Текст книги "Оружие юга (ЛП)"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 42 страниц)

Он продолжал свою яркую, зажигательную речь еще несколько минут. Ривингтонцы снова начали проявлять признаки нетерпения, но до новых криков дело не дошло. Из здания суда вышел чернокожий и встал рядом с Джошуа Бердом. Аукционист сказал: "Вот, господа, первый из списка, прекрасный работник для поля, негр по имени Колумбус, возраст тридцать два года."

"Давай, показывай его," – сказал один из техасцев.

Берд повернулся к Колумбусу. "Раздевайся," – коротко сказал он. Негр стащил через голову грубую хлопчатобумажную рубашку и снял штаны. "Повернись," – сказал ему аукционист. Колумбус повиновался. Берд, возвысив голос, обратился к аудитории: "Итак, вы видите его. Рубцов на спине нет, как вы могли заметить. Он полностью послушный. Он настоящий плантационный негр, ей-богу. Обратите внимание на его пальцы. Посмотрите на эти ноги! Если у вас есть плантация, покупайте его и вы не пожалеете, мои друзья. Он соберет десять тюков за то же время, за которое я выпью виски со льдом и мятой. Так какую цену вы предложите за этого прекрасного негра?"

Торг начался с пятисот долларов и быстро возрос. Техасец, который попросил показать Колумбуса, в конечном итоге купил его за 1450 долларов. Даже для теперешних высоких цен, это было много, но он казался невозмутимым. "Я мог бы продать его хоть завтра в Хьюстоне и получить четыреста прибыли," – заявил он для тех, кому интересно было послушать. "Негры по-прежнему весьма дороги везде в Миссисипи." Еще один чернокожий взошел на помост. "Второй в списке," – сказал Берд. "Также годится для работы в поле, господа, зовут Док, возраст двадцать шесть лет." Не дожидаясь запроса покупателей, добавил: "Раздевайся, Док."

"Да, сар." Голос негра был густой, как патока. Он стянул свою рубашку и брюки и повернулся без напоминания. Его спина, как и у Колумбуса, никогда не знала плети, но обращал на себя внимание уродливый шрам на внутренней стороне его левого бедра, шестью дюймами ниже его паха.

Джошуа Берд еще раз начал превозносить покорность раба. Прежде, чем он закончил, Джордж Льюис прокричал: "Эй, смотрите! Ты, парень! Откуда у тебя это пулевое ранение?" Док приподнял голову. Он посмотрел прямо на Льюиса. "Получил его под Вотер Пруф, в Луизиане, прошлый год, дрался с Бедфорд Форрест. Он сделал поймать меня, когда мои три други, мерзавцы, бросили меня." Аукционист сделал все возможное, чтобы опровергнуть информацию о том, что Док с оружием в руках дрался против Конфедерации. На этот раз торговались неохотно, и цена уперлась в восемьсот долларов. Раба купил один из мужчин-ривингтонцев. Он заплатил золотом, что немного восстановило дух Джошуа Берда. Сошедшему вниз с платформы Доку ривингтонец сказал: "Ты делаешь свою работу, и все будет хорошо, парень. Просто не важничай, что когда-то у тебя была винтовка. Я не задумываясь, буду использовать против тебя все, что мне заблагорассудится: голые руки, топор, кнут, оружие, что угодно. Каждый раз, когда захочешь попробовать, просто скажи, а уж могила для тебя всегда найдется, ты меня понимаешь?"

"Вам не нужно бить меня, нет, масса – ведь вас закон…" – сказал Док. Но прежде, чем он закончил, он встретился глазами с новым владельцем и понял, что тот имел в виду именно то, что он сказал, и что ему плевать на закон. Он кивнул, проникаясь невольным смирением.

Коделл подумал, что негр повел себя разумно, если только он не притворялся. А если он все же притворялся, то, скорее всего, вскоре пожалеет об этом. Коделл видел, что люди из Ривингтона были редкими бойцами. Другие рабы поднялись на помост. Кое у кого были шрамы на спине. У двоих были следы от пуль. Один черный, когда его спросили, сказал, что он воевал в 30-м Коннектикутском полку и получил ранение под Билетоном. Это заставило Коделла нахмуриться, ведь Ли приказал захваченных негров рассматривать, как и любых других пленных. Кто-то решил извлечь прибыль и нарушил приказ.

