Текст книги "Клинок Гармонии (СИ)"

Автор книги: Илья Кишин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 80 страниц)

Глядя в глаза самозванцу, я прекрасно понимала, что иду по верному пути, ведь тот молчал, внимая каждое мое слово, будто я в самом деле почти подобралась к сути испытания – дело за малым.

– Знаешь, Лео, каким бы противным и мерзким ты не был, я всегда видела в тебе только светлую сторону, всегда любила и никогда ни на секунду не забывала о наших узах. Ты прав в том, что я ради своей личной жизни бросила маму, что из-за моей наивности вся жизнь пошла под откос, что магазин мамы обанкротился только из-за меня, но все эти жизненные моменты вовсе не ставят крест на моем будущем. Только сейчас я по-настоящему поняла, что все, в чем ты меня обвинял – это ложь, которая была бы правдой только в том случае, если бы эти слова исходили из моих собственных уст. Это я всегда винила себя в этом, только я видела в себе девушку, которую никто не способен принять и полюбить, в то время как все вокруг твердили обратное, включая тебя. Только лишь я одна виновата в том, что так одинока, но благодаря тебе… нет, благодаря Сальвадору, который заставил меня столкнуться с самой собой лицом к лицу, благодаря Ашидо, который дал мне стимул жить ради мести, благодаря Хорнет, которая делила со мной все невзгоды, будучи самым близким для меня человеком – благодаря им я снова почувствовала себя живой. Они дали мне понять, что только я одна препятствую своему счастью, в то время как другие стараются вытянуть меня из пучины наружу. Думая об этом, я понимаю, что мне не хватает только прощения от самой себя, потому говорю об этом прямо сейчас – Амелия Акина, я прощаю тебя, какой бы гнилой внутри ты не была.

Договорив, я заметила, что слезы уже обсохли, а Лео смотрел на меня с широкой и доброй улыбкой, а рядом с ним стояла мама. Только-только я перестала плакать, слезы тут же водопадом потекли по щекам вновь, не останавливаясь ни на секунду.

– Амелия, дочь моя, – заговорила мама, – я тебя прощаю за все. Я не могу держать на тебя зла, ведь какая я тогда мама, если ненавижу собственное дитя? Иди по своему жизненному пути с высоко поднятой головой, ты заслуживаешь счастья в той же степени, что и все другие люди на нашей огромной планете Земля. Я люблю тебя, Лия.

– Мама…

– Лия, сестра моя, ты молодец, – заговорил Лео, заметно изменив свой тон на более мягкий. – Человеческие грехи нельзя смыть, их можно только отпустить, так отпусти же это тягостное чувство вины, которое тянет тебя вниз – ты ведь на самом деле очень даже красивая.

На этом моменте меня будто проткнуло колом – таких искренних слов я еще ни разу в жизни не слышала, а первыми стали именно те, что донеслись из уст родного брата, заставив меня наконец почувствовать себя самой обычной девушкой.

– Лия! Лия вставай! Слышишь меня? – донесся голос Ашидо откуда-то из пустоты.

Что ж, похоже, испытание можно считать пройденным. До чего же все-таки больно признавать свою вину, чтобы впоследствии ее отпустить. Значит, в этом и есть суть испытания Сальвадора – понять и простить?

– Ох, очнулась, как гора с плеч, – проговорил сидящий в маске напротив меня Ашидо, сменивший вид растворяющихся в воздухе родных своим собственным.

– А-ашидо! – наконец оклемалась я, закричав что есть мочи, вцепившись ему в одежду и начав истошно рыдать.

В этот момент я даже не думала о том, что мараю кофту своими соплями, мне просто хотелось выплакать все, что накопилось внутри за эти долгие годы.

– Все хорошо, поплачь. Тебе ведь тоже пришлось нелегко, а? – Ашидо приобнял меня одной рукой, в то время как второй ласково поглаживал по спине, но я в этот момент совсем не чувствовала страха, как раньше, напротив, рядом с ним я чувствовала себя в безопасности, в тепле и под надежной защитой.

