры, то ли глупы. То ли отчаялись.

Мэтр Гри нахмурился:

– Я так понимаю, вы свободны.

Человек в черном худе склонил голову, соглашаясь.

– Мой хозяин, – сказал мэтр Гри.

– Архиепископ Лорикский, – уточнил второй.

Монах встал:

– Я не думал…

Собеседник замахал руками:

– Вам же нужен осведомитель, – сказал он, – я всего лишь хотел подтвердить свою добросовестность. Кем бы я был, если бы не узнал вас?

Мэтр Гри изучил его:

– Вы иностранец и разузнаете здесь не больше, чем я сам. Как вас зовут?

– Имена здесь не нужны. Через пару дней, самое большее через неделю, если у меня будут деньги, я обзаведусь сетью информаторов, которая сможет узнать почти все. Это всего лишь ремесло. Кто-то добывает золото, а я – людей.

Принесли эль. Имперец глотнул и улыбнулся:

– Неплохо.

– Вы же не думаете, что я дам вам деньги и доверю работу? – спросил мэтр Гри.

Человек криво ухмыльнулся:

– Так будет намного проще. Недоверие все портит.

Мэтр Гри покачал головой:

– Мне нужны сведения о леди Ребекке Альмспенд. Она исчезла.

Человек поджал губы:

– Я слышал это имя, – признался он. – Она же удалилась в добровольную ссылку?

– Хорошо, – сказал мэтр Гри. – Я рад, что вы про нее знаете. Найдите ее, и мы обсудим деньги и сеть информаторов.

Он встал. Человек отхлебнул еще эля и покачал головой:

– Нет.

– Что – «нет»? – спросил монах.

– Я не работаю бесплатно. Никогда. Я достаточно известен. Я не работаю на тех, кто мне не доверяет, и я не работаю бесплатно. Я не буду бродить по улицам, разыскивая пропавшую дворянку. Это опасно, по крайней мере сейчас. Я работаю чужими руками, а это стоит денег.

– А как же я тогда узнаю, что вы умеете работать? – удивился мэтр Гри.

– А как вы узнаёте, что ваш служка зажигает свечи каждое утро? Или приносит потир, когда вы собираетесь служить мессу? Я полагаю, что вы священник. Что я получу, сбежав с вашими деньгами? Эта сумма слишком мала, чтобы ее имело смысл красть.

– Сколько? – спросил мэтр Гри, снова усаживаясь.

Имперец позволил себе улыбнуться:

– Десять дукатов в неделю за каждого информатора, которого я найду. Сто дукатов в неделю мне. Если потребуются другие услуги, у меня есть… друзья, к которым можно обратиться. Их услуги весьма дороги, но все же многие клиенты находят, что это дешевле, чем связываться с любителями.

– Я не согласен, – сказал мэтр Гри.

Человек допил эль и встал:

– Я это подозревал. Я встречусь с вами еще раз. Больше я ничего сделать не могу. Я не встречаюсь с людьми часто. Это вредно. Если вы снова захотите меня увидеть, прибейте к речным воротам дворца кусочек чистого пергамента. Гвоздем. С утра – и вечером я буду ждать вас за этим столом. Или кто-то придет от моего имени. – Он нахмурился. – Не в вашем положении ходить по улицам. И я бы не хотел, чтобы нас видели рядом.

Мэтр Гри опять поднялся:

– Но…

Человек уже отошел. Он задержался у стойки, сказал пару слов, и хозяин проворчал что-то в ответ. Иностранец показал руки, как будто демонстрируя, что он безоружен. Потом запел. Это было крайне нелепо. Он спел короткую песню на архаике. Голос у него оказался красивым. Кто-то в таверне замолчал.

С этим он удалился.

«Ангел» – это «Ангел». За хорошо одетым чужеземцем выскользнули два человека с дубинками. Уходил он очень быстро. Им пришлось бежать следом, и, когда он свернул в переулок Парусных Мастеров, они уже обливались потом.

