Текст книги "Благодарение. Предел"
Автор книги: Григорий Коновалов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 35 страниц)
Сельхозвыставку открыл Мефодий в центральной усадьбе укрупненного совхоза. Водил Тюмень по полю жеребца редкой лошажьей красоты. Конь рванулся к кобыле на глазах публики. Из области важный начальник по скотиньей части сделал лишь одно замечание: почему у Тюменя постная физиономия?
Была байга, была гулянка. Мефодий, Федор Токин, Узюкова и Ольга укатили на машинах в степь. Снежок в ночь прибелил озимые зеленя. Фары осветили поле и зайцев: стояли, дурачки, на задних лапах, не бежали от смерти. Наповал убил Мефодий трех русаков. А один подранок кричал в кустах совсем по-детски. Мефодий взял его за ноги и ударил о машину головой. Это было ужасно и сильно.
Зимним вьюжным вечером, накинув шубенку-распашонку, пошла задать сена корове. И только взяла охапку, кто-то обнял ее со спины. Вздрогнув, выпрямилась, повернулась грудью к Мефодию, закрыла лицо руками. В тот вечер было порвано все, что как-то связывало ее с Иваном.
Мефодий невпопад уговаривал ее терпеть до поры до времени. Вот окрепнет на новой должности, привыкнут к нему люди, и они сойдутся открыто. Теперь не время сходиться, теперь его жизнь вся на виду. Ольга не удивилась, что он побаивается Узюковой, она и сама опасалась Людмилы, умной и догадливой.
Дикой казалась ей мысль о замужней жизни с человеком в два с половиной раза старше ее, отчимом Ивана, мужем его матери.
Будет ли жить с ним утаенно, Ольга не знала, хотя связь с этим человеком льстила ей. Да и тайна встреч волновала ее риском и страшноватыми (для других: вот всполошатся!) последствиями разоблачения. Временами казалось ей: туго взяла в неизбежной предопределенности – другого пути не было. Через это нужно пройти, как в дом через дверь. Ванька не ошибся: особенная она! Не каждая девчонка осмелеет так безоглядошно терять свою жизнь… Но это состояние вызова и риска придавало ей особенную силу и живость лишь первое время ее утаенной жизни с Мефодием. Потом ей стало казаться ее положение скорее жалким, чем значительным и особенным. Последнее полугодие учиться стала хуже, потому что Мефодий часто отрывал ее от занятий, увозил в машине то в степь, то в далекое село в дом к какой-то старухе. Иногда после бессонной ночи возвращалась в общежитие на рассвете и, наспех приведя себя в порядок, избегая взглядов подруг, шла на лекции. И день ото дня все хуже понимала преподавателей, а они сокрушались на экзаменах, что стало с толковой студенткой.
И временами думала она: а вдруг просто оступилась, попалась, как самая глупая неосмотрительная девка. А коли попалась – не шевелись, ничего не меняй. И она не очень-то отнекивалась, если люди считали ее полусосватанной невестой Ивана…
И хотя Ольга про себя усмехалась над своим двусмысленным невестинским положением, все же оно, ограждая ее от подозрений и догадок, приносило ей покой, грустный, но необходимый. Это и помогло ей сдать экзамены. Выпуск и распределение состоялись накануне весеннего сева. Место зоотехника Ольга получила в своем совхозе.
Впервые была на совещании у директора…
Как хочешь обсуждай планы – коллегиально всем обществом, один на один с собой, а все равно главная хозяйка – земля. Вместе с нею жить и работать. Пока спит она, баюканная зимними вьюгами, можешь прикидывать разные сроки весенних работ: раньше на неделю или позже прошлогоднего?
А как сине и тепло хлестнут ветры, скорая на повеления весна картавыми взахлеб ручьями, взыгравшим громом вдохнет рабочее беспокойство во все живое на земле. Взревет бугай, подняв морду с кольцом в ноздре, дружным мыком и ревом ответит ему весь рогатый скот. Кони метнут рассыпчатое могучее ржание до чреватых дождями туч. Густой навозный пар разопрет зимняки и кошары, и двери и ворота распахнутся, вздыхая всей грудью. Табунясь, повалят в артельном нетерпении овцы, сощипывая травку до влажной земли. Ноздрями промоин задрожит Сулак, отрывая ледовые припаи с песком, позванивая хрустальным боем.