Еще какое-то время я надрывисто плакала, но вскоре успокоилась, после чего наконец нашла в себе силы осмотреться, дабы понять, где мы вообще сейчас находимся. Я точно не помню, в какой именно момент оказалась внутри испытания, но знаю наверняка – я была на ногах, а очнулась уже сидя на скамейке в компании Ашидо. Ринна и Лаффи тоже были тут, но они находились будто бы во сне на таких же скамейках, по всей видимости все еще в процессе испытания. Кстати говоря, босс ведь тоже справился с ним, раз уж сидит здесь со мной.

– Ашидо, ты прошел испытание? – спросила я, говоря все еще заплаканным голосом.

– Да, и, честно говоря, это было ужасно, – ответил он.

– Не расскажешь, так ведь?

– Личная жизнь человека не должна касаться других, но ты ведь моя хорошая подруга, так ведь?

– Да, Ашидо, так и есть, – согласилась я, испытав искреннюю радость и впервые за много лет почувствовав себя счастливой от таких простых слов.

– Не буду описывать в подробностях, но могу сказать, что Сальвадор заставил меня простить себе убийство родителей, простить то, как я бросил Коннора умирать от рака, простить себя за смерть семьи Ишимару, Леонхардта, Каори и Хандзо, простить себя за то, что не уберег Лаффи и за собственную слабость.

– Ох, – я не смогла выдавить из себя ни слова, осознав, какими никчемными кажутся мои проблемы на фоне его тяжкой судьбы. – Ашидо, ты большой молодец, немногие бы выдержали все то, что тебе пришлось пережить.

– Спасибо, Лия, такие слова греют душу, – размяк он. – Знаешь, мне было очень тяжело смотреть на горы трупов и слушать тонну всех возможных обвинений в свой адрес, как и тебе – но мы справились, потому мы оба заслуживаем похвалы. Молодец, Лия, ты просто большая молодец.

– А-ашидо, можно тебя кое о чем попросить? – вдруг опомнилась я, встав со скамейки и легонько приподняв его в стоячее положение.

– О чем же?

– Тебе это, должно быть, не понравится, но я хочу знать, заслуживаю ли я человеческого счастья.

– Еще как заслуживаешь, но я что-то никак не могу уловить суть твоих намеков, – опешил он.

– Ашидо, скажи, пожалуйста, как я выгляжу? – я замерла в ожидании.

– Ну, вполне естественно, ярко и привлекательно, – ответил он, все еще, по всей видимости, не понимая меня, даже не предполагая, сколько девичьего счастья заложено в такие слова.

– Ашидо, я сейчас сделаю что-то, что ни тебе, ни Юмико не понравилось бы, потому прошу хотя бы на секунду забыть о том, что она у тебя есть – ради меня, хорошо?

– Тебе от этого станет легче? – с долей сомнения спросил он.

– Я буду знать, что все это время ошибалась и на самом деле заслуживаю быть любимой, – проговорила я с дрожащими руками и красным от напряжения лицом.

– Хорошо, делай, что должна, – согласился он.

Аккуратными движениями я убрала капюшон, сняла с лица Ашидо маску и, отложив ее в сторону, ласковой хваткой взялась за его щеки, позволив себе впервые за двадцать три года расплыться в нежном и искреннем поцелуе с парнем, который с самого начала смог увидеть во мне красивую девушку, душу которой изранили те, кто на него совсем не похож.

Знаешь, Ашидо, на моем месте любая девушка была бы счастлива, ведь твоя снисходительность и любовь к друзьям притягивает к тебе добро.

– Спасибо, Ашидо – большое человеческое спасибо.

Глава 34: Искусство – это смерть

– Как же здесь все-таки темно, – подумала я, оказавшись в полной незримости и одиночестве, хотя еще секундой ранее находилась в окружении сокомандников.

Смею предположить, что испытание уже началось, и мне оно уже не нравится, ведь приходится двигаться наощупь и ломать голову по поводу того, что оно вообще из себя представляет и есть ли у меня шансы выбраться отсюда живой.

– Алло, есть кто живой? – прокричала я в пустоту, но ответа, очевидно, не последовало.

