Текст книги "Игра титанов: Вознесение на Небеса (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 37 страниц)

Я киваю. Может, не случайно именно он первым из Лайвли притянул моё внимание. Мне казалось, у меня глупая влюблённость в Аполлона, но нет. Никогда не было. Это подсознание толкало меня вспомнить мальчика из приюта.

За его спиной Кронос настораживается:

– Аполлон?

– Всё хорошо, – успокаиваю. Ему надо торопиться. – Ночь обойдётся и без луны, а вот дню нужно своё солнце. – Я не незаменима.

Я закрываю глаза. Улыбаюсь. По щеке катится слеза. Последнее, что слышу, – ответ Аполлона:

– Ошибаешься. Ты – всё небо.

Движение – такое быстрое, что я его не улавливаю. Он нажимает на спуск.

Выстрел взрывает мне уши, мир глохнет. Звуки становятся ватными.

Мне не больно. Ничего не больно. Я и не думала, что это так – быстро и легко. Не думала, что пуля в грудь может не причинить боли.

Тело Аполлона валится к моим ногам. Я ощущаю, как он выскальзывает из моих рук и падает.

Я распахиваю глаза. Ужас бросает в головокружение. Сердце грохочет в ушах, как барабаны. Ускоряется так, что я думаю – это инфаркт.

Я ничего не поняла. В последний миг Аполлон развернул ствол на себя. Красное пятно расползается по белой ткани его одежды. Аполлон безвольно лежит на полу, глаза закрыты, пистолет всё ещё в руке.

Аполлон только что убил себя.

Аполлон мёртв.

Если мой отец – голова, а Хайдес – сердце, то Аполлон был душой. Душой всего, всей семьи.

Я перестаю видеть. Всё чернеет. Лишь на несколько секунд – потом меня вытаскивает назад шум.

Крики.

Вокруг – хаос. Если бы у меня были силы, я бы тоже закричала.

Вместо этого я падаю на пол и подползаю к Аполлону. Поднимаю его на руки, неуклюже. Жму к себе, осыпаю лоб и душистые волосы поцелуями. Прижимаю ладонь к груди, пачкая пальцы его кровью.

– Почему… – шепчу сквозь слёзы. – Почему, Аполлон…

Я в шоке. Мысли не складываются. Я не могу отнять ладонь от раны, кровь размазывается по коже, и я смотрю на неё с ужасом.

Кронос на коленях. Он орёт громче всех. Кричит, как безумный, кричит имя Аполлона, кричит: «Мой сын». Кричит по-гречески. Но его уязвимость только делает его сильнее. Он похож на бога, готового обрушить конец света.

Перед глазами возникает Рея. Слёзы заливают её прекрасное лицо, но она молчит. Осторожно – и всё же настойчиво – забирает Аполлона у меня. Держит, как новорождённого, укачивая, будто укладывает спать.

– Моё сокровище… – напевает она. Я впервые вижу, как она чувствует. – Мой милый и прекрасный сын. Мой милый… прекрасный… сын… – её сотрясает рыдание. Она целует Аполлона в лоб, плачет, уткнувшись в его кожу.

Боль накрывает резко. Я отшатываюсь. Ладони скользят по полу. Чьи-то руки подхватывают меня, но слишком поздно. Я пытаюсь позвать Хайдеса, произношу его имя снова и снова, но, возможно, делаю это неправильно. Никто не отвечает. Я хочу знать, где он. Как он. Мне нужен Хайдес.

– Уильям…

Сил больше нет. Я проваливаюсь в темноту.

Глава 53. НАРИСОВАТЬ ДОМ

О судьбе Кроноса ходит множество легенд:

по одним – он стал царём мира по ту сторону обитаемых земель,

по другим – его увезли на Туле и погрузили в волшебный сон.

Есть и те, где он заключён в недрах Земли.

Я почти уверена, что у меня открыты глаза, но мир всё ещё расплывается. Цвета сначала тусклые, потом насыщаются; размытые контуры наконец-то складываются в очертания.

Лицо. Оно смотрит на меня.

Две серые радужки и губы, которые я помню на ощупь. Облегчение такое, что я даже не даю себе прийти в себя. Рывком тянусь вперёд и обвиваю Хайдеса руками за шею. Он прижимает меня к себе. Мы замираем – две раненые жизни, пытающиеся дать друг другу хоть крошку утешения. И этого мало.

– Хайдес… – шепчу. – Прости меня. Боже, прости… Прости, прости… – Я повторяю это сколько-то раз; сглатываю слова – то ли от сонной одури, то ли ещё от шока.