И как бы на подхвате вешнего гона Мефодий, в сапогах и ватнике, улыбаясь, благословляюще помахал рукой механизаторам, печатающим трактором рубчатые следы на земле, пастухам, на все лето покидающим со своим скотом зимние становища.
Уходя с овцами в степь, Ольга оглянулась: ловкой посадкой кинул в седло Мефодий свое притяжеленное за зиму тело. Стосковавшийся по вольной побежке карий конь играл всеми мускулами, прося поводья. Степному простору самозабвенно отдал себя Мефодий, не вытирая слез с нахлестанного ветром лица.
Теперь уж не лишним кажется Мефодию недавнее каждодневное зудение начальства о севе с такой наивной тревогой, будто сельскому человечеству предстояло резать первую борозду на древней земле. Потом с таким же удивлением и настырностью будут напоминать о страде (вовремя надо убрать, зерно беречь!). Действительно, все в жизни будто внове, как первый шаг от печи до порога.
И хоть за неделю до сева Мефодий вместе с парторгом Вадимом Аникиным, агрономом Павловым и управляющим зерновым отделением Шкаповым ездил по пашням, взламывая конями тонкий ледок в бороздах, все же сейчас вызревшая для осеменения земля волновала его по-молодому.
Заехал он в шорную к Терентию просто потому, что ему нужен был кто-нибудь из Толмачевых. И хоть Терентий не Андриян, все же Толмачев.
Старик любовался только что отремонтированным седлом. Смахнул с табуретки обрезки кожи, кивнул:
– Садись. А седельце это для Силы. Готовится к скачкам.
На крыше лютовали коты. Один был с деревянной ногой.
– А-а-а, это Баязет! – сказал Терентий. – Заявился домой, нога болтается на жилке. Не то в капкане побывал, не то собаки покалечили. Я ножом по жилке, заросло. Выстругал деревянную ногу, привязал. Вот он и стучит по крыше. Храбро дерется. К трубе спиной прижмется с левого глаза (правый потерял), лупит котов деревяшкой. Какого подкрался к нему со слепого глаза недруг, сшиб, и покатился он с крыши, в известь – шмяк. А так ничего кот, умный.
– Не нуждаешься ли в чем, Терентий Ерофеич?
– Большая нужда в красной коже. Хочется сшить выездную сбрую для тебя… помнил чтоб старика.
– Спасибо. Трудновато одному?
Терентий усмехнулся.
– Тут, Елисеич, когда труднее: в одиночестве или в многобабье. Да и один-то я редко бываю, и то во время сна. Заходят люди, даже молодые. Да и сам я за лошадьми гляжу в покосы.
И неотлаженная личная жизнь забывалась Мефодием до поры до времени. Но пришла суббота, надо было идти в баню, и он как должное принял из рук Агнии белье, а потом, вернувшись домой, ужинал и чаевничал вместе с нею. Вкусно пахло сдобами, уютно было в чистой квартире. Шепотливо кропил дождь сумеречное окно.
XVII
Трудно перебирая длинными босыми ногами по крутым земляным ступенькам, Ольга поднялась от реки к дому бабушки Алены. В тени под лопасом Сила Сауров свежевал барашка, вздернув к перекладине. На минуту Ольга залюбовалась ловкими руками парня – драл овчину чисто, будто чулок с ноги снимал. Воткнул нож в ляжку, поднял веселые глаза на Ольгу.
– Что губы-то у тебя в крови? – спросила Ольга насмешливо.
– Губы? Да кровь пил теплую.
– Ну и ну!
Алена поставила к ногам Силы таз для потрохов.
– Спасибо, парень. Рука легкая. А что, лошадей приходилось?
– Конину надо умеючи готовить. Татарин как режет лошадь? Не сразу, а понемногу, отворит жилу, аллаху помолится, потом еще приступает. И не вдруг едят – пусть каждая жилка замрет, вся кровинка стечет. Закон.
Алена сказала Ольге: повезет баранину на базар. Деньги нужны: зять Серега Пегов машину требует. А то грозится Настю бросить.
– А вы потакайте ему больше, он вертолет запросит. Всего год живут, а уж разнахальничался… я вот доберусь до курносого…
– Ну как, Олька, свиделась со своим летчиком? – спросила Алена тихо.
Ольга отмахнулась, плечом толкнула дверь в каменный полуподвал-кухню, там летом спасались от жары.
За тесовым столом чабаны Иван и Филипп полдничали.