А человек исчез.

Оба выругались и вернулись в таверну.

Джулас Кронмир легко спрыгнул на землю и покачал головой. И двинулся вниз по холму, к мастерской Пиэла, кружным путем, на который должна была уйти добрая половина вечера.

Рассвет Страстной пятницы выдался дождливым и холодным, как будто весна не собиралась наступать вовсе. До турнира оставалось пять дней, и в Харндоне ходили слухи, что принц Окситанский уже в дне пути от города и что он остановился в Бергоне, городке в Северном Джарсее, чтобы провести день в молитве.

Еще ходили слухи, что с ним сотня копий. И что их было бы больше, но его армия сражается с Дикими в горах. Без него.

– Он идет за сестрой, – говорили люди.

Королевская гвардия – точнее, наемники и проходимцы, из которых она теперь состояла, – ходила по рынкам. Почти все горожане ушли в церковь, и гвардия захватывала рыночные площади одну за другой. Когда вечером люди, усталые и грустные после поминовения Страстей Христовых, вернулись из церквей, на всех углах стояли галлейцы и гвардейцы. Было несколько столкновений, но даже галлейцы притихли перед окончанием поста и после резни, случившейся двумя днями раньше.

Перед самым закатом первый воин короля ехал по городу в сопровождении сотни галлейских копий. Среди них были и альбанцы, местные рыцари, которые поняли, откуда ветер дует, и присоединились к королю. Теперь они шли по улицам, меняя стражу на каждом перекрестке, и везде развешивали прокламацию.

Она сообщала, что судебный поединок состоится во вторник.

Она обвиняла сэра Джеральда Рэндома в измене. И мистрис Анну Бейтс, и женщину по имени Бланш Голд, и леди Ребекку Альмспенд, и сэра Гарета Монтроя, графа Приграничья, и сэра Марка Уишарта, приора ордена Святого Фомы.

И запрещала собираться более чем четверым людям обоего пола по любой причине, а также носить оружие.

Мастер Пиэл сидел в своей маленькой мастерской с лучшими работниками. Герцог стащил копию прокламации с креста на рыночной площади, где горожане обычно ставили майский шест.

– Наверняка снимать ее – преступление, – заметил Сэм Винодел.

– У нас нет времени на всякие глупости, – строго сказал мастер Пиэл. Работники ерзали на месте.

– Что мы будем делать, мастер? – спросил Эдвард.

Мастер Пиэл надул щеки, снял очки, протер их краем рубашки и надел снова. Посмотрел в темноту пятничного вечера.

– Почему они справились так быстро? – спросил он у темноты.

– Вы… – начал было Герцог, но замолчал.

Все посмотрели на него. Он единственный из них родился на улицах, остальные были детьми гильдейцев. Герцог видел мир по-другому.

Мастер Пиэл кашлянул:

– Расскажи, что думаешь, парень. – Голос у него был довольно добрый.

– Вы всё принимаете как должное, – Герцог то ли злился, то ли готов был заплакать, – у нас тут все очень хорошо, видит Бог. Но вы забыли, что это неестественно. Вы считаете, что все живут по закону. Что закон работает. – Герцог вздохнул. – Но на самом деле нужно просто врать. Если куча народу все время врет, закон работать не сможет. Вот что я думаю. – Он смотрел себе под ноги. – Есть много жадных, готовых врать, чтобы нагрести побольше, – он поднял голову, – им просто. Им просто жить. А вы только сидите тут и спорите. А нам нужно взять оружие, выйти на улицы, прибить на хрен каждого гвардейца и каждого галлейца и захватить город.

Эдвард в ужасе задержал дыхание. Неделя выдалась непростой. Он постоянно видел перед глазами человека, которого убил. Это было так просто. Почти как фехтовать в мастерской. Человек рухнул, как вол, зарезанный мясником. Только крови было больше.