Мы держим друг друга бесконечно долго. Хайдес не произносит ни звука, я даже дыхания его не слышу. Он окаменел в некой видимости спокойствия – и это пугает больше, чем его слёзы, когда умерла Афродита.

– Нас осталось трое, – шепчет он мне в ухо голосом ребёнка, который увидел слишком много ужаса. – Только трое. Мы потеряли ещё одного. Я потерял ещё одну свою часть. Хейвен, как мне? Как мне теперь?

Я бы сжала его ещё сильнее. Я бы сказала правильные слова. Я бы утешила. Ничего из этого я сделать не могу.

Ему так больно, что он даже не плачет. И моё сердце, уже разбитое, крошится дальше; осколки вонзаются в меня изнутри, распарывая всё. Кажется, я могу прямо сейчас вытошнить всю кровь.

Вид его в таком состоянии рождает ещё одну мысль:

– Где Герм и Афина? Как они? Что произошло? Сколько я была без сознания?

Хайдес ослабляет объятие. Лицо пустое, волосы растрёпаны, кожа бледнее обычного.

– Не знаю. Как только ты упала, я тебя подхватил и сразу сюда. Доктор Куспиэль тебя осмотрел и сказал, что это обморок на нервной почве. Я сидел с тобой, кажется, час – пока ты не очнулась. Внизу, в бальном зале, был бедлам. Игру прервали. Твой отец жив.

В горле сухо. Тянусь ладонью к яремной впадине – Хайдес тут же считывает жест. Тянется к тумбочке, берёт стакан воды. Вкладывает в мои пальцы – он полный до краёв. Я осушаю его в три глотка.

– Кронос был не в себе, – продолжает он. – Никогда его таким не видел… – он дёргается. – Орал без остановки, а Рея укачивала Аполлона, как младенца. Когда приехали медики, она их чуть не прикончила – хотела удержать тело сына у себя. В итоге вмешались наши кузены и помогли её увести.

Меня пронзает нелепая мысль: если Рея выстрелила Кроносу в ногу, когда умерла Афродита, то что она сделает сейчас?

Снаружи грохочет – мы оба вздрагиваем на кровати. Я косо смотрю на стеклянные двери балкона. Надвигается гроза. Небо – тяжёлая серая масса, кроны деревьев выворачивает порывами, будто ветви вот-вот оторвёт.

И посреди этого хаоса я его вижу. Гермес. Он стоит, повернувшись к распахнутым дверям спиной, сгорбившись, задрав голову кверху. Неподвижен – как мраморная статуя.

Я слетаю с постели. Ноги не слушаются: подкашиваются, как только ступни касаются пола. Чьи-то руки подхватывают меня раньше, чем я падаю. Хайдес. Удерживает за талию, прижимает к себе.

Слёзы уже подпирают. Я твержу себе – не плакать. Мне нужно к Гермесу и держаться для него. Мне нужно перестать цепляться за Хайдеса – у него похороны ещё одного брата. Жертва тут не я. Я должна взять их боль и не бросать на них свою.

– Осторожно, любовь, – шепчет Хайдес.

Он отпускает только когда я киваю: равновесие вернулось. Но всё равно берёт меня за руку и ведёт – готов перехватить, если я снова потеряю опору.

Ручку нажимаю я. Гермес не двигается. Ни малейшего признака, что он нас услышал – хотя наверняка слышал. Даже когда я встаю перед ним и кладу ладони ему на плечи – не смотрит.

Его голубые глаза уткнуты в дальнюю точку. Он не плачет – как и Хайдес.

– Маленький Герми? – зову тихо.

Он вздрагивает так резко, что я пугаюсь и отступаю. Осознав, кто перед ним, хватает меня за руки и втягивает к себе.

– Прости, прости, не уходи, я не хотел тебя напугать.

Я улыбаюсь чуть-чуть.

– Я никуда не уйду, не бойся.

Гермес ищет глазами Хайдеса. Тот – за моей спиной, я отхожу: им нужен их момент. Братья обнимаются. Вцепляются друг в друга отчаянно.

– Любовь, – зовёт меня Хайдес.

– Да? – торопливо проглатываю слёзы. К счастью, они делают вид, что ничего не заметили.

– Что ты там стоишь одна? Иди сюда, – подхватывает Гермес.

Они расходятся, оставляя мне между собой место. Я мнуся.