Пахло молодым квасом, редькой и ковригой. В сумраке блестели на загорелых лицах глаза. Лысина старика белелась ото лба до затылка. Филипп задержал ложку, глядя на Ольгу.
– Айда с нами, Оля, кваском перекуси.
Ольга не в силах была даже отнекиваться – так все в ней было натянуто и так спаял зной губы.
Самое трудное одолела – прошла в свою комнатку-боковушку мимо Ивана. Краем глаза увидела, как в руке Ивана дрогнула ложка, расплескивая квас. Целый год ждет Иван ее ответа: пойдет замуж за него?
Своим ни да ни нет она всю зиму держала Ивана на приколе. Временами робела его, временами ненавидела, но встреч с ним не могла избежать – да вроде и не хотела. Жила на две квартиры – в общежитии техникума и тут, у бабки Алены. Иван же появлялся и там и тут.
Сняла праздничную черную юбку и белую кофту, навострила уши на разговор за дверью.
– Встретились бы, чай, не вернулась. Промахнулась, кажись, – слышался горестный голос Филиппа.
Ольга пожалела старика. Опять будет изводиться, как узнает, что вернулась ни с чем. А иначе-то и не могло быть: шла туда – не знай куда, искала того – не знай чего.
Дед будет горевать тихо. Уйдет в поле с овцами, обопрется о дубинку, безглазый от жаркого солнца, – не то складно придумывает, не то скулит молитвенно. И лица не затеняет, на макушке что-то вроде бывшей кепки. И хоть привычно правил свое пастушеское дело, лечил червивых овец, прирезывал порванных волками, все же под вечер уставал. Купался на мели под ветлой, нырял чудно: зажмет большими пальцами уши, указательными – ноздри и нырнет раз за разом, будто не сам себя, а новорожденного младенца окунает в купель. Не вытираясь, надевал белье на свое белое тело с запавшим животом. Около него жить можно, что ни скажи ему – верит. А может, не всему верит, да примиряется по старости лет. Не спорит с людьми, молча делает по-своему.
«Лето поработаю, уеду от всех подальше», – с раздражением думала Ольга, зная, что обманывает себя. С каждым днем все глубже увязала она в фальши, неуступчиво мирясь с тем, что фальшь видна близким людям.
Надела расхожее серое платье, на голову накинула платок. Прислонившись лбом к холодной стене, отодвинув занавеску, смотрела из низкого окна во двор.
Бездумно, забыв себя, как в детстве, следила за работой мужиков.
Сила снял с крюка обвянувшие на ветру бараньи ляжки, помог Филиппу завернуть в сухую просоленную требушину. Потом упаковали в рюкзак. Обмерив широкие плечи и грудь Алены, старик отпустил ремни рюкзака.
Алена из-под руки посмотрела на тучку, потужила, что не уедет ныне на базар.
– А я на конях парой отвезу, – сказал Сауров. – Для нас с вами нет преград.
Трудно, с растяжкой разломился гром над гористым правобережьем Сулака.
Ольга легла на топчан, привалила голову ватником. Гром глухо доходил до нее.
Стук в дверь поднял Ольгу.
– Иди, мила, без тебя ужинать не будем, – звала Алена.
– Спать хочу.
Припав к двери, заглянула в зазор.
За столом вокруг медного казана с вареными бараньими потрохами сидели Сила, Иван и Филипп.
Мефодий стоял у порога. Алена упрашивала его отведать потроха. Но он уходить не уходил и за стол не мостился. Сел на табуретку поодаль, расстегнул куртку на молнии.
– А тебе что за болесть? – вскинулся Иван на отчима. – Ты ей ни сват, ни брат, ни просто родня.
– А твое волнение по какому праву? – с веселой злостью спросил Мефодий. – Тебе-то кто она?
– Может, я ее замуж уговорю. Ну? – все круче закивал Иван.
– Гусь раз закричит, и то весна наступает, а ворона сколько ни каркает – все зима. Так-то и у тебя с этой самой женитьбой, Ваня.
– Да и ты, отчим, хоть и Покоритель природы, а Ольгу не усватал за меня, – вдруг совсем нежданно печально сказал Иван, и небольшие глаза его погасли в светлых ресницах. Широкое лицо с раздвоенным на кончике носом, с белесыми бровями и ресницами было заветрено и опалено зноем.
Мефодий был тугой, лоснящийся самоуверенно, резко и насмешливо.
– Усватал! Мне мешает Силантий Сауров, – с отеческой усмешкой сказал Кулаткин.