– Ну? – сказал Герцог. – Вы все еще думаете, что, если будете тут сидеть, они уйдут?

– Мы сражались! – сказал Сэм.

Герцог выдвинул вперед челюсть:

– Я не такой хороший мальчик, как вы все. Дело в том, что сражаться приходится всегда! Это и есть жизнь.

Мастер Пиэл пожевал губами:

– Герцог, в твоих словах есть резон. Может быть, нам и правда нужно пошевелиться… видит Бог, мы сидели эти месяцы как мыши. Богатство, изобилие и безопасность превращают людей в скот, это верно. Но, Герцог, убив королевских людей и галлейцев, мы станем мятежниками.

– Это просто слово, – сказал Герцог.

– Нет, если галлейские рыцари пойдут по нашим улицам, убивая всех.

– Нам нужен Орден, – встрял Эдвард.

Все знали, что рыцарей Ордена в городе нет. Сэр Рикар больше не носил черный крест, и его видели всего дважды – один раз, когда он уводил из города чернокожего рыцаря, и второй, когда он на глазах у Эдварда разговаривал с высоким человеком в богатом черном худе.

Мастер Пиэл – ко всеобщему удивлению – несогласно покачал головой:

– Мы не можем полагаться на Орден. Орден не станет сражаться за нас. Герцог прав и неправ одновременно. – Он снова пожевал губами. – Я отправлю вас всех на север, в Альбинкирк. Для ярмарки уже слишком поздно, но там есть пустая кузница, которую нам предложил сэр Джон Крейфорд. Здесь оставаться нельзя. Вы все погибнете. Здесь будет худо.

– Что же, мы просто сбежим? – спросил Герцог. – А как же турнир?

– Меня объявят вне закона следующим, – сказал мастер Пиэл. – И у нас нет людей. Даже если против них встанет каждый, способный держать оружие. Три тысячи галлейцев? Христос с вами, парни. Вы забыли наемников?

– Мы можем сражаться! – заявил Эдвард. Герцог кивнул.

– Анна тоже? А твои сестры? А Бланш? Ей тоже сражаться? Ребята, либо вы со мной, либо нет. Вы носите мои цвета и едите за моим столом. Я даю вам приказ. Собирайте кузницу и все готовое. Завтра, по моему слову, вы выйдете из города и перейдете Первый мост. Больше половины наших заказов предназначены для людей, которые объявлены предателями. Да и королевский доспех я доделывать не собираюсь.

– Но как? – Эдварду захотелось заплакать. – Нас же остановят.

– Ты лучше подумай, как везти четыре телеги по раскисшим дорогам. Как выбраться из города, думать буду я.

С этим мастер Пиэл всех отпустил.

Королева сидела почти в полной темноте. Окно, расположенное высоко в стене камеры, пропускало совсем немного света. У нее была кровать, и занавеси, и чистое белье, и хорошая еда.

И очень заботливая стража. Они носили алые сюрко, но королева не знала ни одного из них. Но они были вежливы и предупредительны.

Она бы даже могла отдохнуть, но де Рохан допрашивал ее каждый день. Он приводил с собой дюжину монахов и других людей, они заполняли всю камеру, а он, не стесняясь, требовал назвать дни, когда проходили свидания, имена любовников, день, когда она потеряла девственность, и задавал кучу других унизительных вопросов.

Она не отвечала, и однажды он ушел.

Не замечать его было тем проще, что на нее постоянно нападали. Его голос казался комариным писком по сравнению с ее настоящим врагом – с черным змеем, как она теперь называла Эша, нападавшего на стены ее Дворца воспоминаний. Открытых атак, впрочем, не было.

Просто постоянное давление на разум.

Враг был хитер. Дважды, защищая свой Дворец, Дезидерата наткнулась на ложные воспоминания, которые пытались проникнуть сквозь стены. Воспоминание о возлежании с Гастоном д’Э заставило ее расхохотаться – новый враг просто не представлял, как женщина чувствует себя во время любви. Но вот воспоминание о том, как она передает Бланш запечатанное письмо, было почти осязаемым и пугающе походило на правду.