Бесит. Сколько еще времени нужно убить на то, чтобы найти выход? Как я знаю, Илия Кишин уже проходил это испытание и справился с ним, но у него ведь есть ночное зрение – а мне-то как выкручиваться, если даже зажигалки в кармане нет? Светиться как радиоактивный гриб я не умею.

На самом деле такая обстановка очень сильно нагнетает и не дает сконцентрироваться на важной цели, выводя на неприятные и навязчивые мысли, не говоря уже об ощущении одиночества.

– Эй, – кто-то неизвестный похлопал меня по плечу, стоя позади.

Я тотчас обернулась, но в такой темноте разглядеть неизвестного никак бы не вышло, однако я все еще могла почувствовать его осязательно, но любые попытки наткнуться на инкогнито заканчивались одинаково тщетно.

– Эй, тетя, я здесь! – послышался высокий детский голосок, исходящий откуда-то снизу.

– Что? – оторопела я, озираясь по сторонам, все еще не понимая, откуда исходит этот голос.

В какой-то момент темнота стала рассеиваться, и пелена сменилась вполне привычным видом среднего зала храма, войдя в который я как раз и затерялась в кромешной тьме.

– Ой, кто это у нас тут? – наконец заметила я маленькую девочку, стоящую в непосредственной близости и глазеющую на меня большими заинтересованными красными глазами.

– Здравствуйте, тетя! – заговорила девочка с забавными косичками, характерными для младшеклассников.

– Здравствуй, солнышко! Что ты здесь делаешь? – спросила я, стараясь делать вид, что гляжу на нее, пока фактический взгляд бегал по комнате в поисках остальных.

– Я пришла сюда ради кары! – улыбнулась она.

– Ого, что за кару ты ищешь? – поинтересовалась я, подумав, что та где-то потеряла родителей, вспомнив о значении слова «кара», говорящем о, наверное, башкирских родах.

– Я ищу кару для Ринны Регер! – довольно воскликнула она.

– Не шути так, – нервно посмеивалась я, все больше подбираясь к осознанию, что что-то здесь не так.

– Это не шутки! Тетя Ринна заслужила справедливой кары!

– О чем ты говоришь, малышка? – не на шутку перепугалась я.

– Тетя, наклонитесь, пожалуйста, – она подзывала меня характерными легкими взмахами ладоней.

Из-за своей любви к маленьким детям я не смогла бы отказать, потому сразу же откликнулась и наклонилась, тогда девочка собралась прошептать мне что-то на ухо. Придвинувшись боком головы к ее губам, я замерла в ожидании того, что она заговорит, но та почему-то молчала, пока я в один момент не почувствовала резкую и острую боль в глазах, от чего сразу же отшатнулась и упала на пол, схватившись за лицо.

– Что это? – истошно прокричала я от того, что нащупала какой-то посторонний предмет, торчащий прямо из глаз.

Боль была ужасная, обзор снова замылился, погрузив меня обратно в темноту, которую я, судя по всему, уже начала панически бояться. Такое неожиданное ранение заставило меня по-настоящему испугаться – я схватилась за инородный предмет, узнав в нем большие металлические ножницы для шитья, которые сразу же вынула.

– Ну же, давай, – приговаривала я в ожидании регенерации, пока зрение наконец не вернулось.

Не знаю, кого стоит благодарить за то, что мои глаза смогли излечиться, даже когда я из-за паники сильно сомневалась в таком исходе, но стоит отдать должное этой силе, потому что любой другой на моем месте сразу лишился бы глаз и остался инвалидом на всю жизнь.

– Маловато, – вновь заговорила девочка.

– Это ты сделала? Зачем? Какое плохое зло я тебе причинила?

– Ты убила маленького ребенка, – пояснила девочка.

– Никого я не убивала, – спокойно ответила я, не понимая, о чем идет речь.

– Ага, как же, – фыркнула она, – а меня тогда кто убил? Разве не ты?

– О чем ты вообще говоришь?

– Помнишь того дядю, который хотел помочь тебе? Большой толстый дядя в «Вишневом» сквере? Серое пальто, огромные галоши…

– Что ты хочешь мне этим сказать?

– Ты была пьяна, Ринна, – осуждающе проговорила девочка, поставив мне ногу на спину, пока я все еще была прикована к полу. – Он же просто хотел помочь, отвести тебя к себе в маленький частный домик, накормить до отвала и дать ночлег, а ты просто избила его до потери сознания.