Лица их на миг теплеют, и боль будто уходит на второй план.

– Ты член семьи. Тебе не нужно отходить в сторону, – уверяет Герм.

Я не успеваю услышать окончание – уже двигаюсь и ныряю к нему в объятия. Утыкаюсь лицом ему в грудь, обнимаю за талию. Его ладони гладят мне спину – сверху вниз; он закапывает лицо в мои распущенные теперь волосы.

– Мне жаль, – повторяю и ему. – Так жаль. Я никогда не думала, что он задумал такое. Никогда.

– Никто из нас не мог предвидеть, – отвечает Герм – серьёзный, как я его ещё не видела. – Этот псих всё провернул один. Ничего у нас не спросил. Не выходил на связь. Сначала едва не повесил нас понарошку и заставил поверить, что он предатель, а потом просто исчез – пошёл готовить собственную смерть. Сраный идиот… – его прерывает рыдание. Злиться до конца он не может.

– Где Тена? – спрашивает Хайдес. – Надо пойти проверить.

Гермес хватает его за запястье:

– Нет. Она у себя. Я видел, как она швыряла всё, что попадалось под руку. Попробовал подойти – зарычала. Она в ярости, Хайдес. Никого не хочет видеть.

– Её нельзя оставлять одну, – упирается Хайдес, сжав челюсть. За его спиной небо будто подыгрывает настроению: вспышка молнии вычерчивает его профиль.

– Не все проживают боль одинаково, – отсекает Герм.

На этом спор иссякает.

Гермес отлипает от меня, но вместо того, чтобы разомкнуть контакт, цепляет мизинец за мой.

Тянет к низкой стенке, садится. Я – рядом. Он молчит. Снова где-то уходит в себя.

Хайдес мягко стукает пальцем по его плечу:

– Герм, тебе бы лечь и попросить у Куспиэля капли для сна. Нам всем они нужны. Уже почти шесть утра.

И, к моему удивлению, тот кивает:

– Надо бы. Надо бы поспать. Я так устал… – вздыхает. – Но хочу остаться с вами. Не хочу быть один.

Мы с Хайдесом переглядываемся – понимаем друг друга без слов. Я и говорю:

– Тогда иди в мою кровать. Она достаточно большая для троих. Мы сейчас придём. Поспим вместе.

Гермес вскидывает голову:

– Серьёзно? Я не помешаю?

– Ты всегда мешаешь, – подначивает Хайдес, тщетно пытаясь его развеселить.

Гермес тянется ко мне и чмокает в щёку – едва-едва.

– Спасибо, Маленький рай. – И Хайдесу: – Тебе тоже чмок?

– В постель, ради всех богов, – указывает Хайдес на распахнутые двери.

Чем дальше он отходит, тем тяжелее становятся его шаги – будто жизнь понемногу покидает тело.

Хайдес опускается рядом со мной. Вытягивает длинные ноги, запрокидывает голову. Начинается дождь. Его лицо – за линией навеса, на кожу падают капли. Некоторые садятся на губы, и он слизывает их кончиком языка.

– Как ты рисовала дома в детстве? – внезапно спрашивает. – Я чертил три стороны квадрата, а потом соединял две наклонные линии – это крыша.

Я теряюсь на секунду:

– Да, и я так. Детские простые рисунки – без деталей.

– Дом, когда мы дети, состоит из пяти линий. Вот так. И всё. Мой дом всегда был из пяти штрихов: я, Афродита, Гермес, Афина и Аполлон. Мы построили простой дом и сделали его семейным. А теперь нас трое… это уже не дом. В рисунке не хватает линий. Понимаешь? Его больше нет. – Он говорит спокойно, идеально логично, без эмоций. – У нас его отняли.

Мы молчим.

– Не могу поверить, что он умер, – говорит Хайдес.

– Не могу поверить, что он нашёл в себе смелость забрать свою жизнь, лишь бы не отнимать у меня отца или у тебя… – добавляю. – Я бы никогда не хотела…

– Я тоже. Я был готов умереть, лишь бы вы все остались живы.

– И я.

Наши взгляды встречаются.

– Это потому, что мы два идиота, Хейвен.

Пожимаю плечами. Я бы нас так не назвала.

– Я бы сказала, мы просто слишком любим – и точка.

Он переплетает свои пальцы с моими.

– Я старший брат. Я должен быть сильным для них. И, честно, кажется, я ещё не понял, что Аполлон умер. Не укладывается в голове. Думаю, у меня всё ещё шок.

