Текст книги "Благодарение. Предел"

Автор книги: Григорий Коновалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 35 страниц)

В полдневной знойной тишине по-детски жалобно и светло звучали напевы. Дремотно нежились, стоя по брюхо в воде, кобылицы с жеребятами. На холме, подняв голову, сторожко прядал ушами розово-белый, с черной гривой и черным хвостом жеребец.

И песни, по-домашнему родные, и эти кобылицы с провисающими от материнства спинами, и детская незавершенность длинноногих большеголовых жеребят – все умиляло Ольгу. И она плакала, не вытирая слез. И больной глаз под повязкой плакал, смочив косынку.

Табунщик перестал играть, надел высохшие на ветвях брюки и рубаху, прямиком пошел, пружиня на носках, к бобовнику и, остановившись в целомудренной дали от Ольги, позвал обедать.

Родным показался голос, как бы ветровой с глухим шелестом трав. Такой вызвучивается только в пастушьей, ветрами забитой глотке. Когда подошла к нему, зорче взглянул на нее спокойными глазами.

– Засорила, – сказала она, опустив голову, выбирая из волос на шее татарниковые колючки.

– Развяжи. Сиди крепче, терпи.

Стал на колени, запрокинул ее голову, горячий кончик языка обжигал глаз. Ольга впилась ногтями в его плечи, тихо постанывала.

– Все, – сплюнул на ладонь острое остье татарника. – Не мешает?

Боль отпустила, и Ольга сказала расслабленно:

– Спасибо! Молоденький, а все знаешь.

– На здоровье, – просто и ласково сказал он. И Ольга не смогла унять дрожь сохнувших на ветру губ.

– Как зовут-то тебя, паренек?

– Сауров я, Сила, то есть Силантий.

Из ямки под ракитой вытащил бурдючок, нацедил в деревянную кружку кумысу.

– Выпей с устатка.

Холодно шипел, пенясь, кумыс на губах.

Хлебали кулеш молча. Не расспрашивал ее Сила, кто она и зачем тут. Казалось, удивился ей не больше, чем нарядной сизоворонке, качавшейся на ветловой ветке.

– Отдохну, – сказал он, ложась головой на седло. И Ольгу сморил сон в тени ветлы. А когда проснулась, табунщика и лошадей не было.

Кобылицы с жеребятами разбрелись по травянистому склону. С пригорка, сидя верхом на лошади, доглядывал за табуном Сила Сауров. Голубое марево четко обтекало его прямую фигуру, корпус лошади – в дремоте касалась губами спины жеребенка.

Встреча с табунщиком легкая, как встреча с ветром и травою, веселила Ольгу всю дорогу.

…Ночью, когда Сила мудрил в шорной с Терентием Толмачевым над выездной сбруей, а Иван в кошаре принимал новорожденных ягнят вместе с дедом Филиппом, Ольга подкралась к хатенке Ивана, осторожно подошла к привязанному коню, ласково посвистывая. Посмотрела, как, скрипя петлями, ходила калитка, размешивая лунный свет с тьмою, погладила по шелковистой шее. Отвязывать не стала – едва заметно махнула ножом по недоуздку, вскочила в седло и уже потом нашла длинными ногами стремена. В кольце вереи бочился на ветру срезанный наискось конец повода.

XVII

Другим бы Терентий Толмачев не стал в неурочное ночное время работать – годы не те. Силу Саурова он любил той особенной стариковской любовью, которая только и возможна между молодым парнем и дедом: все делал для Силы, взамен не требуя ничего, лишь бы молодец почаще на глаза попадался да слушал его рассказы о жизни, длинной и крутой. Сауров почтительно слушал, отзывчиво улыбаясь или вздыхая.

Сила даже гостевал у него не раз и не два. От многих охотников заглянуть в жилище Терентий отшучивался, вроде бы с испугом, посмеиваясь в душе: «Да что ты, батюшка-деятель, да и угла-то по твоей чести не сыщется в домишке. Да и я не мастер сготовить еды по твоему вкусу и заслугам».

– Давай, молодец, поспешать, до коровьего рева должны управиться, – сказал Терентий, надевая кожаный фартук. – Говори, как жил-был эти дни. Целую неделю не видались! Соскучился.