В щелку Ольга видела глаза Силы – твердо спокойные на спокойном, как степь в безветрие, лице. Хоть со всех сторон ощупывай душу, проверяя, Сила не дрогнет – не боится ни деловой, ни любой иной щекотки. Хрящеватые уши по-волчьему насторожены, а глаза смутят любого. Не виноват, да признаешься.
Год с небольшим минуло с тех пор, как он вытащил занозу из ее глаза, а парня мосласто раздвинуло в плечах, повыше поднялась голова на прямой сильной шее, хотя на возмужавшем подбородке все лишь наивно золотился пушок. Нравилось Ольге его самоуверенное безразличие к девкам.
Любит и умеет парень показать свое удалое табунщицкое превосходство в райцентре над служилым и обучающимся молодняком. Подъедет на коне к скверику на берегу Сулака, скалит зубы с какой-нибудь девчонкой, модная коричневой замши куртка на одном плече, с кудрявой головы сдвинута на затылок белая войлочная шляпа. Так и гуляет вдоль скверика, и конь ходит за ним, косясь такими же диковато сильными глазами. Сауров – загляденье девичье. Многие искали дружбы с ним, а он строговато ласков со всеми заневестившимися, выделял лишь ее, Ольгу, с особенным достоинством. Думалось ей, что летошней ночью в Егерском, когда Сережка дурачился с Настей, а она, Ольга, сидела у костра, а Сила спал в сухой теклине, она до самого ядрышка раскусила себя и его. И все-таки с тех пор Сила стал ей необходим. Она радовалась слухам, будто управляющий кумысным Беркут Алимбаев сватает его в свои заместители и будто бы Сила пока еще раздумывает, не двинуть ли ему по какой-нибудь другой дороге. Да и что ему торопиться, если жизни непочатый край?!
Мефодий и Иван опять заспорили с глухими намеками, и каждый лез в сердце Саурова за поддержкой. А тот выносливо молчал.
«Да как же я дошла-доехала до такой жизни, что судят-рядят меня?» – думала она без возмущения беззащитно, чувствуя – с нею могут сделать все, что захотят, потому что давно уж живет она в обмане. И если прежде казалось, что приснились ей в хвором сне слова матери никому не говорить, чьих она родителей дочь, то теперь уверилась: все это было, и не случайно она не порушила материнского завета. Сама о себе скрывала правду, и Алена тоже притворялась, считая ее своей внучкой. Чужая она ей. В пору отрочества редко тяготилась этим обманом: мало ли кто скрывает свою душу. Теперь она подозрительно всматривалась в лица людей, искала за их словами намека. Предчувствие развала жизни отравило горьким и злым беспокойством всю ее, даже сны.
Как ни скрытна была Ольга, все же намекнула утром бабке Алене о своем уже недевичьем положении и сказала, что едет в райцентр на свидание с летчиком, отцом своего будущего дитяти. На самом же деле никогда никакого летчика у нее не было, и о ребенке сказала на всякий случай: нынче нет, завтра будет. И в райцентр не ходила, а ждала Мефодия в лесу, у горы Николы и Сулеймана. Замаяла себя думами, а он не пришел. Ему теперь можно не приходить…
– Что вы судите-рядите Ольгушку? Сватаете давно просватанную. Есть у нее летчик, а вам-то, Мефодий Елисеевич, стыдно бы трепать языком, – сказала Алена. – Ответственный.
Но Мефодий, видно, уже не мог остановиться – заиграл кулаткинский норов.
– Он, летчик-то, самолетом спикирует на тебя, а ты чем отбиваться? Кнутом, что ли? – самодовольно подсмеивался Мефодий над Иваном. – А то еще схватит тебя, Ваня, за штаны, подымет выше облака и швырнет наземь. Будешь, как мокрый суслик, околевать…
– Будя вам! Сами не сноровисто живете, а туда же учить других прытки, – сказал Филипп. – Олька! Чего там спряталась? Садись вечерять. А вы помолчите, спокою нетути…
– Ну ты скоро, Олька? – Алена постучала в дверку. – Еда стынет.
Ольга вышла, озлобленно и дерзко улыбаясь. Все потупились под ее взглядом. Тяжело тянули молчание.
– Ну что ты, Елисеич, ни к стенке, ни к лавке? Садись за стол, – сказала Алена.
Он сердито переминался у порога. По лицу его прошла улыбка, застыла под усами.