Ривингтонцы купили большую часть рабов с пулевыми ранениями и получили их дешево. Остальных купили техасцы. Коделл подозревал, что они будут перепродавать их своим землякам, которые нуждались в рабском труде и вряд ли возьмут кого-нибудь с пулевыми шрамами.

"Семнадцатый в списке," – говорил Джошуа Берд. "Отличный кожевник и каменщик, по имени Уэстли, мулат с четвертью белой крови, возраст двадцать четыре года." У этого кожа была немного светлее, чем у большинства тех, кто был до него.

Торги были оживленными. Рэфорд Лайлс снова поднял руку. Коделл понял, почему: раб с двумя такими навыками быстрее сможет понять, что ему нужно делать в универсальном магазине, и принесет выгоду. Но когда цена на мулата приблизилась к двум тысячам долларов, Лайлс вышел из торгов с расстроенным рычанием. Ривингтонец и парень из Алабамы или Миссисипи повышали ставки, словно игроки в покер. Наконец человек из дальнего Юга сдался. "Продан за 1950 долларов!" – закричал Джошуа Берд.

"Масса, вы позволяет мне выкупить себя, когда я скоплю деньги, я буду работать очень усердно для вас," – сказал Уэстли, когда новый владелец забрал его с помоста.

Ривингтонец рассмеялся над ним. "Кто тебе сказал, что ты будешь получать за работу деньги, каффр? Ты просто будешь работать на меня или на кого-то еще." Лицо мулата помрачнело, но он не имел никакого выбора, все было в руках человека, который купил его.

Еще несколько человек были проданы, а затем вышел профессионал-каменщик, черный человек по имени Андерсон. Аукционист лучился, как восходящее солнце, когда цена на негра все росла и росла. Рэдфорду Лайлсу опять пришлось отказаться от борьбы. Парень из дальнего Юга, который недавно торговался за Уэстли, в конечном итоге купил Андерсона за 2700 долларов, когда ривингтонец, делавший ставки против него, внезапно бросил торговаться. Он не выглядел совсем уж счастливым, когда пошел расплачиваться с Джошуа Бердом. Коделл не завидывал ему. Как кто-то в толпе заметил, "К дьяволу, можно купить себе конгрессмена за меньшие деньги." После того, как Берд распродал всех мужчин-рабов, он перешел к женщинам, представляя одних как полевых работниц, других как поваров или швей. "Вот негритянка по имени Луиза," – сказал он, когда еще одна поднялась на помост. "Ей двадцать один год, прекрасный повар и птичница. Скажи господам, сколько детей у тебя уже было, Луиза?"

"У меня был четыре, сар," – ответила она.

"Она во многом хороша," – заявил аукционист, – "и принесет чистую прибыль ее владельцу. И у нее также хороший характер." Он развернул ее и стянул верхнюю часть платья, чтобы показать чистую спину. Она принесла Джошуа Берду почти столько же, сколько Андерсон, и он выглядел довольным, когда техасец, который купил ее, увел женщину. Некоторые негры, знал Коделл, гордились высокими ценами, которые за них заплатили. Впрочем, в этом был какой-то смысл: владелец, который отдал большие деньги за свою живую собственность, скорее всего, бережнее относился к ней.

Работорговец посмотрел на своих слушателей.Улыбка расползлась на все его лице. "А теперь, господа, главное блюдо, представляю вам мулатку по имени Жозефина, девятнадцать лет, рукодельница."

У Коделла перехватило дыхание, когда Жозефина поднялась на платформу и встала рядом с Бердом. Он еле откашлялся, чтобы возобновить дыхание. Такой же эффект она произвела на большинство мужчин. Она стоила каждый секунды этого восхищения, и даже много больше. В ней, возможно, были следы индейской крови, а также белой и негритянской; слегка скуластая, с чуть раскосыми глазами, и очаровательным носиком. Ее кожа, совершенно гладкая, был точь-в-точь цвета кофе со сливками.

"Я бы не отказался от кусочка такого главного блюда," – хрипло сказал человек рядом с Коделлом. Учитель кивнул. Рабыня была просто потрясающей.

Вместо того, чтобы просто показать спину Жозефины, как у других женщин, аукционист расстегнул платье, и оно упала на доски. Она осталась совершенно голой. Кашель из толпы вырос в два раза, затем еще во столько же. Ее грудь, подумал Коделл, так и просится в руку, а маленькие соски заставляли думать о сладком шоколаде. Джошуа Берд развернул ее. Она была совершенна со всех сторон.