– Да, было такое, но никакого ребенка я не убивала!

– Ты не помнишь этого Ринна, но вина за содеянное все равно лежит где-то глубоко в твоем сердце – или нет? Насколько же ты на самом деле бездушная?

– Девочка, что ты…

– Ринна, ты в самом деле убила маленькую девочку – меня. Избитый тобой добрый дядя практически замертво рухнул на землю, придавив собственную дочь тяжелой тушей, из-под которой она бы не смогла выбраться. Ты ушла и оставила меня умирать от удушья, хотя могла поднять его и спасти тем самым невинное дитя. Чем я заслужила такой участи? Что плохого сделал тебе мой папа, что ты убила его собственную дочь?

– Я… помню…

– Видишь, грешница – ошибки всегда напоминают о себе, даже когда ты уже почти позабыла. Мой папа был бесплодным, всю свою жизнь он мечтал завести ребенка, и эта мечта однажды исполнилась, когда тот был уже стар. Этот человек не смог смириться с тем, что собственным лишним весом убил родную кровушку, весь остаток своей жизни винил себя в том, что, если бы он не был таким толстым – все могло бы быть иначе. Он так и не признал твоей вины, а теперь вынужден тлеть на одной из картин Сальвадора – это все твоя вина, две погубленные жизни тебе этого не простят.

– Это не правда – ты лжешь, – отрицала я, в глубине души понимая, что такой сценарий имел место быть, ведь я правда избила того мужчину, а вместе с ним в тот день была девочка.

– Это правда, Ринна, – послышался до боли знакомый голос, – признай, что ты убила ребенка.

– Артур? – опомнилась я, обернувшись в сторону источника звука.

– Ты и меня убила, Ринна, – с презрением смотрел на меня возлюбленный, которого я любила больше собственной жизни.

– Артур, прости меня! Я хотела тебя спасти и не смогла, прости!

– Тебе нет прощения, Ринна, – отстранился он. – Даже если бы я простил тебя – остальные бы продолжили желать смерти. Вот, например, Каори, – он показал пальцем куда-то в сторону.

– Привет, подруга, – вдруг заговорила женская фигура, в которой я сразу же признала свою подругу Каори. – Артур ведь прав – это из-за тебя гвардия сожгла типографию.

– Это не правда! Ее сожгли намного позже моего последнего визита!

– Это правда, Ринна, ведь если бы не ты, Ашидо Такаги не пришел бы в типографию, его бы не узнала женщина на входе и не вызвала бы гвардию – это все твоя вина.

– Позор, – раздался громкий бас, который мог принадлежать только одному человеку – моему отцу Роберту. – Моя дочь оказалась не простой оборванкой, выбравшей жизнь в низшей прослойке, а самой настоящей убийцей.

– Папа…

– Хочешь сказать, что ты совсем не чувствуешь вины за содеянное? – вновь заговорил Артур, сверля меня взглядом своих бесконечно голубых глаз.

– Чувствую, – смирилась я, – вы во всем правы, все эти грехи лежат только на мое совести и ни на чьей больше.

– Ринна, ты ведь помнишь те времена, когда еще училась в школе, а? Тот самый период юношеской ветрености – завязку нашей любви.

– Помню, Артур, все помню, – подтвердила я, чувствуя, что уже не контролирую слезы.

– Это ведь я сделал тебя такой, – вдруг поник он. – Ты потеряла голову от любви и видела перед собой только то, что хочешь видеть – меня. Тогда в «GenTask» ты могла спасти меня, но не стала, из-за чего я умер, и последняя здравая частичка твоего сознания утонула в пучине безумия, из которого проросли и остальные грехи. Ты начала пить, курила по пачке сигарет в день и даже пробовала тяжелые наркотики, хотя всю свою осознанную жизнь придерживалась позиции спортивного и здорового отношения к своему организму – а все потому, что я был тебе дорог настолько, что весь остальной мир на моем фоне выглядел совсем серым и безжизненным – пустым. С тех самых пор, как я умер, все думаю – а был ли иной выход? Если бы тогда я всадил иглу не тебе в шею, а себе – что бы тогда изменилось? Эти люди смогли бы и дальше жить обычной жизнью и стремиться к своему счастью, или весь этот кошмар повторился бы? Стал бы я жить дальше или мне пришлось бы уподобляться тебе, становясь безразличным ко всему живому чудовищем?