Он злорадствовал. Так она и узнала его имя. Оно очень ему подходило. Эш. Пепел.

Она начинала бояться. Напугать Дезидерату было непросто, но в постоянной темноте, без солнца, без друзей, без Диоты, без стражников, которым она могла бы доверять, без хотя бы кошки или собаки она противостояла силе, далеко превосходящей ее собственную.

После одного дня, когда она почти проиграла – она, как сумасшедшая, начинала уже сомневаться в собственных мыслях, – королева обратилась к молитве. Не к простой молитве. К песне.

Она пела. И, пока она пела, она сплетала себе защиту, осторожно расходуя запасенную силу. Ее ужаснуло, как мало силы оставалось в ее Дворце.

Но она работала. Почти всю Страстную пятницу она простояла на коленях, и бледный свет весеннего солнца падал ей на лицо, обновляя ее жалкий запас сил. Она превращала свободную энергию в чистую силу и плела чары.

Она пела гимны во славу Богородицы и мысленно сдерживала ночь, рвущуюся в крепость.

Солнце село.

«Зачем ты так со мной поступаешь?» – спросила она у черноты.

Чернота не ответила. Она была непроглядно черна.

Королева медленно работала. С каждым мгновением надежда разгоралась в ней. Утратить надежду для нее значило утратить все.

Но ее терзали сомнения, они, как саперы, подкапывались под стены ее крепости.

«Почему король бросил меня?

Почему он верит им?

Почему он изнасиловал свою сестру?

За кого я вышла замуж?

Знаю ли я его хоть немного?

Почему мой дворец построен поверх этой злой твари?»

Последний вопрос был самым сложным.

За дверью сменялась стража. Королева слышала топот, шорох сандалий. Значит, снова пришел де Рохан со своими приспешниками. Она не поднимала головы. Грязные волосы закрывали лицо. Она пела шестьсот семидесятую «Аве Марию». Закончив, она немедленно перешла к своему любимому «Бенедиктусу».

А в уме она положила еще один маленький, искусный кирпичик силы в стену цитадели, которую строила.

Она не очень хорошо видела мир вокруг. Де Рохан требовал не слишком много внимания, и она заметила, что с ним были только два стражника.

Он заговорил.

Она не слушала.

Он говорил и говорил, кричал на нее, запугивал.

Она создала еще один кирпичик. Он светился мягким золотым светом и очень ей нравился. Работа продвигалась. Больше всего она походила на вышивку, но не нитками, а силой.

Она почувствовала руку на шее.

– Отойдите от королевы, милорд, – сказал стражник.

Она удивилась. Так удивилась, что чуть не позволила всему остальному ускользнуть. Нажатие усилилось, и внешний зал ее памяти, Окситания и ее детство куда-то пропали.

Но она все слышала.

– Иди, – сказал де Рохан, – я здесь в безопасности. Я защищен от ее колдовства.

Стражник не двинулся.

– У меня приказ, – сказал он. – Отойдите от королевы, милорд.

– Я велел тебе выйти. Давай.

Рука на шее слегка сжалась. Вторая рука лежала у королевы на голове – хозяйский и от того жуткий жест. Она ткнула де Рохана локтем в ногу и упала на пол, одновременно всеми силами сопротивляясь мысленной атаке. Он был не готов к отпору и потерял равновесие. Стражник схватил его за локоть и оттащил на другой конец камеры.

– Не подходите к королеве, – сказал он скучным голосом. Он просто делал свою работу.

– Я приказываю отпустить меня и уйти. Тебе ясно? – спросил де Рохан. – Ты вообще знаешь, кто я?

Стражник заколотил копьем по решетке на дверях:

– Эй, капрал! Этот джентльмен велит мне выйти из камеры.

Де Рохан нахмурился.