Я опускаю голову ему на плечо и закрываю глаза. Хотела бы и сама быть в шоке. Потому что Аполлон выстрелил, пока обнимал меня. Он умер у меня на руках. Соскользнул безжизненным – и я ничего не смогла сделать. Только смотреть. Только испачкать руки его кровью. Руки сейчас чистые, но в худших кошмарах я буду видеть их красными.

Я снова и снова прокручиваю сцену в голове. Раз, два, три, четыре, пять. Я снова слышу выстрел и вижу, как Аполлон оседает. Сердце лупит быстрее, воздух режет – хотя ветер треплет мне волосы и гонит по коже мурашки.

Я это переживаю заново.

Столько раз, что возвращаюсь назад во времени. За пару секунд до того, как он нажал на спуск. Аполлон просунул руку в мою тунику. Там был карман. Похоже, у каждой туники был.

Я вскидываюсь. Этого мало – я вскакиваю на ноги от внезапного озарения. На мне уже не туника, а шерстяной свитер и спортивные штаны, кажется, из вещей Хайдеса.

– Хейвен? Что случилось? – встревоженно спрашивает он.

– Где белое одеяние, в котором я была на балу? Где оно? Хайдес, где? – слова путаются, но он понимает.

Он указывает на спальню:

– Сложено и лежит на раковине в ванной. Зачем?

Я срываюсь с места, не отвечая. Гермес уже в кровати, под одеялом, спиной к нам. Если и слышит меня, повернуться не успевает. Я распахиваю дверь ванной и щёлкаю первой попавшейся лампой.

Белая ткань там, где сказал Хайдес. Даже сложенную её выдают кровавые капли. Кронос был прав: на этом полотне кровь светится особенно ярко. Меня передёргивает, к горлу подкатывает.

Его хриплый голос, просивший прощения. Его глубоко-зелёные, добрые глаза. Его жертва.

– Любимая, что там? – шепчет за спиной Хайдес, не прикасаясь – боится меня спугнуть.

– Аполлон что-то положил в карман туники. – Я не могу сглотнуть.

Просить Хайдеса порыться в этом я не могу. Не смогу так с ним поступить. Я глубоко дышу и подхожу. Касаюсь испачканной ткани, будто от сильного нажима она может рассыпаться в пыль, и запускаю пальцы в внутренний карман. Сразу нащупываю что-то. Бумага.

Вытаскиваю запечатанный конверт. Когда показываю его Хайдесу, лицо у него нечитаемое. Кадык судорожно дёргается.

Открываю, дрожащими руками. Письмо, чёрные чернила на ослепительно белой бумаге. Я тяну его к Хайдесу – он отходит, качает головой:

– Это для тебя. Сначала прочитай сама – потом решишь, можно ли и мне.

Я не теряю ни секунды.

Дорогая Хейвен,

если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет. Первое, что ты должна знать: меня это устраивает – значит, ты жива.

Второе – я тебя люблю.

Ты поселилась в моём сердце пятнадцать лет назад и так оттуда и не вышла. Я никогда о тебе не забывал – ни на миг. И потому, что я знал: те напитки, что нам давали в детдоме, коверкали наши воспоминания и восприятие. Я пил их – а потом, вернувшись в комнату, вырывал. Хотел рассказать вам, но мне казалось, что так лучше: чтобы ты, Хайдес и остальные дети забыли тесты и их жестокость. Иногда мне до сих пор снятся те подземные часы. Иногда думаю, что стоило выпить настой из цветов лотоса и позволить, чтобы всё стёрлось.

Я не мог убить брата. Это самый любимый мной человек на свете. И я не мог убить твоего отца, потому что ты – второй самый любимый.

Отвлечь Кроноса от игры, убив себя, – был единственный выход. В каждом деле есть лазейка. Всегда. Если мы её не находим – значит, пока не готовы принять. Я смирился. С той самой минуты, как Кронос сказал, что хочет устроить.

Прости меня – за всё. Если начать перечислять, за что именно я должен просить прощения, это письмо не кончится никогда.

Если во мне осталась крупица твоего доверия, потрать её на эти слова: я никогда не был Минотавром – и тебе нужно доверять ему. Не дай себя обмануть.

Ты выйдешь из лабиринта живой. Выйдешь первой. Я уверен. Ты будешь упряма, импульсивна и безрассудна – но ты сильная. Сильнее меня, сильнее Кроноса. Ты потрясающая женщина, и я не дождусь, когда твоя подлинная жизнь начнётся по-настоящему. Пусть счастье найдёт тебя, прижмётся и больше никогда не отпустит.