«Сейчас возьмет и скажет: моя она! Ох, хоть бы не при мне… – смятенно ждала Ольга. – Скажет – убегу и не вернусь…»
Иван отвалился от жирного бульона, стал есть хлеб с водой.
– Тебе бы, Ванюшка, вечно пастушить, душа к скоту расположена, – сказала Алена, потом спросила Саурова, ест ли он махан.
– Все ем-ашаю, бабушка Алена. Начесночено, наперчено – ешь не хочу!
– Ну и ешь на здоровье! Бона какие кости-то у тебя, обрасти надо.
Ольга покосилась на него – сама не ела мяса летом и как-то побаивалась мясоедов. Мыла руки под рукомойником, все ниже клоня голову, сутулясь. Не сдержала подавленного рыдания. Мужики переглянулись, отодвинулись от стола и начали свертывать цигарки из махорки. Запахло крепким табаком. Мефодий пожевал губами.
– Оля, что ты, голубка? – сердобольно заговорила Алена, топчась вокруг Ольги. – Да плюнь ты… Все мужики не стоят одной твоей слезы.
Иван молча постоял около Ольги, махнул рукой, снял с гвоздя кнут и сумку, вышел. Вышел и Филипп.
Мефодий молчал, застегивая и расстегивая зеленую на молнии куртку.
Сауров выпрямился под потолок, вковал руки в тонкий в поясе стан.
– Ишь, походя суродовал жизнь и легко отряхнулся. От меня пеношник не скроется даже в банковском сейфе. Гляну в его глаза, – белолитыми зубами заскрипел Сила, вышагнул из кухни, паутинку смахнув с косяка кудрявой головой.
– Все наладится, Оля… – Мефодий стал утешать Ольгу. – Молодая, красивая… все впереди. Дорогой зоотехник, я за вами, дельце есть. Пойдем?
Снаружи просунулся по плечи в окно Сауров.
– Мефодий Елисеич, гнать бракованных лошадей или погодить? Гроза надвигается.
Кулаткин продолжал отеческим тоном учить Ольгу.
– Кулаткин, перестал бы ты трезвонить. Ходи сюда… поговорим о деле, – с недоброй почтительностью настаивал Сауров.
Бледность холодно проступила на румяных от загара и кумыса скулах Мефодия. Крепко потер подбородок, закусил ус, вышел.
Во дворе заспорили, загремело ведро, залаял волкодав Биток.
– Ох господи… в грозу всегда с ума сходят. – Алена выметнулась на сумеречный двор, подперла снаружи дверь дубинкой.
XVIII
Над лугом, взрывно клубясь, нависала туча в немотном безветрии. С горы между березовыми колками спускался к реке табун лошадей.
– Отбивай выбракованных, гони на мясокомбинат. – Мефодий отдавал Саурову самые обычные распоряжения, но тон его был враждебен.
И Сауров цеплялся именно за этот тон:
– Давеча-то где были? Чужую жизнь обсуждали… на уровне бабьего парламента у колодца. А теперь лошади волнуются… гроза трахнет.
Не забыл Сила той ветреной, холодной после дождя зари, когда Кулаткин и Токин выпытывали у него, где сети, грозили подпортить его биографию, а он – стоптать конем Токина. Угрозы погасли свечой на ветру. Только Мефодий недавно за голову схватился: на рассвете, выходя из мазанки от Ольги, запутался в сетях. Какой-то прохвост запаутинил ими двери и полдвора. Ехавшие мимо глиняного дувала Тюмень и Сауров попридержали коней, привстали на стременах, удивленно качая головами: мол, большая ли рыба попалась Мефодию в столь глубоком омуте…
В чреве тучи змеисто взблеснуло, и гром развалился над косяком. Лошади метнулись к реке, потом, наткнувшись на сухой треск грозового разряда, повернули к сараям.
– Попробуй зааркань. – Сила погладил шею Чалого, сел в седло. – Ну да для вас, Мефодий Елисеевич, постараюсь… – закогтил левой рукой поводья, на правую вздел собранный аркан.
Наотмашку через всю тучу хлестнула гроза, с ветром хлынул косой дождь.
Сила дробил косяк, гоняясь за обреченными лошадьми. От головы до ног взмок под дождем. На мокром весело-диком лице щурились глаза. Четырех выловил, спустил в сарай. Погнался за пятой. Но табун втянул и затер его вместе с Чалым, заклубился к березняку.