Капрал был в длинной кольчуге поверх чистого поддоспешника, и алое сюрко отлично на нем сидело.

– Он не может уйти, милорд, – сказал он с северным акцентом.

Де Рохан улыбнулся и наклонил голову:

– Хорошо. Тогда уйду я и сообщу королю, что вы мешаете расследованию.

Он выпрямился. Он был крупным мужчиной – таким же крупным, как его кузен де Вральи.

– Делайте как вам угодно, – сказал капрал.

– Он причинил ей вред, – сообщил стражник, – он взял ее за горло. Капрал нахмурился.

– Глупец, – бросил де Рохан, покинул камеру, быстро прошел по ступенькам мимо караульной комнаты и поднялся во дворец.

– Не глупее некоторых, – пробормотал капрал.

– Что будем делать, если они придут убить ее? – спросил стражник.

– Отрастим крылья и улетим, – огрызнулся капрал.

Дезидерата слышала весь разговор. Она так глубоко ушла в себя, что не понимала, правда ли это, но она попыталась отогнать тени.

– Вы спасли мне жизнь, – выдохнула она.

Стражник, выходивший из камеры, улыбнулся:

– Мы здесь ради вас, ваша милость.

Это было почти так же внезапно, как прикосновение де Рохана.

– Кто вас послал?

Капрал сделал какой-то знак. Стражник улыбнулся, указал на стену и на ухо.

– Лучше молитесь дальше, ваша милость.

Де Рохан был вне себя от гнева. Он обратился к своему старшему офицеру, сэру Юстасу л’Айлу д’Адаму:

– Где они?

Л’Айл д’Адам покачал головой:

– Мне никто не сказал.

– Позови капитана королевской гвардии! – велел де Рохан. Л’Айл д’Адам снова покачал головой:

– Фитцрой на севере, сражается с Дикими.

– Кто здесь лейтенант?

– Сын Монтроя, сэр Гискар, – медленно проговорил л’Айл д’Адам, – разумеется, после ареста его отца…

– Bon Dieu! Вы хотите сказать, что за королевскую гвардию отвечает сын Гарета Монтроя? – Де Рохан всегда с легкостью вникал во все хитросплетения интриг при королевском дворе.

– Боюсь, что так, – отозвался л’Айл д’Адам.

– Ventre Saint Gris![8]8
  Черт возьми! (фр.)


[Закрыть] Вы надо мной издеваетесь? То есть, когда я велел бросить этого деревенщину Рэндома и его прихвостней в подземелье?..

– Они этого не сделали, – сказал л’Айл д’Адам с некоторым удивлением. – Успокойтесь, милорд.

– Хотите сказать, что он нанял новую гвардию… – Де Рохан потер подбородок. – Черт. Те двое в темнице… выходит, дворец наводнен предателями?

Л’Айл д’Адам приподнял бровь:

– Простите, милорд, но вы слишком близко принимаете это к сердцу. Он завербовал наемников, которых мы же и подослали. Возможно, среди них есть люди королевы. Парочка. Ну и что же? Через два дня после Пасхи все будет кончено.

– Кто командует гвардией сейчас? – спросил де Рохан. – Есть другие офицеры?

Л’Айл д’Адам, ничуть не менее знатный, чем его собеседник, закатил глаза:

– Откуда мне знать? Я что, похож на альбанца, имеющего привычку жрать говядину? Велите королю назначить нового капитана.

– Фитцрой – его сводный брат. – Де Рохан криво улыбнулся.

– Вы заставили его арестовать собственную жену, – резко сказал л’Айл д’Адам.

– Она ведьма и убийца, – заявил де Рохан.

Л’Айл д’Адам усмехнулся:

– Это для простых людей. Что-нибудь интересное… Господи, вы же оставались с ней наедине? – Он взглянул на де Рохана искоса. – Она вас зачаровала? Околдовала? – Он хрипло расхохотался.

Де Рохан так тряхнул головой, что с его губ сорвалась капля слюны.