Больше всего – я хочу, чтобы вы с Хайдесом были счастливы вместе.

Прошу только о двух вещах, Хейвен: позаботься о моих братьях. Будь тем самым лучшим другом для Гермеса, которым ты уже была. Будь той подругой, в которой Афина не признаётся, что нуждается. Будь тем бесстрашным, чистым любовным светом, которым ты всегда была для Хайдеса. И хорошенько пни Кроноса под зад.

Желаю тебе стакан воды, полный до краёв, аж чтоб переливался через край. Возьми его и утолись. Береги себя.

С бесконечной любовью,

Аполлон.

P.S. Я написал, что не могу перечислять, за что прошу прощения, но вот это стоит отметить.

Прости, что мне пришлось инсценировать свою смерть. Мне нужно, чтобы Кронос думал, будто я мёртв. Только так мы с Гиперионом и Тейей сможем помочь тебе в лабиринте и убить его.

Не делись этим ни с кем, пожалуйста. (Ну, разве что с Хайдесом. Я знаю, ты от него ничего бы не утаила.)

Скоро увидимся.

Письмо выпадает у меня из рук. Глаза застилают слёзы – его слова разом подняли всё. Я уже не понимаю, что чувствую. Мне всё ещё больно – будто он умер. Я злюсь. Я счастлива. Я ошеломлена любым планом, который он затеял. Я…

– Читай, – велю Хайдесу. Он должен знать. Аполлон дал разрешение. Я должна подарить ему то облегчение, что чувствую сама, даже если вслед за ним у него поднимется ярость куда сильнее моей.

Я возвращаюсь в спальню – будто рассчитываю увидеть там его: живого, на ногах, смеющегося над нами.

Но там только Гермес. Кажется, он уснул: грудь ровно поднимается и опускается. Я зову шёпотом – не отвечает.

Я оглядываюсь. В иной раз я бы рванула под ливень и молнии – искать Аполлона в каждом уголке острова.

И тут взгляд цепляется за пустяк, ещё миг назад – незначительный.

Стакан на тумбочке. Я осушила его в три глотка.

Сейчас он снова полон до краёв. И это точно не Гермес. Кто-то заходил в комнату, пока мы сидели на террасе?

Тихий голос в голове шепчет мне ответ. Это был Аполлон. Я готова ручаться.

Глава 54. ОТ ЛУНЫ И ОБРАТНО, ДВАЖДЫ

Дочь Гипериона и Тейи, Селена, богиня луны, была сестрой солнца и зари. Её изображали прекрасной женщиной с бледной кожей, в длинных белых или серебряных одеждах, с факелом в руках и тонким месяцем над головой.

Иногда – правящей колесницей, запряжённой быками, или бигой, следующей вслед за колесницей солнца.

Солнце уже часами как зашло, когда мы с Хайдесом сворачиваем на дорожку к частному пляжу, держась за руки. Полная луна отражается на поверхности воды, подсвечивая тёмный простор моря.

Этот день пролетел. Буквально: я его проспала. Проснулась под вечер. Хайдес ждал меня, сидя на кровати с книгой. В углу стояла сервировочная тележка с едой – завтрак, обед и ужин. Я поклевала понемногу всего и выпила пол-литра воды.

Прошлая ночь была… жёсткой – после письма Аполлона. Хайдес зацепился руками за листы так, что мне пришлось вытаскивать их и уводить его в кровать. Он был в шоке. Я смотрела на Хайдеса, пока веки уже не могли держаться открытыми. Заснула, а он всё ещё лежал с распахнутыми глазами, уставившись в потолок.

Ещё до того как мы их видим, мы их слышим. Кажется, сегодня здесь все. Подходим ближе – на всякий случай убедиться.

Хайдес тормозит и разворачивается ко мне, лицо тревожное.

– Если ты не готова и хочешь побыть одна, – ничего страшного.

На самом деле, сейчас больше всего мне нужна именно компания. Я даже не говорю – просто обнимаю его за талию, и он понимает. Кладёт руку мне на плечи и прижимает к себе. Тропинка узкая, ветки чешут по курткам. Камни под ногами сменяются песком – и вот мы на пляже.

В сборе все. И кузены, и братья Яблока, и Лиам. Они расселись на жёлтых пляжных полотенцах и смотрят на море.