– А знаешь, дядя Тереша, нынче в полдень я был лекарем: окривела бы одна девка, не вытащи я соринку из глаза, – как ровне своему рассказывал Сила. – Спустил я кобыл к водопою, кулеш варю. Чую: глядит кто-то на меня из кустов бобовника. Терпежу не стало. Подхожу: девка вжалась в траву, глаз косынкой завязан. Как ухитрилась засорить глаз татарником? Насилу вытащил.

– Чего ж не разузнал, чья девка? – сказал Терентий, постукивая деревянным молоточком по шву уздечки. – Ежели веселая, поиграй с ней. Радостно распознавать девку…

– Да ведь я ничего, я так. Может, она та самая, какая часом раньше бежала в приречную чащобу.

– Ну и праздник! Как бежала-то?

– Подоили калмычки кобыл, увезли молоко. Я попридерживаю табун на траве. Вижу: какая-то девка со всех ног мчит в чащобу с пригорка, лицо закрывает одной рукой… Уж не волк ли за ней? Хотел подскочить, а тут на гребне сам Мефодий Елисеевич с мотоциклом. Задрал голову и давай кричать что-то, видно, той самой.

– А Мефодий-то за каким лешим около девки? Мужик женатый.

– А я почем знаю? Может, по привычке кукарекает старый петух. Крылья продерганы. Уж так он жалобился, заклинал аж до угрозы.

– Кулаткина Мефодия отвадить надо на чужих конях в рай въезжать. Навык около смирных пастись.

На заре Сила вышел из шорной, сел на чурбак. Испариной дымился на прохладе высокий, смелой лепки лоб.

– Дядя Тереша, ходи на свежак…

Терентий, сгибаясь в дверях, вылез в заревой ветерок, промаргиваясь. Потянулся, зевая до хруста в челюстях.

– Эх, зорьку бы потоковать! Да не дома, а дома – так не на печке, а на печке – так не с женой, а с женой – так с молодой бы. Она, родимая, слаще калача на хмелю. С ними надо по-хорошему. А то вот я в своей скитальнической жизни приручил как-то одну молодку, она-то думала пошутить, а потом так и присохла… Добрая, не скажу плохого. Пришлось спокинуть ее. Правда, попадет иная – не приведи лихому супостату.

– А что, дядя Тереша? – участливо спросил Сила.

– Всякие бывают. Вон моя веселуха (грех признаться), полюбовница то есть, как отвалит барыню, заспится, не добудишься. Хоть богу на нее молись, хоть обкричись, не слышит, знай себе в райских снах пузыри пускает. А толкни – взовьется, наотмашку рукой хрястнет, ногой брыкнет. Испужал, говорит. Старею я, дружок Сила. Бывало, прибегали со своим пузырьком, скусную снедь под фартучком носили. Выпьешь, закусываешь, а она, сердечная, глаз с тебя не спускает. И все норовит угодить, ульстить. Нынче сам встречай ее угощением, да еще акафист научный о ее равноправии нараспев пролей в ее уши, тогда уж напомни о ее женской обязанности. Природа заплуталась, не с того козыря кроет. Али меня уж так зеленкой подернули лета…

На росной траве, на жесткопером тростнике додремывала небуженая тишина.

Сила разделся за кустом и зашел на мостки. Дубленное зноем тело пружинисто метнулось в омут, выбурлила и закипела над ним сомкнувшаяся вода. Из-за шихана глянуло солнце, заиграло радугой в брызгах.

Терентий, раскрылатив руки, стоя на одной ноге, пробовал воду широкой крепкой ступней другой.

– А что, теплая, аж паром забелесила, – хвалил он воду.

– Айда! Как парное молоко вода-то!

Сила ушел в глубину и вынырнул у камыша, всполошив диких утят.

– Не пугай птенцов. У матери ихней сердце мрет за детву…

Сила вылез на мостки, встряхиваясь.

– Птицу пугать можешь, а вот за смирных постоять…

– Да жалею я девчонку.

– Не с того конца твое жало-то. Помню: сыромясский взгальный плеткой нос перешиб нашему табунщику, смирному калмыку… Так дед твой Демид беспамятным отправил домой того обидчика. Сауровы спуску не давали длинноруким. А и молодцы были! В каждом ауле, селе, на хуторах кунаки и друзья. Уйди их скотина хоть за сто верст – не пропадет, приведут друзья. Защищали вдов и сирот.

Мостки мороженым железом прижгли ноги Силы.

– Ты меня еще не знаешь, – глухо сказал он, зверовато исподлобья глядя на жесткое значительное лицо Терентия.