– Оставьте меня.

Архиепископ провел непростую ночь. Два раза толпы нападали на епископский дворец, а утром шестьсот вооруженных солдат маршем прошли по улице, чтобы спасти его. Он отправился в большой собор, который оказался заперт. Приказал открыть собор и обнаружил, что из него вынесли все, включая мощи и потир.

В ярости он бросился в королевский дворец. После короткого разговора с монархом он отслужил мессу в королевской часовне, хотя король утверждал, что в Великую субботу в Альбе месса не служится вплоть до полуночи, когда наступает Пасха. На мессу пришли придворные. Затем епископ занял новые апартаменты, объявив, что не собирается рисковать своей персоной на улицах.

Когда пробило два часа, караульные закричали: «Пожар!» – и люди бросились на стены посмотреть, что происходит.

Епископский дворец пылал.

За немыслимо короткое время все оценили подготовку и дисциплину галлейских рыцарей. Большинство из них были в полном доспехе. Кони стояли оседланными. Рыцари понеслись по городу бронированной колонной, и даже на узких улицах Уотерсайда никто не мог их остановить, да и не пытался.

К епископскому дворцу вели четыре широкие улицы. Он стоял над Чипсайдом, и огонь не мог перекинуться на другие здания. Рыцари проредили толпу, убив несколько мародеров и зевак, но их жестокость отпугнула тех, кто мог бы помочь потушить пламя.

Поэтому, как любые солдаты, они просто сидели и смотрели на пожар, отпуская шуточки о том, что стоило бы послать за колбасками.

Ситуация была бы даже забавной, но еще до темноты три оруженосца увидели хорошенькую юную девушку, выглядывающую из-за угла. Они погнались за ней верхом, а рыцари хохотали им вслед.

Через десять минут их нашли – они лежали на земле, и у каждого из лица или из горла торчала тяжелая стрела. Кроме того – на всякий случай – им перерезали глотки.

Галлейцы разозлились.

Харндонцы стали умирать.

Через час архиепископ отправил мэтра Гри прибить клочок пергамента к речным воротам.

Эдвард вывел из города шесть перегруженных телег. Они миновали ворота на Первом мосту, где двое скучающих наемников в королевской форме пропустили их, не удостоив и взглядом. В телегах – и на спинах двадцати лошадей и пони – располагалось все хозяйство мастера Пиэла, его лучшие наковальни и его сокровища. И еще половина хорошеньких юных девиц из Саутэнда: сестры Эдварда, его Анна, ее родители. Они были не одни. На дороге вокруг моста толпились люди, одетые как будто в паломничество, несущие свои пожитки, еду и воду.

После длинной и громкой ссоры с женой мастер Пиэл отбросил идею мученичества и ехал вместе с ними.

Не хватало только Бланш. Анна говорила, что та ушла к королеве. Эдвард считал ее очень храброй, но учитывал и другие соображения. Например, стражников у ворот.

Королевская гвардия их как будто не заметила. Стражники выпустили из города несколько тысяч людей, а через час вообще ускакали, оставив ворота без охраны.

С рассветом Пасхи голову лорда-мэра Айлвина Дарквуда выставили на воротах дворца. И еще дюжину голов не таких уважаемых людей, сторонников города и королевы. Например, Диоты, в напоминание всем, кто сохранял верность королеве.

Хотя имя сэра Джеральда Рэндома значилось в списке первым, его головы на воротах не было.

Архиепископ, устроитель всех казней, служил мессу в соборе. Его людям пришлось найти нужные сосуды и нужные одежды. В Великую субботу собор опустел, а в хаосе, вызванном пожаром в епископском дворце, исчезли все сокровища Святого Фомы.

Горели целые районы. Кто-то винил Джека, кто-то – галлейцев.