– Упадет – пропал, – сказал Иван, глядя из-под навеса сеней в шумевший дождь.
– А не падай! – сказал Мефодий. – Баранины захотел, не отогнал вовремя.
По скользкому суглинистому пригорку гнал Сауров двух отбитых от косяка лошадей. Черный из конского волоса аркан взвился в дождевой мгле, захлестнув шею игреней кобыле. Она метнулась к сараю, но Чалый устоял, только разъехался всеми четырьмя на мыльном суглинке. Выбирая аркан, Сила чувствовал мускулистую дрожь кобылы и тут только понял – ошибочно поймал не выбракованную, а молодую, сильную. Но под навес въехал, ведя накоротке.
Настя жаловалась Клаве: инкубаторный петух долбанул дочку в межбровье, чуть не выклюнул глаз.
– Инкубаторные налетают на людей. После года руби головы. Он, инкубаторный, бандит, безотцовщина, беспризорник, – говорил Филипп, – в материном теплом пере не грелся, от коршуна под ее крыльями не прятался. Я держу пестрых кур. Смирные, ласковые. Снесет яичко – хвалится. И петух гнездовой, с понятиями. С ним мать разговаривала, когда он только зашевелился в яичке, помогла ему проклюнуться. И творог он клевал с моих рук.
И вдруг Сила услыхал гневливый голос Мефодия.
– Ну и хлюст ты, Ванька! – давил сильный осадистый баритон Мефодия. А когда Сила подошел к ним, Мефодий зашумел, горько недоумевая, упрекал Ивана, поглядывая на Ольгу, стоявшую на дворовом крыльце. – Ради тебя я жил и боролся! – наступал на Ивана Мефодий.
– Так уж и в самом деле жил ты лишь для меня? – с младенческим изумлением вопрошал Иван. – Вроде и не радовался на любовь с моей мамой? Спал с женщинами по великой исторической обязанности? И я, дитё, не развлекал тебя, а? – Тут уж, казалось, было сказано с редчайшим перебором. Но Иван, видно, перед Ольгой взвинчивал себя. – И кто же тебя просил жить для меня?
– Я требую уважения! – Мефодий с кулаками полез на Ивана, а тот сомкнул за спиной руки, побледнел покорно и презрительно.
Филипп уперся батожком в тугой живот Мефодия, а внука локтем сунул в грудь:
– Молчать!
С давней навычкой разнимать Филипп втиснулся между Иваном и Мефодием. Лысая, с венчиком седых волос голова моталась лишь по плечи им. Совестил ослабевшим голосом:
– Стыд-то, господи… Уйди, Аленка… Девки – марш!
Но Алена говорила, будто бы в ту самую минуту, когда Мефодий махнул рукой на совесть, ушла из-под него духовная держава и потому суждено ему, Мефодию, прожить жизнь в изнуряющей тоскливой скорохватости и под закат дней грядет возмездная черствость к нему в образе Ваньки – ведь Ванька этот в младенчестве доверчивым детским сердцем обмирал от страха, впитывал опыт, глядя, как отчим фордыбачил…
Девки сгуртовались. Удушенно давился лаем на цепи Биток. Чалый косил глазами. Иван привалился к столбу, высоко ходила грудь, западал живот под ситцевой рубашкой.
Ольга шагнула к нему, он криво усмехнулся.
– Это правда, что ты… прихехешка Покорителя природы? – спросил он с таким надрывом и бесстыдством, что Сила враз озяб.
Ольга отшатнулась от него.
Улыбаясь бледными губами, он спокойно сказал, что без прихехешки Кулаткин какой-то не вполне законченный, с недостачей важной детали.
Ольга припала головой к груди Алены. Настя и Клава зашумели на Ивана.
– О господи. В грозу с ума сходят люди и животные. – Алена увела Ольгу в подвал.
Мефодий вскинулся на Саурова:
– А-а, ты все еще тут? Гони на бойню.
– Эту кобыленку рановато на махан. Ошибочно заарканил.
– Сойдет. Вовремя надо.
– Нельзя эту.
– Не твое… собачье дело…
Сила спешился, стал снимать аркан с игреней, передвигая его по шее к голове, ласково посвистывая. Лошадь успокаивалась, прямя уши с мочками на конце.