– Ну, ну, ладно. Я ведь тоже высоко взмывал, но до Сауровых не поднимался. Понимаешь, в болотной грязи вымазал крылья. Повенчала меня судьба с Кулаткиными, потратился я на бестолковые стычки с ними… Да, а Сауровы умели вязать и распутывать калмыцкие узлы.

Утки покружили над рекой, сели на отороченный тростником плес.

Терентий залюбовался утиным выводком, не спугивая комаров, заселивших шею.

– Господи-аллах, красота-то, разумность-то…

– Дядя, бог есть?

– Кажется, нету… а надо бы! Не для тебя, ты без него хорош.

У яра выметнулся сазан, со сладкой мукой пискнув над водой.

– Эх, как мечется, сердешный. Трудно рожать…

Сазаны бились в куге, замутив воду. Терентий залез на мель, шарил руками. Сазаны тыкались мордами о его голени. Он гладил их скользкие лбы, но не осмелился выловить…

– Любовь у них, грех губить. Пускай детву нарожают… Долг сполнят, – говорил он улыбаясь. – Да, совьешь гнездо, себя в люди выведешь, и я спокойно помру. Признаюсь тебе: один я остался. Никому не говори – одни жалеть начнут, другие скрытно радоваться. Все люди!

Расхлестывая коленями сникающую над тропинкой лебеду, сбежал с кручи Иван Сынков. Сила раскинул руки, удержал парня у мостков.

– Что спозаранку бега начал?

– Коня увели.

– Ну? Кто же пошутил?

Терентий сидел на бревнышке, застегивая рубашку.

– А не проспал ты, Ваня, коня? – сказал он, закидывая взгляд на луга.

– Украли. Поводок срезали.

– Ну кому он нужен? Разве по дешевке на махан.

– Силантий, пойдем в луга поищем, а? Может, кто пьяный покататься захотел, – сказал Иван. – Сережка Пегов мог разыграться.

Только перешли мост через Сулак, из лугов прямехонько на них вылетела на сауровском коне Ольга. Темная кофточка распахнулась, раскуделенные волосы относило назад.

– Поди, испугался, Сауров? – бойчила девка, светясь глазами.

В расклешенных брюках, куртке мужского покроя, тупоносых ботинках, по-мальчишечьи ухватистая, она показалась Силе на грани какой-то оступки за женскую черту. И он всхрапнул от испуга и отвращения. И конь под ней всхрапнул на пятно солярки по щавелю. Подобное звериное смятение всегда передергивало Силу, если видел нарядившихся в мужскую одежду баб или прыгающих друг на друга телок, сам не осознавал жесткую свою отвратимость от них.

– Ну что, Сауров, за лошадь-то испугался? – Ольга азартно спрыгнула на землю.

– Я сам конокрад. А вот Иван поволновался.

– А он тут пятое колесо в телеге. Ты, Сила, молоденький, не очень-то верь Ивану. Как-то я попросила его сходить за вином, мол, на переломе моя жизнь, надо винцом взбрызнуть, а он ушел и не вернулся, доверил меня своему сроднику. Гляди, и тебя предаст.

«Неспроста она топырит крылья на Ивана, как злая наседка на коршуна», – подумал Сауров.

– Скажет Иван: у змеи есть ноги, и я поверю, – сказал Сила, подтягивая подпругу седла. – С Иваном никто меня не столкнет. Дружба навек.

– Ну уж сказал! А если девка надумает?

– Девок косяки, а верный товарищ один.

– Мы друг за дружку хоть в могилу, – сказал Иван.

– Саурову я поверю… если даже обманывать будет. Будешь обманывать? А?

– Аль охота обмануться? – Сауров подошел к Ольге, хмуря крылатые брови. – А что, девка-разбойница, хочешь хлебнуть ветра? Штанами-то обтянулась для храбрости, что ли? Али я ошибаюсь?

Она прильнула к мускулистой шее коня. Приподнялась на цыпочки, подпрыгивая, когда Сила, взяв ее под грудки, рывком выхватил из травы. Угнездил впереди, выверяющим движением качнул. Подмигнул Ивану.

Крупная сильная лошадь стелилась по лугу, с шелестом расхлестывая рыжими ногами траву.

– Ну дай же! – с веселой яростью, захлебываясь ветром, выкрикивала Ольга, норовя вырвать поводья из рук Силы.

Он сжимал локтями ее бока, посмеиваясь:

– Чего захотела! Не трепыхайся, куропатка.