Когда первая пасхальная месса закончилась, солнце ярко сияло в небе. Оно освещало лужи крови на мостовых и играло на броне окситанских рыцарей, которые встали лагерем за Саутэндом. Окситанцы и галлейцы и в лучшие времена не были особо дружны. К полудню пошли слухи, что на улицах дерутся.

Неожиданно город заполнился галлейцами и королевскими гвардейцами. Как и в пятницу, солдаты стояли на каждой площади и на каждом углу.

Солнце пылало, как факел, освещая камеру королевы. Впервые за четыре дня она ощущала прикосновение чистых золотых солнечных лучей. Оно походило на поцелуй возлюбленного. На спасение.

Волосы ее свалялись, как грива дикого коня. Она три дня не меняла одежду, опасаясь, что на нее нападут, пока она переодевается. Что любое сложное действие отвлечет ее от битвы, происходящей в ее разуме.

Она не ела два дня, и ребенок внутри нее возмущенно пинался. Бока у нее болели, а спина горела огнем. Молоко, появившееся в груди, просачивалось на рубашку и пахло. Набухшие груди болели, переполняясь. Живот стал тяжелым, как цепи грешника в аду.

Прикосновение солнца было чистым. Стражники укрепили в ней надежду, хотя она не понимала почему. А в субботнюю ночь, в темноте, пришла Бланш, которую редко замечали. Бланш расчесала ей волосы и помолилась с ней.

Стражники впустили ее и выпустили.

Пасхальным утром старший стражник поставил на пол поднос с хлебом и сыром и отщипнул по кусочку от того и другого.

– Не стоит морить себя голодом, ваша милость. Ваш брат уже идет. Мы не позволим вас тронуть.

Его, казалось, разочаровало, что она не ответила. Но с наступлением дня давление не ослабло. Если в Пасхе и было какое-то волшебство, то только в ее сердце. Она не осмелилась отвлечься на еду. Она могла только пить солнечный свет, как новорожденный сосет грудь. Еда, брат, предательство мужа… Это все оставалось в другом мире.

В темноте она поняла наконец, чего оно хочет. Оно хотело ее ребенка. Теперь она чувствовала его. Чувствовала, что тварь стремится войти в нее, уничтожить ее сына.

Королева упивалась золотым светом. За четыре дня ее мир сжался до необходимости выстоять. Быстро работая, она вплетала новые лучи силы в сложные чары и укрепляла ими свою стену.

Тела она не чувствовала. Она любила его, но ничего не могла для него сделать. Ей хотелось плакать, потому что голод и недостаток сна мучили ее ребенка. Она чувствовала запах сыра. Она желала прерваться, поесть, выпить чистой воды.

Она ничего из этого не сделала. Она только пила золотой свет и ждала. И молилась.

В канун Пасхи принц Рэймонд Окситанский прислал герольда к королю Альбы.

Король встретил его в большом зале. Там висели венки, но человек, часто бывавший при альбанском дворе, увидел бы, что их немного. Королева сидела в тюрьме, ее фрейлины были изгнаны, служанки старались отсиживаться по домам. Все говорили о грабежах и насилии, которое учиняли галлейцы, ни одна девушка не признавалась, что на нее напали, но матери, возмущенные творившимся на улице, оставляли дочерей дома. Сыновей зачастую тоже.

Король разглядывал цветы, которых было слишком мало, и редкие ленты, местами грязные. У трона стоял Жан де Вральи. Он тоже видел грязную ленту.

– Ваша милость, если я бы мог, я бы не допустил такого оскорбления со стороны простонародья. – Он прошел по почти пустому залу и содрал ленту.

Король подпер подбородок рукой. Одет он был непышно. Несмотря на радостный день, он нарядился в черное.

– Что? – спросил он.

– В Галле такие вещи лучше устроены, – сказал де Вральи, – люди низкого происхождения никогда бы себе такого не позволили.

Король вытянул ноги:

– Не остались бы дома в праздник?

– Вы шутите, ваша милость?