Но Мефодий вырвал аркан из рук Силы. Кобыла всхрапнула, прижала уши, потащила по скользкой глине обоих. Когда она упала на колени, Сила сжал ей храп, скинул аркан. И хоть лошадь убежала в табун, пересыпая глухие раскаты грома своим звонким молодым ржанием, Мефодий, пятясь под сарай, тянул аркан из рук парня, уже не владея собой.
Улыбаясь вызывающе, Сила вытаскивал его на дождь, с придыханиями бросая отрывисто:
– Собака?.. И волк…
Плохо ему было от злости, заходившей в каждом мускуле, и он, как бы махнув рукой на этих уважаемых им людей, на себя, уже не мог уступить. Подтянув Мефодия к поливаемому дождем стояку, он бешено кружил, прикручивая Мефодия к стояку.
Иван кинул в лужу папироску, подошел к Силе.
– На, развязывай благодетеля, – жесткий конец аркана Сауров сунул в подбородок Ивана. Отвернувшись, мок под дождем.
Мефодий смотал аркан восьмеркой, поравнялся с парнем и снизу хлестнул его по лицу.
– Завтра расчет получишь, – сказал Кулаткин, закуривая.
– Плакать будете – уйду не один.
– Охолонь, Елисеич… мало что бывает, – говорил Филипп. – Люди свои… а так что же? Он – уйди, мы со старухой… а там Иван… Все мы нынче оступились, предел перешагнули. А ты, парень, повинись.
– Винюсь, Мефодий Елисеевич. Можно, сгоню лошадей?
– Успеется. Ты поищи табун… как бы хлеба не потоптали.
Клава сняла с себя ватник, бросила Саурову:
– Не простынь, ишь горячий, пар идет.
Уже сидя на Чалом, Сила, улыбаясь, лестно укорил Мефодия, мол, виноват сам: таким молодым кажется, что невольно забываешь лета и ведешь себя с ним как с парнем.
Зарысил по мокрой траве, посвистывая.
XIX
На кухне Алена и Ольга переглянулись, вздохнули глубоко, будто отбились от погони.
– Ну и удачливая ты, Олька! – совсем по-женски позавидовала Алена. – Ишь ведь какое костоломство из-за тебя. Краля девка!
Влажно и духовито пахло шумевшим за низкими, вровень с землей, окнами теперь спокойным дождем, взмокшим подорожником. В сенях за дверью по-домашнему позевнул, клацнув зубами, волкодав Биток. Ольга медленно беспамятно ела, по гладкому лбу бисерно высыпал пот. Убрав со стола, она села напротив Алены, щитком ладони оборонила глаза от света лампы. Слезы глотала молча.
– Олька, плакать поздно, – сказала Алена, – летчик твой разбился давно, только без крови… Выдуманные гибнут без крови, но больно.
Сгорел, осыпав пеплом ее душу.
Ольга вытерла рушником лицо и, вытянув руки, прошла в угол зажмуркой.
Валко вошла Клава-лапушка, обняла Ольгу.
– Ну и дура, Олька! Иная бы расторопная обеими руками вцепилась. А отвечать ему больше, чем тебе. Он уж все взвесил тысячу раз, потом за пазуху полез.
– Замолчи, непутевая, – остановила ее Алена. Но Клава смело наметывала завтрашний день Ольги:
– Дитё будет? Пусть он думает. Затягивай хомут потуже. Горшок об горшок стукнуть всегда успеешь…
– Цыц, бессовестная! – Алена хлопнула Клаву по плечу.
– Все живут для себя. А кто для себя не мастер, тот и другим не помощник. Да что тебе другие? Не трать душу по пустякам на злобу и зависть, добивайся своего. Чем он хуже других? Измотаешь его до полоумия, до тоски черной, а потом и улетишь, только оглянешься на очаг семейный, как выводок птичий на гнездо, эдак одним глазом. Другой-то глаз нацелен на молодого орленка – призывно машет крыльями, зовет за синее море.
– Сама бы ты скрутила кого-нибудь? Ну, Токина?
– Не могу, таланта нету, бабаня.
– Бабаня, хочу поговорить с тобой… напоследок, – сказала Ольга.
Алена толкнула в спину Клаву, и та, пожав плечами, поднялась по лестнице наверх и даже прикрыла люк.
– Кто мои родители? Что они наделали, если о них слова нельзя сказать?
– Что ты, моя беленькая? Кто тебя замутил? Рассказывала я тебе… – нараспев потянула Алена.
– Кто осиротил меня? Я ведь помню – жили в доме впритык к зимней кошаре. Я слышала, за стеной ягнились овцы. Ну вот, люди зашли, сели на лавку, от папирос дым… А кто они, не знаю.