Осаживая лошадь, круто взял в сторону, придерживая валившуюся на бок девку. Не дал слезть, а медленно опустил на суглинок. Вытер о свои скулы пахнувшие девушкой ладони, требовательно попросил не обижать его друга Ивана разными подковырками. Покачиваясь в седле в такт шаговитой лошади, уехал, не оглянувшись.

С дубинкой через плечо, придерживая на боку сумку с медикаментами и книгой, Иван вылез из лугов на взгорье, стороной обошел Ольгу, потянул к отаре.

XVIII

Кружил Иван со своим овечьим стадом неподалеку от усадьбы совхоза. То на горячем ветру с горы, то с луговины, то с опушки березовой рощи наводил подзорную трубу (подарок Мефодия) на домик под зеленой крышей – не появится ли в окошке Ольга. После экзаменов в сельскохозяйственном техникуме девка отдыхала у бабки.

Изводила Ивана самому ему неведомая-вина перед Ольгой. «Ничего же я не домогаюсь у тебя, желаю тебе жизни по твоей воле и разумению. Только прости меня. Знаю, никогда не пожалеешь, потому что я дурачок», – думал он жарким полднем, сидя под березой.

Нижние ветви березы, обмакнутые в прохладную тень, едва шевелили листвою, а надломленная на солнцепеке ветка, увядая, томительно пахла веником над самой головой Ивана.

Красный от зноя и кумыса, он гонял метелкой щавеля комаров со своей шеи и рано засквозившей прогалины в мягких русых волосах.

Сила Сауров бурдюками привозил Ивану кумыс. За неделю залоснились пьяноватым румянцем их лица.

Сауров спал на копне свежей травы, голяком, в одних трусах, раскинув сильные ноги и руки. Мог спать стоя, на коне сидя, и дыхания не слышно было, думалось, не помер ли.

Поначалу казался он Ивану простым, как сама степь. Потом в простоте стали проступать какие-то свои сложности.

Лошадей в косяке не пересчитывал, но сразу с одного взгляда обнаруживал нехватку. У других рябило в глазах даже от полусотни лошадей, особенно если косяк рассыпался, спускаясь к водопою. Надо было записывать, пересчитывать, загоняя на баз; лошади закреплялись в их сознании цифрами, и клеймили их номерами.

Для Силы каждая лошадь была наособицу мастью с оттенками ее, ногами, шеей, хвостом, спиною, шагом, глазами, ржанием.

«Живет вольно. Да и умрет, наверно, легко. Как вызревший колос сникнет. И поплачут только отец и мачеха, да вот еще я буду горевать». Иван все плотнее приживался душой к этому парню. Потешала его наивная похвальба Анны, мачехи Саурова: ни у кого в округе нет таких кудрей, как у Силантия, – в семь колец завивался желто-рыжий волос.

Встретится Сила, улыбается, и на заветренном загорелом лице блестят зубы так весело, что Иван и сам начинал улыбаться.

Парни повзрослее считали Саурова приятелем, он ходил с ними по осенним вечеринкам, месил черноземную грязь на темных широких улицах. Под свист и всхлипывание мокрого ветра сидел за столом в теплой накуренной избе до кочетиного, тусклого на прозимке пения, хотя сам не пил и не курил. Слушал речи и байки, чуть приоткрыв румяные губы, иногда смущая наивным, на грани негаданной улыбки, выражением глаз, больших, диковатых, с зеленым отливом.

Нравилось Ивану, что Сила не играл с девками, среди них проходил, как в молодом лозняке, отстраняя ветки, и тут же забывал их. В какую сторону-высоту прорастет его жизнь? Неизвестно. Как вот тот однолеток-дубок, все еще не решивший, куда гнать ветви, ощупывая синеву.

Кобыла дергала из-под головы Саурова траву, роняя былинки на грудь его. Для лошади он такой же свой, как ее жеребенок, лежащий у ног парня, и, наверное, как багряно-желтый пес, дрыхнувший пластом чуть поодаль. Никогда ни лошадь, ни жеребенок не наступят на Силу, хоть валяется он иной раз в их ногах. Если его нет, они волнуются, увидят его – ржут, будто разговаривают с ним. И он подыгогикивает им, закидывая зверовато-лохматую голову. Говорили, будто был он бездумно бесстрашен, как и его лошадь – лезла на костер. Ловкость его без усилий, кошачья: прыг – на коне, скок – на земле. Делать умел все как-то само собой, на свой лад, одинаково просто и крепко. Он был для Ивана, да и для других вроде воздуха: пока не хватает, вспоминают о нем, а как разопрет вольготно грудь – забывают. Да и Сила, казалось Ивану, никого не выделял ни любовью, ни неприязнью – все одинаковы для него, как для земли с ее травой, неучтимой в своем многообразии жизнью птиц и зверей, насекомых, как для того над лесом спустившегося дождя.