Лица вроде спокойные, но каждый выдаёт себя мелочами: кто теребит браслет на запястье, кто прикусывает нижнюю губу. Самая непроницаемая – Афина. Хочется спросить, как она после смерти Аполлона, но велика вероятность получить в челюсть.

– Смотрите-ка, кто пожаловал, – объявляет Арес.

Гермес уже освобождает место, чтобы я села рядом, а когда мои глаза встречаются с мягким взглядом Геры, в голове рождается новое желание на этот день.

– Хочу встретить рассвет с вами. Всеми. Как вам?

– Рассвет? – переспрашивает Лиам. – Но я хочу спать. Я спать хочу.

Арес тянется и шлёпает его по предплечью.

– Возможно, это её последнее желание перед тем, как завтра она погибнет каким-нибудь особо мерзким способом. Будь деликатнее и исполни.

Зевс склоняет голову – недостаточно быстро, чтобы спрятать начинающийся смешок, от которого у него трясутся плечи. Гера рядом замечает и улыбается в ответ. Странная ситуация.

Герм и Лиам сдвигают всех на одно место, чтобы образовалась ячейка как раз для меня между ними. Я с сомнением, но поддаюсь. И в тот же миг оказываюсь зажатой двухсторонними объятиями – без пути к отступлению.

– А я? – осведомляется Хайдес, всё ещё стоя.

– Разбирайся, – отмахивается Гермес.

Хайдес закатывает глаза и садится прямо на песок, перед нами. Из его уст вылетает набор не самых лести́вых выражений.

Я пытаюсь поймать его взгляд и улыбаюсь, но Гермес уже принюхивается ко мне, как трюфельная собака. Я знаю, что он скажет, и всё равно даю ему договорить.

– Запаха секса не чувствую.

Арес издаёт презрительное фыркание. Вскакивает с полотенца и усаживается рядом с Хайдесом на песок. Обнимает того за плечи, и Хайдес не в восторге от такого счастья.

– Могу исправить. Последний раз перед смертью девочке положено.

– Последние разы всегда лучшие, – мечтательно вздыхает Лиам. – Ну, я так думаю. Я же пока девственник.

– И останешься, если не заткнёшься, – комментирует Афина, выводя на песке идеальные круги тонким указательным пальцем.

Смеёмся, пока Посейдон не вскакивает, требуя внимания:

– Как насчёт ночного купания?

Он уже расстёгивает брюки. Зевс перехватывает его – хватает за лодыжку и опрокидывает на спину в песок.

– Сиди. Вода ледяная.

– Не хочешь же ты заболеть и пропустить похороны Коэн? – ворчит Арес.

Я срываюсь со смеху, даже не отдавая себе отчёта.

Дальше стартует жаркий спор между Аресом и его братьями. Периодически вклиниваются Лиам, Хайдес и Афина – задают уточняющие вопросы к байкам, которые Зевс рассказывает про Ареса. Я просто слушаю. Впервые за долгое время не хочу ничего выведывать – только впитывать то, что дают. Ночь утекает вот так: я смотрю, как Лайвли – настоящая семья без безумных родителей в кадре – поддевают друг друга, обижаются (все поголовно ранимые) и всё равно смеются легко.

Когда мне впервые говорили о братьях Лайвли, их описывали как самодовольных, опасных мажоров. Но теперь я понимаю: сколько бы рисков я ни приняла, и как бы ни было неизвестно, что меня ждёт завтра в лабиринте, – я благодарна за каждую секунду, что провела с ними.

Я бы прошла все игры заново – миллиард раз. Снова бы встретила Афродиту, даже зная, что потеряю её. Снова бы свернула не туда в первый день учёбы. И снова бы вышла на площадку в ночь открытия Игр. Разозлила бы Афину опять – не меняя ни одного решения, что привело меня сюда.

И понимаю теперь: мне не нужен стакан воды, полный только для меня. Я бы поделила его с каждым из них.

Потому что если Аполлон научил меня не мерить счастье тем, что у меня уже есть, а Хайдес дал то, чего мне не хватало, то Лайвли показали: изобилие имеет цену лишь тогда, когда умеешь делиться им с теми, кого любишь.

В реальность возвращает Хайдес. Он незаметно поменялся местами с Гермесом. Мы отползаем на пару метров в сторону, отрезав себя от общего гула.

Я рассматриваю профиль Хайдеса – прямой нос, серые глаза, устремлённые в небо. Луна яркая, будто сияет сильнее обычного, и её свет ложится на него так, что он похож на ангела.

Я жду – на редкость терпеливо, – потому что знаю: он хочет что-то сказать.