Алена повернулась к открытому окну, шевеля ноздрями.
Гроза взбалтывала сумерки, бело полыхая над ломко прыгающими струями дождя.
– Прибавь, родимый, припустись, гони травы в рост. Сена накосим овцам. Много надо корму. Зима опять прожорливая наступит. А жизнь-то длинная, как припомнишь…
– Припоминай, бабаня… припоминай, мне надо…
«Пожар в степи тушат как? Опахивают… Так что рассказать-то я расскажу, да только так, что ничего не поймешь…» – думала Алена.
– Тебя, Олька, бог послал мне.
– Не от бога же родилась. Была у меня мать…
XX
Ранней весной выгнала Алена овец на обтаявший косогор у осинника размяться, землю понюхать, пощипать старюку, квелую зелень осеннего подгона. Соскучилась по вешней воле, припозднилась до сумерек – сидела на пеньке, любуясь ленившимся над чернолесьем месяцем. Расплывчатые думы ее были вспугнуты фырканьем лошадей, смачным чмоканьем колес по лесной воде на гребне. Послышались в чистом воздухе ругань, крики, потом стрельба. Что-то трещало, ломалось. И только умолк лошадиный и людской переполох, вдруг гравий с крутизны посыпался – прямо на нее катилось что-то: еж не еж, кругляшок не кругляшок. У ног зацепился за осинку, и просверлился из свертка детский плач. Ребенок был увернут в пальтишко, лицо закрыто башлыком. В доме раздела – сломана ручонка у девочки. Наладила ручонку, в лубок завязала. Пришла в себя, волчонком отодвинулась к стене на кровати. Чья? Откуда? – молчит. Уж не немая ли? «Не иначе бог послал дитё», – подумала Алена. И нарекла ее Ольгой в память о матери своей.
Пастухи любопытствовали в меру, одобрительно качая головами.
Мефодий Кулаткин ходил по чапыжнику с двустволкой, за поясом вальдшнеп, уж начавший протухать. Как бы меж делом беспечно спросил молодец, не слыхала ли Алена, кто приютил пропавшую девчонку.
«Больно скоро забываешь, Кулаткин, как меня унизил, на всю жизнь обидел», – кипело в душе Алены тогда.
Алена считала, что с нее начал он свою деятельность без раскачки, без робости, а сразу с места в карьер. Будучи объездчиком, он настиг у пшеничной нивы Алену, одичавшую от голода: вышелушивала зерна из колосков, жевками кормила Клавку и даже сама изредка глотала мучнистые слюни.
Сунул руку за пазуху Алены меж пустых грудей, краснея от стыда, вытащил целую горсть колосков. Жалко было ему Алену, но, как вспомнил вслух подростков, которые, надрываясь, мешки на сеялку подымали, вспомнил всех голодающих, вспомнил, как сам стыдился сорвать колосок, хотя от голода мельтешили перед глазами какие-то мошки, осерчал сильно. Привязал к руке Алены кнут, сел на кобылу. Ехал тихо, жалел бабу-воровку – едва переставляла опухлые ноги.
– Ты ребенка-то все-таки корми жевками, – обернувшись, сказал он сурово.
В райцентре посадили в каталажку, хлебом накормили. И она сглупила: наевшись, чуть не померла… Через неделю выпустили. «Забывчив Кулаткин», – думала Алена.
– Ребенок? Геологи увезли скорее всего, Мефодий Елисеевич. Любят подбирать детей, о грядущих веках думают геологи-то, – отвечала Алена спокойно, и только взгляд ее обдавал Мефодия то светлым холодом, то светлым огнем.
Затерялась Ольга в многодетной семье, как ягненок в большом стаде. Жизнь не стала труднее: где семь ложек тянется к чашке, там и восьмая найдет, чего зачерпнуть. Как новый человек, так она в лесок. Зимой – к овцам в кошару. Алена покой вселяла в ее душу: мол, никому не отдадим, губенки ее дрожащие гладила пальцами. Росла вместе с внучками, прилепилась душой к Алене.
«Иван любит ее, криворучку, в пастухи пошел из-за нее, поближе к ней, – думала Алена, – вот если бы женились, сказала бы я тогда Кулаткиным: «Ваша не берет, берет наша, толмачевская и сынковская… Унизил ты меня, Кулаткин, на всю жизнь обидел».