Внезапно открылось Ивану, будто подсказал кто, – с ним-то и можно поговорить о своей хвори. Все равно что ветру, безмолвной степи поплачешься, припадая устами к трещинке в земле, – не помогут, зато не смутят любопытством. Бесполезность, облегчающая душу.

Сауров встал, посмотрел на солнце, походил вокруг лошади, выбирая клещуков из хвоста и гривы. Потом сел, обхватив руками колени. Пес потерся лбом о руку Силы, сел рядом. Оба глядели куда-то за реку, просто так глядели, потому что есть глаза. Чиркнул сизым крылом по пепельно-знойному небу ястреб – моргнули оба враз – пес и Сила, и опять глаза их дремотно процеживали зеленые всплески вековечных трав, по которым паслись дойные кобылы, лоснясь сытными боками.

– Сила, что бы ты стал делать, если бы понравилась тебе девка?

– А кто?

– Ну, скажем, Олька.

– Иноходка Олька?

– Как то есть иноходка?

– Поспешает иноходью с подсевом. А что? Ничего девка, если бы из мужских штанов вытряхнулась. Не занята пока. Нагуливается. Дурачится.

– На каникулах, что ж делать-то ей?!

Белесые переливались волны вызревшего ковыля, солончаковые выкругляши отсвечивали на солнце. Вилась в травах дорога от рощи до речки. Тугокрылыми взмахами заиграл ветер между степью и небом.

На сурчине сизо вкипел орел в синеву, потрошил перепела. Набив зоб, вытер горбатый клюв о клеклую землю. Из кустов бобовника прянула лисица. Но орел взмыл, разметав крыльями перепелиный пух.

– Жалко мне ее, Сила, Ольку-то.

– Да за что жалеть ее? Вон какая кобылица-озорница… Мало ли таких?!

«Как все просто для него», – раздражаясь однообразием и покоем парнишки, думал Иван с тайной горькой усладой, что для него-то, Ивана, если женщина – то одна, если чувства – то чисты и до гробовой доски, если человек – то прекрасен.

– Сила… Что за человек, по-твоему, Мефодий Елисеевич?

– Аль не знаешь своего батю-отчима? Слыхал я, будто он, если зайдет в избу, не выгонишь. Спать надо ложиться, а он все сидит, не моргает. А уж если ему приглянется твоя жена, отдай сразу от греха. Мудрый дед один сказывал мне: обвык Елисеич пастись около смирных… Жизнь свою закругляет, мало витков осталось… – Сила сжал плечо Ивана, понизил голос: – Погляди-ка, мой верный Накат знает свой час, потрусил к дубу поиграться. На что хочешь поспорю – не догадаешься, с кем он играет у дупла. Подкрадемся с подветренной ложбины, увидишь чудо природы. Ну? Только никому не проговорись…

В траве извивалось гибкое тело Саурова, крался следом за ним Иван, ничего особенного не ожидая увидеть.

Пес лежал на спине, подкидывал и ловил лапами взблескивающую на солнце темно-стальную ленту.

– Змея… да как он убил ее? – сказал Иван.

– Не дурак он убивать-то. Летось еще щенком познакомился со змеенком. Вот и играет с тех пор… Обоим нравится… Гляди, как она скользит по лапам, а он ласково ее тетешкает… Отползем, нельзя мешать им… с перепугу худо б не было…

Вернулись к копне сена, и Сила забыл о Накате и его ползучей подружке, у Ивана же все еще дрожало что-то под ложечкой.

– Олька замешалась промеж вас, а? – спросил Сауров.

Иван отшатнулся:

– Что ты?! Я так просто.

Развеселым лихим светом обдали Ивана глаза Силы:

– А если она вечерком тут окажется, а?

Немотный потек над Беркутиной горой закат, землею овладевала тишина.

– Ты уж это… Ольку… не силой, не обманом… Уговори.

– Сама она хочет обмануться. Чего мне ее уговаривать или остерегать.

– На часик бы залучить… – с тоской сказал Иван.

– Мне все равно, хоть на вечер, хоть навечно. Да что ты чуть не плачешь? Хоронить, что ли, собрался?