Гвардейцы в ярких красных одеждах ввели в зал высокого юношу. Медовые волосы и изящные черты лица выдавали в нем ирка. Многие трубадуры утверждали, что в жилах жителей Окситании течет кровь ирков. Они говорили на галлейском, но не таком, как в Галле, и пели песни из Иберии и Ифрикуа, из Альбы и Галле. В прибрежных городах стояли даже мечети, и принцев это вполне устраивало. Окситания была страной песен и апельсинов.

И искусных воинов.

Герольд был одет в подобающий ему наряд – на табарде из золотистого шелка в лазурную клетку раскинул крылья имперский орел. Он был так искусно вышит шелковой нитью, что в точности напоминал живого хищника. Какое отличие от альбанских и галлейских геральдических зверей, совсем не похожих на себя!

Двигался герольд с грацией танцора. Ростом он не уступал де Рохану и де Вральи. Он глубоко поклонился королю, коснувшись пола правым коленом. Шоссы у него тоже были шелковые. Лучшие шоссы в зале.

Де Рохан появился из королевских покоев с опозданием. Шел он очень быстро, его сопровождал десяток хорошо одетых людей – в шелках, шерсти и мехах. Половина из них оказалась альбанцами. События Страстной недели разделили Брогат, Джарсей и Альбин, многие верные королю люди забыли о своей ненависти к галлейцам перед лицом другой жестокости. Любое появление Джека в сельской местности приводило к тому, что на сторону короля и де Рохана вставали новые йомены и рыцари.

Свита де Рохана быстро заняла свои места. К ним присоединились священники и монахи архиепископа Лорики, который тоже опоздал.

Герольд терпеливо ждал. Лицо его ничего не выражало, взгляда он не отрывал от лица короля.

Король кивнул.

Герольд поднял свой жезл:

– Ваша милость, милорды и миледи, принц Окситанский шлет вам свой привет. Мой господин хочет разрешить спор по обвинению королем Альбы его жены, сестры моего господина, дамы Окситанской.

Де Рохан не стал ждать ответа короля:

– Это дело касается только суверенитета Альбы. Мы сожалеем… Герольд его как будто не услышал. Следующие слова он почти пропел:

– Прибыв на эти земли, мой хозяин не получил ни привета, ни приглашения от своего кузена, короля Альбы. Приближаясь к городу, он слышал угрозы…

Де Рохан открыл рот, и король Альбы поднял руку. Даже де Рохану пришлось замолчать по прямому приказу короля.

– И теперь мой хозяин узнал, что королева Альбы, его сестра, обвинена в колдовстве, убийстве, заговоре и измене, – продолжил красивый голос. – Эти обвинения мой хозяин находит нелепыми. Еще более нелепым он находит испытание боем, варварскую практику, осужденную Святой церковью…

Архиепископ закричал. Голос у него срывался, потому что епископ был еще совсем юн:

– Бред! Этот хлыщ будет говорить мне, что решила Святая церковь? Мэтр Гри что-то сказал ему на ухо.

– Заткнитесь! – велел он секретарю слишком громко и слишком пронзительно.

– …но вполне способную прикрыть преступление, – закончил герольд. Он не улыбался и не хмурился.

– Как вы смеете?.. – возмутился де Рохан.

– Мой хозяин требует немедленно отпустить королеву. Его не интересуют сладкие речи и промедление. Отдайте ему королеву, его сестру, сегодня же.

– Это не похоже на просьбу, – устало сказал король.

Герольд вытащил из-за пояса перчатку:

– Если разумные требования моего хозяина не будут удовлетворены, эта перчатка вступит в дело.

– Вы угрожаете войной? – спросил де Вральи. – Всерьез?

– Мы не отпустим королеву, она преступница и ведьма, – сказал де Рохан. – «Ворожеи не оставляй в живых».

Король посмотрел на де Рохана и встал.

– Мастер герольд, мне необходимо посоветоваться со своими придворными наедине. Будьте любезны подождать.