– Артур, не вороши прошлое, оно ведь уже давно минуло.

– Ринна, дело не во мне – я ведь умер. Дело здесь только в тебе и только ты во всем виновата, а я – лишь послеобраз, который должен напомнить тебе о твоих грехах.

– Кажется, теперь я все поняла, – вдруг осознала я, почему все они меня в чем-то обвиняют, не обходя стороной даже то, чего я не помню.

– И что же ты поняла, Ринна Регер?

– Прежде чем скажу, мне нужно удостовериться. Где та маленькая девочка, которую я убила? – спросила я, стараясь найти ее в толпе обвинителей.

– Я здесь, – откликнулась она, стоя ко мне чуть ли не вплотную.

Я присела рядом с ней на корточки, желая все-таки разузнать кое-что очень важное, что могло помочь мне докопаться до сути испытания Сальвадора. Теперь я точно понимала, что нахожусь в нем, ведь в реальном мире все мертвые люди уже давно лежат в гробу.

– Скажи мне, радость моя, что стало с твоим папой после того, как ты умерла?

– Зачем тебе это знать? Ты же бездушная, – фыркнула девочка, в очередной раз напомнив мне о собственном «я».

– Отнюдь, я спрашиваю тебя именно потому, что мне не все равно – хочу докопаться до истины, хочу знать, что пришлось пережить этому человеку после столь ужасной утраты.

– Правда?

– Правда.

– Что ж, он сейчас в куда лучшем месте, чем все мы – на картине. После моей смерти папа не мог найти себе места, все время калечил себя и думал о самоубийстве, но даже его слабенькую человеческую душу можно было спасти. Тогда-то он и пошел к старику Сальвадору – попытать удачу в испытании и попробовать принять себя, но он не смог. Вспоминая детское тело в маленьком гробике и тонну пролитых слез на похоронах, он так и не простил себя, потому теперь тоже мертв, но его душа все еще где-то живет – где-то в мире грез, где все его желания и мечты сбываются, где нет никаких раздоров, нету боли и печали – там, где не существует страданий.

– Попалась! – громогласно рявкнула я, наконец поняв, как отсюда выбраться.

– Что? – оторопела девочка.

– Ты сама все мне сказала, растяпа! – радостно лепетала я. – Он не смог принять твою смерть и простить себя, даже если сам был не виноват. Это и служит ключом к испытанию: не простишь себя – умрешь! Теперь я все поняла!

– Ничего ты не поняла, Ринна, – вмешался Артур.

– Еще как поняла, фальшивка! Все вы здесь ненастоящие! Ты, кстати, тоже проболтался, Артур.

– Я? – опешил он.

– Ага, на том моменте, когда сказал, что нужен только для того, чтобы напомнить мне о собственных грехах, – пояснила я.

– И какой из этого всего следует вывод?

– Вывод таков, что я, в самом деле, виновата, и все эти смерти лежат на моей совести только потому, что я сама виню себя в содеянном. Но то, что уже минуло и чего уже не вернуть, будь то пропитые деньги или человеческая жизнь – это все уже не так важно, ведь я давно вас отпустила – всех, кроме тебя, Артур. Ты был прав, когда говорил, что кроме тебя для меня в этом мире ничего больше не существует, но даже этот период давно прошел, ведь теперь у меня есть настоящие друзья и бесподобный лидер, который поможет мне отомстить за твою смерть, а это значит, что я добьюсь справедливости и тогда наконец смогу отпустить тебя – только лишь за этим я сегодня сюда пришла. Мне не в чем винить себя, если будущие свершения перекроют все прошлые грехи, потому я, Ринна Регер, прощаю себя за все! Я отпускаю все совершенные грехи и клянусь перекрыть их добром, чтобы жить, ни о чем не жалея!