Его голос – хриплый шёпот, пробирающий до костей:

– «Se agapó apó to fengári sto fengári píso».

Я морщу лоб.

– «Я тебя люблю»?..

– «Я люблю тебя от Луны и до обратного пути», – переводит. – Слышала такое?

– Конечно.

Он тяжело выдыхает, кривит губы в улыбке и переплетает наши пальцы, подносит наши руки к губам, касается моих пальцев поцелуем.

– Её твердят так часто, что звучит уже банально. Но знаешь, что она значит?

Я качаю головой.

– Расстояние от Земли до Луны – 238 855 миль. Путь туда и обратно – примерно 478 000. Говорят ещё, что сердце человека за день производит столько энергии, что ей можно протолкнуть грузовик миль на двадцать. Если коротко: энергии, которую сердце вырабатывает за чуть больше, чем пол-жизни, хватает на маршрут «до Луны и обратно». Так что эта фраза как бы измеряет всеми годами твоей жизни любовь к кому-то. Я люблю тебя так сильно, что моё чувство пробегает до Луны и назад – эти 478 000 миль.

Я обдумываю. Правда, не знала. И прихожу к новой мысли:

– Но ты говоришь только про «пол-жизни». Словно любить будешь ровно наполовину. Так?

Он улыбается моей – провокации, целует меня в лоб и замирает – губы касаются кожи.

– «Я люблю тебя от Луны и до обратного пути», – но дважды. Так лучше звучит, любовь моя?

Я закрываю глаза – сердце бухает оглушительно. И даже с полной неизвестностью перед завтрашним днём он умудряется дарить мне покой.

– Тогда и я люблю тебя от Луны и до обратного пути. Но дважды.

Наши лица почти соприкасаются, и я чувствую, как каждая нервная клетка во мне дрожит, нетерпеливая. Сколько бы поцелуев ни было, я хочу их так, будто это первый.

Нас прерывает струя песка, которая с хлёстом бьёт по нашим телам. Мы одновременно оборачиваемся к нарушителю – мы и так знаем, кто это.

Гермес и правда набирает новую горсть. Замирает, поймав наши взгляды.

– Эй, вы ещё с нами? Лиам придумал безотказный план, как вывести тебя живой из лабиринта!

Почему-то я совсем не хочу его слушать.

– Можем смотаться в комнату, если хочешь, – шепчет Хайдес мне в ухо.

Я улыбаюсь и киваю: давай обратно к семье. Лиам потирает ладони и выкатывает презентацию:

– Я могу зайти в лабиринт и отвлечь Минотавра для тебя.

Поднимается хор возгласов – больше возражений, чем одобрения.

– И как ты это сделаешь? Стих ему прочитаешь? – язвит Афина.

Гермес с Посейдоном взрываются хохотом.

– «Здравствуйте, господин Минотавр, я написал для вас стихи в рифму», – пародирует Посейдон Лиамов голос, и волна смеха накрывает заново.

– Думаю, он сам покажет тебе выход, лишь бы ты отстал, – добавляет Хайдес.

Шутки про Лиама и его «рандеву с Минотавром» продолжаются; сам Лиам не особенно веселится, фыркает и пытается вернуть разговор в серьёзное русло, предлагая «эффективные тактики отвлечения, которые спасут Хейвен».

– Ну, можешь застать его врасплох так же, как застал Хайдеса в театре, месяца три назад – раздеться, – поддакивает Афина и бросает на меня лукавый взгляд.

Арес поднимает руку:

– Если Коэн разденется, я тоже иду в лабиринт.

Хайдес не тратит воздух на нотации. Черпает пригоршню песка и запускает Аресу в лицо, заставляя того закашляться. Арес, не упуская шанс, отвечает залпом. В итоге выходит песчаная войнушка – по-детски глупая, но до смешного милая.

Позади меня небо начинает светлеть – солнце уже на подходе, готово осудить нас на ещё один день. На тот самый день, которого я так долго ждала – со страхом и, да, с крупицей азарта.

И пока я провожу взглядом каждого на этом пляже, прихожу к важному выводу: в лабиринт я иду, чтобы помочь семье, отцу и Ньюту. Но выбираться хочу ещё и потому, что меня ждёт вторая семья – странная, конечно, но моя – здесь, снаружи.

– Ребята, вот и рассвет! – Лиам показывает в небо и обрывает песчаную дуэль Хайдеса с Аресом.

Нас накрывает тишина, нарушенная только звучным зевком Гермеса.