"Можешь надеть платье обратно," – сказал ей аукционист. Когда она наклонилась за ним, он крикнул: "Теперь, господа, ваши ставки!"

К удивлению Коделла, аукцион начался медленно. Через некоторое время, он понял: все знали, насколько большой будет цена и не решались рисковать такими деньгами. Тем не менее, цена Жозефины неуклонно возрастала, 1500, 2000, 2500, 2700, за которые был куплен опытный каменщик, и вот уже 3000. Участники выпадали из торгов один за другим со стонами сожаления.

"Три тысячи сто пятьдесят," – сказал Джошуа Берд в тишине. "Кто даст три двести?" Он посмотрел на мужчину из Алабамы, который так активно участвовал в аукционе. Человек из дальнего Юга с жадностью смотрел на Жозефину, но в конце концов покачал головой. Работорговец вздохнул.

"Кто– нибудь еще предложит три двести?" Все молчали. "Три тысячи сто пятьдесят. Раз." Молчание. " Три тысячи сто пятьдесят. Два." Берд хлопнул ладонями. "Продана за три тысячи сто пятьдесят. Давайте, сэр, выходите вперед!"

"О, я иду, не бойтесь," – сказал ривингтонец, который только что купил Жозефину. Толпа расступилась, как библейское Красное море, чтобы показать уважение тому, кто будет платить сейчас так много за движимое имущество. Ривингтонец полез в свой рюкзак, вытащил обернутый бумагой рулон золотых монет, потом еще и еще.

"Там сто пятьдесят унций золота," – сказал он, а затем вскрыл еще один рулон и отсчитал тринадцать монет. Он передал Берду рулон за рулоном, а затем монету за монетой. Когда он, наконец, закончил, у работорговца было более тринадцати килограммов золота и полностью обалдевшее выражение лица. Как бы ни в чем не бывало, ривингтонец сказал: "Вместе с девкой, вы должны мне одиннадцать долларов."

"Да, сэр," – сказал Джошуа Берд, даже не ставя под сомнение расчет. Он протянул деньги руками, выпачканными в чернилах, которыми он заполнял купчии на протяжении дня. "Позвольте мне узнать ваше имя, сэр, для внесения его в купчую."

"Я Пиит Харди. П-и-и-т Х-а-р-д-и. Записывайте правильно."

"Повторите снова, сэр, чтобы я не ошибся." Берд записал, выпрямился и повернулся к Жозефине. "Иди, девочка, иди к нему. Он купил тебя – теперь ты его." Двигаясь с грацией, которая соответствовала ее красоте, Жозефина сошла с помоста аукциона. Пиит Харди обнял ее за талию. Она стояла выпрямившись, ни отстраняясь, ни прижимаясь к нему. Коллективный вздох зависти прошел по толпе. Парень из Алабамы, последний претендент на нее в аукционе, спросил: "Скажите, сэр, что вы собираетесь с ней делать теперь, когда вы получили ее?" Харди запрокинул голову и захохотал. "А что же, черт возьми, вы думаете, я буду делать с ней, сэр? То же самое, что делали бы вы, если бы купили ее." Алабамец тоже засмеялся, правда печально. Коделл наблюдал за лицом Жозефины. Оно стало застывшим, почти неживым. Она, должно быть, надеялась, что человек из Ривингтона, в такой необычной одежде, будет отличаться от других в лучшую сторону. Обнаружить, что он ничем от них не отличается, было жестоким разочарованием.

"По очень разумной цене, господа, я могу поставить оковы на ваши покупки, чтобы вы не волновались, что они окажутся чересчур резвыми." Джошуа Берд весело фыркнул. Несколько человек подошли к нему за этой услугой.

Коделл пошел прочь от главной площади города. Для него аукцион рабов был просто способом провести часть длинного субботнего дня. Он не мог даже мечтать об обладании рабом, особенно теперь, в летнее время, когда его школа была закрыта. Репетиторство, написание писем для неграмотных обывателей и переписывание аккуратным почерком документов округа давали ему доход, достаточный, чтобы не умереть с голоду, но не более того.

Джордж Льюис догнал его по пути. "Как поживаете теперь, Нейт?"

"Неплохо, благодарю вас, сэр." Хотя он уже не являлся его капитаном, Льюис был достаточно большим человеком в Нэшвилле, чтобы Коделл оказывал ему соответствующее уважение. "Вижу, вы не стали покупать негров сегодня."