– Ох, может, и хоронить… почем я знаю…

– А ты знаешь, как орлов башкиры ловят? Скумекают решеточку на бугорке, курицу посадят, притрусят травкой сетку-то железную, затаятся в сторонке, тянут кумыс. Орел долго кружит, снижается, людишек высматривает, потом распалится, Падает на дуру-курицу. А взлететь не может – всего-то полметра не хватает простора крыльям.

– Ах, пусть как получится. Я целиком доверяюсь твоей отчаянной… ну дури, что ли.

XIX

Дойные кобылы поднимались с водопоя от речки, останавливались на суглинистом пригорке, оглядываясь, ржанием маня жеребят, – те глядели на свое отражение в реке, играя, били по берегу копытцами, пробовали губами горьковатые листья ветлы.

Сила надел штаны, рубаху, сапоги, подпоясался.

Взноровил было на кобыле ехать, но гнедуха не хотела идти впереди жеребенка, а жеребенку по лености только ютиться под брюхом матери. Сила пустил кобылу в табун, и она, раздувая ноздри, поблагодарила его ржанием, а жеребенок затрусил было следом за Силой, но тут же, отпугнутый взмахом руки, вернулся к матери и взялся бегать вокруг, взбрыкивая, распушив хвост.

Сила прошел мимо сурка – ладно он уселся на бугорке и посвистывал. Подсвистнул сурку. У круто вылезшего из земли камня-дичка, крапленного птичьей кровью, нашел Сила своего начальника и учителя Тюменя. Дремал калмык по-стариковски, чутко откинув большую голову на вытертую ложбинку на камне. Видно, тысячелетиями сиживали тут степняки, шлифуя камень затылком. А может, полонянки бились головой…

Для Саурова старик Тюмень был мудрым и добрым. По семейным преданиям, знал, что родич Тюменя вступал в Париж во главе калмыцкой кавалерии на верблюдах и чуть ли не полонил Наполеона.

Травинкой пощекотал в жухлой бороде дремавшего Тюменя. Глаза старика глянули золотисто-узко.

Сила сказал, что дед Демид похитил себе девку в жены, отец Олег тоже выкрал Марту. И ему хочется умыкать девок.

Тюмень знал отца Силы. Из Померании Сауров Олег увез Марту в багажном ящике в Россию. Говорили, будто дело дошло до самого Верховного, он огневался, но потом посмеялся над ушлостью капитана Саурова, не судил, только красный стоп-свет навсегда вспыхнул на военной дороге Саурова. Беленькая Марта, родив Силу, умерла.

– Вон, видишь, Тюмень, на закате из-под малинового шатра девка глядит, а? – говорил, улыбаясь, Сила, прижимая голову старика к своей голове.

– В твои годы, молодец Силай, на меня глядели глаза со всех сторон, не только с заката. Теперь одна из-под ручки щурится, не узнает уж бабука, – указал Тюмень на кибитку, у которой разводила костер его красивая старуха Баярта. – Слушал я левым ухом камень и понял – жизнь человека вот такая короткая, – старик поднял скрюченный палец, потом провел рукой от головы до ног. – И такая большая. Любить и жалеть надо девок. Садись на Тум-Тума, скачи к глазам… Пустишь потом на попас.

Не успел Тюмень моргнуть, а парень уже сидел на коне, дичая лицом, воинственно прямя корпус.

Тюмень довольно поцокал языком.

Иван с Сережкой Пеговым уже загнали овец на ночевку на берегу Сулака, наловили недоткой чебаков, гонистых щук-травянок. Стоя по колени в воде, пастухи чистили рыбу, кидали в закопченное ведро. За потной луговиной на холмике учился стоять на дыбках их молодой костер.

Сила свесился с коня, потянул Ивана за ворот:

– Готовьте щербу на гостей. Стемнеет, привезу. Ну, из аула, из села?

Иван отмолчался, а Сережка попросил примчать Настенку.

В полнеба шафраново-дынный вызревал закат на двуглавой горе, а гора стелила тени по нижним лугам. Кричали коростели.

На краю поселка, у шорной, пахнувшей кожей и дегтем, Сила приподнялся на стременах, помахал рукой Терентию Толмачеву.

Старик улыбнулся и начал было проворно подбирать за пояс рубаху, готовый сорваться и залиться вместе с парнем, но, видно, увидав в реке свое отражение, вспомнил о своих годах, присмирел.