– Ринна…

– Артур, лучше уходи – ты ненастоящий и мне тебе нечего сказать, но, знаешь, если ты в силах передать мои слова настоящему Артуру, скажи ему, что я согласна и… очень люблю его.

– Хорошо, я обязательно все ему передам, – он расплылся в невероятно яркой и прекрасной улыбке, за которую я так его полюбила когда-то давно…

– Тетя Ринна! – одергивала меня маленькая девочка. – Обещаешь делать только добро?

– Обещаю, солнышко, буду стараться ради тебя! – улыбнулась я.

– Хорошо, я прощаю тебя, тетя Ринна, – улыбнулась девочка.

Как ни странно, все в этот момент начали странно светиться, будто-то бы исчезая.

– Я прощаю тебя, дочь, – пробормотал отец.

– И я прощаю тебя, подруга, – подхватила Каори.

– И я тоже… прощаю тебя, любимая, – напоследок произнес Артур, растворившись где-то в небытие.

***

Ощущения собственного физического тела наконец вернулись, я смогла открыть глаза, оказавшись в самой настоящей и неподдельной реальности, ведь в зазеркалье запаха пыли не существует. Испытание прошло так, будто это был один большой кошмарный сон, но, проснувшись, я почувствовала, что мне стало по-настоящему легко, будто бы тяжкий груз вины наконец спал с плеч, открыв для грешной души новые горизонты.

Немного осмотревшись, я заметила фигуру Лаффи, лежащую на скамейке в том же положении, в котором была я, когда проснулась – все еще проходит испытание. За ней вдалеке сидел какой-то старик с палитрой, старательно вырисовывая что-то на холсте толстой кистью – Сальвадор, по всей видимости.

Продолжая осмотр, я наткнулась на фигуру Ашидо, который стоял ко мне спиной, а за ней виднелись кусочки одежды Амелии, тоже твердо стоящей на своих ногах. Оба были на левой стороне зала между скамейками, в то время как мы с Лаффи ютились на правой.

– Хей, голубчики! – окликнула я их, подскочив с места, после чего пошла на сближение.

Они меня заметили и оба повернулись навстречу, только вот Амелия стояла там с таким красным лицом, будто часа три висела вверх ногами где-то на ветке дерева.

– Справилась, а? – улыбнулся Ашидо, когда я наконец подошла поближе.

– Такая херня эти ваши испытания! – возмутилась я, хотя на самом деле так не думала.

– И не говори, – согласился он.

Глядя на Амелию, я заметила, что та очень сильно нервничает: взгляд всюду бегает, но на мне точно не задерживается; сжимает рукой низ юбки, а еще неестественно елозит пальцами ног, которые хорошо видно в той обуви, которую она носит.

– Чего разнервничалась, сложно было? – обратилась я к ней.

– Д-да, очень неприятно, – подтвердила Амелия, не вложив в свои слова ни капельки убедительности.

– Она тебе что-нибудь говорила? – поинтересовалась я у Ашидо.

– Лучше не знать, – отстранился он.

– Кислые вы, ребята, – вздохнула я. – Слушайте, а там ведь Сальвадор сидит, да? – я указала пальцем на загадочного старика-художника.

– Идем, нам есть, о чем с ним поговорить, – приказал Ашидо, тут же протиснувшись между мной и скамейкой.

Мы с Амелией пошли следом, все больше чувствуя дискомфорт от сближения с некто, выглядящим так, будто он находится на грани жизни и смерти. Подойдя поближе я могла хорошо рассмотреть человека, одетого в старый деловой костюм с жилеткой вместо пиджака соломенного цвета, он весь был в пятнах краски. Сам старик был, очевидно, седым с лысой макушкой, хотя остальных волос на его голове было в излишке, включая бороду.

– Здравствуйте еще раз, гости, – поприветствовал он нас каким-то добрым и приятным голоском престарелого человека.

– Сальвадор, я полагаю? – уточнил Ашидо.

– Он самый, дитя мое, – подтвердил Сальвадор, даже не отрываясь от картины. – Вы ведь пришли сюда за ответами на мучащие вас вопросы, да?

– Да, это так.