Солнце выглядывает из плоского, мирного водного края. Небо окрашивается в розовый и оранжевый, редкие облака складываются в затейливый узор цветов и форм. Отблески ложатся нам на лица, и я жмурюсь на секунду.

Потом перевожу взгляд на Хайдеса. И только теперь замечаю: он смотрит не на рождение нового дня. Ему плевать, как розовый и оранжевый переплетаются в облаках. Он смотрит только на меня. Не знаю, сколько так уже длится, но по его полному безразличию к небу понимаю – он, похоже, ни разу и не повернулся к морю.

Я улыбаюсь, стараясь запомнить на лице спокойствие – как фотографию. Потому что, пока остальные отвлечены и наслаждаются рассветом, я вижу: у Хайдеса блестят глаза.

Глава 55. ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ИГРАТЬ В ЛАБИРИНТ, ЗАПОМНИ ТРИ ВЕЩИ

В Афинах периодически приносили в жертву семерых юношей и семерых девушек. Их отправляли в лабиринт – дань Минотавру.

К семи вечера мы все стоим у входа в лабиринт. Когда мы подошли, Кронос уже был здесь. Руки заложены за спину, лицо поднято к небу – ему будто нет дела до нашего появления.

Хайдес держит меня за руку; мы подходим ближе и останавливаемся в паре метров от его отца, утешая себя пустой надеждой, что тот не подслушает ни наши приветствия, ни шёпот.

Никто не произносит ни слова. До нас словно не доходило, что всё действительно случится, пока мы не столкнулись на лестнице виллы, что соединяет первый этаж со спальнями.

Зевс первым кивает мне. Лишь слегка склоняет голову, без лишнего пафоса.

– Удачи, Хейвен. Надеюсь, мои родители нашли способ тебе помочь.

Успокоила, спасибо.

Посейдон просто обнимает меня. Ничего не говорит – выражение на лице и так всё говорит. Гера делает то же, только её объятие мягче, утешающее. Она не держит меня так, как держат человека, которого провожают на смерть. И я за это благодарна.

Следом идёт Афина. Такая же колкая, как и всегда, – на миг я снова вижу ту девушку, которую возненавидела с первой встречи. Думаю, она тоже меня обнимет, но Афина лишь склоняется и целует меня в щёку. В нос бьёт её свежий запах – будто травы и пряности.

– Постарайся там не умереть, – одёргивает она. – А то я тебя зря ненавидела.

Закатываю глаза:

– Вообще-то ты почти сразу меня полюбила.

– Если тебе так легче спится – повторяй это дальше.

Мы улыбаемся одновременно.

Перед тем как она отходит, я перехватываю её за запястье:

– Подожди. Обещай одно.

Она настораживается, как будто я могу попросить чего-то безумного. Уже знает меня.

– Если Хайдес попробует полезть в лабиринт за мной – останови его. Прошу. Не дай ему снова через это пройти. Любой ценой.

Порыв ветра взъерошивает её тёмные волосы; прядь щёлкает по натянутому лицу.

– Он мне этого никогда не простит, Хейвен. – Она смотрит из-под лба на брата, вздыхает. – Если он сунется – я пойду за ним. Это единственное обещание, на которое я способна.

Я открываю рот, чтобы возразить, но Афина прижимает палец к моим губам. Я сдаюсь.

К ней подстраивается Лиам – мне даже слышится её тихий вздох-«ну вот».

– Ты справишься, Хейвен. Но я забираю назад то, что сказал на рассвете. В лабиринт за Минотавром я не пойду, прости.

Хихикаю и взъерошиваю его каштановые вихры:

– И так сойдёт, Лиам. Спасибо.

Афина зацепляет его под руку и уводит к остальным. И тут я замечаю того, кто подходит следующим – и у меня сжимается сердце.

Герми. Из всех он хуже всего умеет прятать эмоции. Уже ревёт как ребёнок, шмыгает носом, трёт щёки ладонями. Я протягиваю руку, приглашая подойти.

Гермес игнорирует ладонь и буквально врезается в меня, сминая в объятии. Он сгибается надо мной – я заметно ниже – и прижимается всем телом. Это ему нужно утешение. Я веду пальцами по его широкой спине и пытаюсь передать прикосновениями то, что не решаюсь сказать вслух.

– Скоро увидимся, – шепчу ободряюще.

Гермес плачет тихо, но плечи выдают его дрожью. Меня выворачивает. Я не выношу видеть его таким.