Сила догнал овечье стадо, спросил старика Филиппа, не помочь ли ему.

– А что? Не торопишься, так пособи ягнятишек донести, – сказал Филипп. – Мы с Аленой обезручели тетешкать новорожденных.

Сила слез с коня, привязал повод к своему поясу, поднял двух лопоухих ягнят, уговаривая овцу, чтобы она не шебутилась.

Веселил Саурова этот накрепко утвердившийся богатый поселок на берегу реки. Хоть и редки деревянные избы, больше глинобитные, зато в садах, с большими окнами, белы, как лебеди. Бабы опрятные, держали дома в чистоте. Сгустили тополя да карагачи тени над дворами, затопили горницы пахучим сумраком.

Овечье стадо приближалось к плетневому пригону. Позади сухменная пыль взбалтывалась с зелеными сумерками.

Сила играючи ступал в сапогах, прижимая к груди белых вислоухих ягнят. Семенила за ним вымястая белолобая овца, хрустя бабками. Глядя то на коня, то на ягнят, она матерински-тревожно раздувала ноздри.

– То-то рада-радешенька. Ну на, понюхай мальцов.

Перебивая дорогу Силе, вышла от крайнего дома Ольга в голубом платье в обтяжку. Ласково поглаживая мягкую спираль кудряшек ягненка, выспрашивала, далеконько ли разрешилась овца, и жалела Силу, что упрел он, сердешный, точно в поду печном томили.

– Я уж не знаю, как тебя вознаградить за спасение глаза, – говорила Ольга, нечаянно пальцами сдаивая пыльцу с солончаково-бурых пальцев Силы.

Он с застенчивостью злоумышленника терся о спину ягненка враз вспотевшим апостольским лбом.

– Придешь ужинать? Одни мы – Настя, Клава и я, бабаня и дедуня уйдут гостить к Терентию Ерофеичу. Заходи, все равно должна тебя поблагодарить…

– Ладно, наеду скоро… Ну, пошли, овечушка-косматушка, – сказал он овце, дав ей обнюхать ягнят.

Из-за блеяния овец слышал он бойкие голоса и смех женщин.

– Пугливый Сила. Ты, Олька, тихонько к нему, он боится щекотки, как малютка грудной.

– Смелые ушли в города, остались одни никудышные.

– Дошлый Силантий. И тебе по скотскому делу, и тебе по огородному. На все руки.

– И по бабьему ходок?

– А что ж! Нынче сами бабы научат в свои ворота заезжать зажмуркой.

– То бабы, а я девка, – сказал голос Ольги.

– Гляди, девка, оторвут тебе голову.

Что ответила на это Ольга, Сила не расслышал, удаляясь. Но ему радостно было оттого, что говорили женщины о нем.

XX

В голубых сумерках чудилась Силе уманчивая затаенность за каждым кустом и домом, и это веселило его. Скотина разобралась по дворам. Хозяйки доили коров, дзенькая тугими поющими струями молока в ведре. По-шмелиному протяжно и низко гудели сепараторы в раскрытых кухонных окнах. Пахло скотом, кизячным дымом, на берегу за огородами под чугунками и котлами золотисто шевелились в сумерках костры.

Ольга вынимала замок из погребицы, гремя в темноте, когда Сила вывернулся на коне из-за ветлы.

– А я думала, пошутил, не приедешь.

– Ты край как нужна мне нонче, – беспечно сказал он.

Открыла дверь, потянула Силу за ногу:

– Лезь в погреб за вином.

Впритирку ходила вокруг парня, светя ему свечой. «Как же мне уманить ее? – прикидывал Сила. – На коня бы затащить, а там не вырвется».

– Садись прокачу, а?

– Здорово живешь! У нас гости… приезжал бы раньше.

Кто-то шел огородом по подсолнухам, шурша листвой.

– Ногами будто косит, – сказал Сила.

– С горя-то как бы пахать не начал носом.

– А что мне горевать? – сказал из тьмы сильный хрипловатый голос Мефодия.

Темное скуластое лицо приблизилось к глазам Ольги.

– Принес, куда прикажешь? – руки его были заняты свертками. За спиной ружье.

– Господи, как от вас вином пахнет.

– На вот огурчик, закуси… Слух в Предел-Ташле гуляет, Олька, будто ты за Сауровым бегаешь, как собачка. Верно?

Ольга толкнула Мефодия в грудь.

– Толкайся, милая, да не больно, не пришлось бы голову прислонять к этой груди.