– Что ж, придется подождать последнего участника испытания, а пока я хочу вам кое-что показать – идемте, – он с тяжестью поднялся со своей деревянной табуретки, отложил в сторону принадлежности для рисования и поплелся в сторону маленькой лестницы, которая в привычных храмах была приспособлена для подъема к алтарю на высоту пары-тройки ступенек.

Поднявшись на солею, мы приблизились к массивным шторам, за которые разваливающийся на ходу старик сразу же нырнул, вынуждая нас тоже пройти внутрь. Ашидо был первым, кто без задней мысли прошел за шторы, а за ним уже последовала я, потянув за собой Амелию, которая могла бы перепугаться и не пойти.

Стоило только мельком глянуть на то, что находится за шторами, сразу стало как-то не по себе. Перед нами была действительно большая комната с тусклым освещением, внутри которой все было забито ненакрытыми картинами, стоящими на мольбертах так, будто здесь все время проходит какая-то выставка.

– Так вот откуда все эти следы, – вдруг осенило Ашидо. – Это были не шепоты, а картины…

– Все верно, Ашидо Такаги, – подтвердил Сальвадор, – это от них исходит та энергия, которую ты так отчетливо почувствовал еще на входе.

– Ты знал о том, что мы придем?

– Нет, но почувствовал вас, когда вы подошли достаточно близко.

– Я совсем не понимаю, – Ашидо выглядел напряженным. – Почему внутри этих картин так много энтропиума, а внутри вас, Сальвадор, практически ничего нет?

– Ох, дитя, тебе еще многое предстоит узнать об устройстве нашего мира. Взгляни на картины – что ты видишь?

Старик говорил какими-то загадками, хотя я все равно немного понимала, о чем идет речь. На картинах были изображены портреты людей, а вокруг них какая-то абстракция – везде разная. Все они выглядели очень реалистично, будто бы человек, с которого он срисовывал, сидел тут неделями ради собственного портрета, который все равно остался бы здесь. Вспоминая о том, что сказала та маленькая девочка, я чувствую, как ужас пробирает до костей, ведь в том случае, если это правда – это очень тяжело уложить у себя в голове.

– Портреты людей, – ответил Ашидо.

– Именно, мальчик мой, – подтвердил очевидное старик. – А как ты думаешь, что в них такого особенного?

– Честно говоря, не знаю.

– Эх, никаких новых ответов, – вздохнул Сальвадор. – Эти картины по сути своей уникальны, ведь внутри них содержится целый мир – страна грез, где все подчиняется человеку, заключенному в холсте.

– О чем вы? – спросила Амелия, совсем не понимая сути, в то время как Ашидо, судя по выражению лица, вполне осознавал истину.

– Вы трое уже прошли мое испытание и смогли простить себя, сбросить тяжкий груз вины, который тащится следом в любую погоду сквозь время и пространство, обременяя и обрекая на страдания. Никто из вас никогда более не сможет попасть на один из этих мольбертов, а вот те люди, которые так и не смогли смириться с тяжестью на плечах, которые были не в силах простить себя – они теперь здесь со мной, навеки заперты внутри собственных портретов, где отныне живут счастливо, позабыв о тех проблемах, что преследовали их по жизни.

– Но… как можно заключить человека в картину? – заикаясь, проговорил Ашидо, находясь в явном ошеломлении.

– Все просто, – ни секунды не думая ответил Сальвадор. – По окончании испытания с провалом человек не возвращается в реальность – к тому моменту он уже мертв. Я изымаю внутреннее сознание своего дитя и бережно храню его до тех пор, пока картина не будет готова. То тело, что принадлежало жертве судьбы при жизни, я полностью перерабатываю в материалы для красок, которые потом сливаются с холстом, рождая для человека мир его потаенных и очевидных желаний, где душа может получить то, чего не получила при жизни, а его прекрасное лицо надолго увековечивается в стенах этого храма.

– Поверить не могу, – отчужденно мямлил Ашидо. – Все эти картины – люди? Неужели каждый портрет принадлежит человеку, умершему на испытании? Их ведь здесь около полусотни!

– Именно так, Ашидо Такаги.