– Да уж лучше к камню припадать.

– Гляди, говорю, твоя голова, можешь и о камень стучаться.

– Рановато пугаете, Мефодий Елисеевич, еще не сосватана.

– Любя говорю. А свататься я пришел. Все полномочия от жениха имею.

Мефодий поднялся в дом, скрипя ступенями крыльца.

Сила склонился с коня, заглядывая в глаза Ольги.

– Ты что? – оробело сказала она, пятясь к крыльцу. – Зайдешь, что ли? – уже с верхней ступени говорила она испуганным отталкивающим голосом.

Раздвигая ветки сирени, Сила подъехал к дому со степи, остановил коня у раскрытого на выгон окна. На столе – хлеб, яйца, вино. Ружье висит на стене, рядом с пиджаком Мефодия.

Мефодий сполоснул лицо, вытерся рушником, и на скулах угас хмельной румянец, заиграли глаза в тяжелых веках. Он широко расставил ноги. Четко вчернилась в белый фон стены крупная фигура в спортивных брюках и черной безрукавке. И хоть в лице начался оплыв, подбородок породисто чуть отвисал, все же сильными и красивыми казались Саурову это лицо и эта фигура.

– Силантий, заходи, – сказал Мефодий, хмуровато улыбаясь.

– Конем не въеду, а пешим опасаюсь, – зубоскалил Сила. Он повернулся в седле, вынул из саквы бурдючок кумыса, положил на подоконник – и бурдюк повздрагивал, как озябший ягненок. – Иван прислал вам.

– Спасибо. Люблю я вас, молодых! Хорошие вы ребята, только ночные озорники… Оля, и молодые парни не брезгуют мной. А?

– Нужны вы им, как прошлогодний снег в петровки, – отозвался из горницы весело зажурчавший голос Ольги. В зеленом сарафане без кофточки, светясь плечами и размежьем груди, вышла на кухню, вкалывая шпильки в высоко забранные волосы. Ванюшка, говоришь, прислал? А сам-то он где? – сказала Ольга.

– А что, Сауров, Олька-то нравится тебе? Верно, краля девка, а? Хоть ты своевольник и в красоте пока не разбираешься.

Сауров находился в той юношеской поре, когда не раскрывшиеся пока цветы манят к себе, когда предпочитают давать в долг, не становясь должником. Оказывал доброе внимание почти любой девке, пока не затревожатся неосознанной надеждой глаза ее. А как задышит девка взволнованно, он ничем не выделяет ее. И жалел девчонку недолго – любил волю.

Пришли Федор Токин с Клавой-лапушкой и Настя-курочка с молодым усатым красивым механизатором Афоней Ерзеевым.

– А ты, Сауров, поохраняй нас. Учись не пить даже в горе, – мрачно сказал Мефодий. Тяжелой ладонью вышиб пробку. – Да… Занемог наш Андриян Ерофеич. А ведь какой могутный… Кто бы подумал.

– Край-то он создал, – сказал Токин.

– Как начал с пятилеток, так и повез. Совхозы, заводы, целые поколения обязаны ему. А теперь вот… – Мефодий подошел к окну, положил на плечо Силы Саурова горячую руку, прерывисто дыша.

Поутихли все.

– Не велит он печалиться. Давайте за него.

– Ну, что он? – всполошились Настя и Клава.

– Что? Я бы жизнь отдал за него. Ну кто я был раньше? – говорил Мефодий, зорко взглядывая в лицо Силы, счастливое и смущенное тем, что сам Кулаткин выделил его из всех. – Был я тогда зелен, как первая завязь на яблоне, так, с мышиный глаз. И он поверил в меня.

– Умел он людей находить, – словно укоряя других, похвалил Толмачева механизатор Ерзеев, которого давно не продвигали. – Нюх…

– Не перебивай Мефодия Елисеевича, – сказал Токин.

Мефодий улыбнулся.

– Он не перебивает, а добавляет. А сбить меня не так просто. – Мефодий покачался на упругих ногах, не расплескивая всклень налитой рюмки. – На его плечах… На сердце его, на уме держится край, равный Европе. Я видел его не только в дни удач, но и горя… Сильно понизили его однажды, и он без обид взялся за низовую работу. Умеет подчинять себя партии. Дай бог и нам такими быть. За здоровье Андрияна Ерофеича!

Клава протянула рюмку Саурову.

– Я пью только после коня. А он у меня стеснительный.