Пока эти двое разговаривали, я внимательно просматривала лица умерших. На холстах были изображены и дети, и взрослые, где-то были престарелые люди и гвардейские служащие, на одном даже была собака породы лабрадор, но больше всего взгляд зацепил портрет человека, которого я хорошо запомнила благодаря сегодняшнему дню.

– Что с тобой, Ринна? – одернула меня Амелия. – Ты вся трясешься, все нормально? Ты знаешь этого полного мужчину?

– Н-нет, не знаю, – соврала я. – Все хорошо, Лия, просто немного устала.

– Понимаю тебя, мы все сегодня очень устали. Вернемся домой и хорошенько отдохнем, а сейчас постарайся хотя бы немного прийти в себя.

– Угу.

– Пойдем, – она приобняла меня и положила руку на плечо, уводя подальше от портрета с подписью «Фредерик, безнадежный отец Фредерики».

Не могу смириться с тем, что я виновна в смерти ребенка, но испытание как-то прошла, будто оно нужно только для того, чтобы заставить человека поверить в то, что однажды он сможет себя простить.

– Ну, думаю, можем перейти к вопросам, – заговорил Сальвадор, стоило нам вернуться в компанию.

– Погоди, старик, ты же говорил, что мы ждем последнего участника, – опомнился Ашидо. – А как же Лаффи?

– Боюсь, она не сможет получить ответ на свой вопрос.

– Что все это значит?

– Ашидо, твоя подруга детства с самого начала не была готова к этому испытанию, – пояснил он. – Девочка получила слишком много боли от жизни, при этом сама не причинила никому такой боли, за которую могла бы себя винить.

– Она…

– Лаффи Харуна сейчас на грани срыва – она не пройдет испытание.

– Н-нет, – голос Ашидо задрожал, – нет, она не может умереть, так нельзя!

– Таковы правила, мальчик мой, – спокойно ответил Сальвадор. – Искусство – это смерть, а смерть есть новое начало. Ей будет лучше, если я нарисую ее портрет.

– Отмените испытание! – приказал Ашидо. – Я не дам своей подруге детства вот так умереть!

– Нельзя отменить испытание – его можно только пройти или провалить.

– Лаффи! – прокричал он, после чего бросился обратно в средний зал, скрывшись за шторами.

Мы устремились вслед за ним, выбежав в ту же комнату, где была Лаффи, после чего столкнулись с действительно пугающей картиной.

– Лаффи, проснись! Ну, вставай же! – кричал Ашидо, неистово тряся бессознательную подругу, которая все никак не подавала признаков жизни.

За этим было очень страшно наблюдать, осознавая, что твоя подруга в любой момент может умереть – или уже давно мертва. Сила Сальвадора стоит за гранью нашего понимания, и как вытащить человека из лап того, чью силу не понимаешь, никто не знает.

– Вытащи ее! – Ашидо оголил свой меч, направив его на выходящего из-за штор Сальвадора.

– Не могу, – сказал старик, идя навстречу.

– Я сказал, вытащи ее!

– Смирись, ей уже конец, – пробормотал Сальвадор. – Лучшее, что ты сейчас можешь сделать – позволить мне нарисовать для нее дивный мир.

– Для Лаффи на свете нет дивного мира, если в нем нет меня!

– Ну, так я и тебя в нем нарисую, только ту версию, которая ее не отвергнет, – осекся старик.

– Я убью тебя! – в ярости прокричал Ашидо, перейдя на бег, после чего подпрыгнул и занес меч для удара, устремив его в сторону Сальвадора, но в последний момент остановился, едва не коснувшись шеи.

– Что-то не так? – спросил старик, который даже усом не повел.

– Она ведь умрет, да? – едва сдерживая слезы спросил Ашидо.

– Убьешь меня – она тоже умрет.

С каждой секундой мой рассудок помутнялся все больше – теперь я точно не знаю, что делать. Неужели Лаффи просто умрет, а мы, горе друзья, даже не сможем ничего сделать? Не уверена, смирился ли Ашидо, ведь я не могу прочитать то, что находится у него в голове, пока он бездумно ходит по кругу, то ли дело хватаясь за голову.

В какой-то момент наш босс перестал убиваться и начал внимательно осматриваться по сторонам.