"И не планировал, у меня их достаточно для моей табачной плантации, и даже излишек. Я пришел ознакомиться с ценами на случай, если я решу продать парочку."

"Вот как". Коделл не один десяток лет знал, что он никогда не будет богатым человеком. Но это знание не беспокоило его. Иногда, как сейчас, он получал небольшое развлечение от прослушивания того, о чем беспокоятся богатые люди.

У меня слишком много рабов для моей земли? Может, немного продать?

Нет, это были проблемы, которые никогда не волновали его.

Некоторые из подобных мыслей, должно быть, отразилось на его лице. Джордж Льюис похлопал его по плечу и сказал: "Если у вас возникнут проблемы, Нейт, вы просто дайте мне знать. Любому из тех, кто служил в моей роте, если надо, я постараюсь помочь."

С упрямой гордостью, Коделл ответил: "Это благородно с вашей стороны, но у меня все достаточно хорошо, сэр." Льюис в вежливом сомнении приподнял бровь. "Есть те, кому много хуже, чем мне," – настаивал Коделл.

"У большинства из них есть фермы, чтобы, по крайней мере, иметь еду на своих столах," – сказал Льюис. Чувствуя уже подступащий гнев, Коделл покачал головой. Льюис пожал плечами. "Ладно, Нейт, как хотите, пусть будет по-вашему. Но если вы когда-нибудь передумаете – все, что вам понадобится сделать, это просто дать мне знать об этом."

"Ладно," – сказал Коделл, зная, что никогда не сделает этого. Забота Льюиса все же тронула его. Дети капитана не посещали его школу; Льюис мог позволить себе лучшую. Но он знал проблемы богатых и бедных в штате. Коделл проголосовал за него без колебаний прошлой осенью и был готов сделать это снова, если он бы он стал переизбираться.

Льюис попрощался и ушел. Коделл уже собирался возвращаться к себе, когда Рэфорд Лайлс закричал ему вслед: "Для вас есть письмо, Нейт. Сейчас я снова открою." Коделл развернулся обратно к универсальному магазину. Лайлс повозился с ключом и широко раскрыл дверь. Он пошел за прилавок. "Вот, от вашей девушки из Ривингтона".

"Она не моя девушка," – сказал Коделл, как обычно всякий раз, когда он получал письмо от Молли Бин или отправлял ей.

"Тем хуже для нее, если она не ваша девушка, потому что я хочу все и всех в Ривингтоне взорвать и отправить в ад, а если бы она была вашей девушкой, ее бы я не тронул."

"Пусть она останется в добром здравии, мистер Лайлс," – сказал Коделл.

"Хорошо, только ради вас, Нейт." Лайлс опять начал проклинать город Ривингтон и его жителей с энергией и изобретательностью, о которых Коделл и не подозревал. Это было похоже, как погонщик стада мулов грозился содрать шкуры со своих бестий, в один прекрасный день увязших на дороге, которую недельные дожди превратили в настоящее болото. "Хуже всего то, что у них денег, как экскрементов в заднице. Похоже, они постоянно достают их оттуда. Черт побери, три тысячи сто пятьдесят гребаных долларов за эту девку-мулатку! Пусть дьявол зажарит меня утром вместо бекона. Нейт, то, что он собирается получить от нее, он мог получить в любом борделе, черт возьми, за несколько центов! Или и там теперь так дорого?"

"Ну, не думаю, что это так," – сказал Коделл после небольшого колебания, вызванного думами о Молли и ее прежней работе в Ривингтоне.

Продавец не заметил его запинки. Лайлс напоминал большую волну на Миссисипи в сезон наводнений. Он был просто в бешенстве: "Или этот мулат Уэстли, или негр Андерсон – почти две тысячи за одного и две тысячи семьсот за другого, Боже праведный! Я бывал и на других аукционах также – и там было то же самое. Как быть человеку, которому необходим негр в услужении, когда он не может позволить себе купить его? Они стоят так дорого, что дешевле обойтись без них. А эти ривингтонцы так повышали цены, потому что им просто наплевать, сколько они тратят. Что честный человек должен делать?"

"Продолжать работать, как раньше, что еще можно сделать?" – сказал Коделл. Лайлс не был таким богатым человеком, как Джордж Льюис, но он был далеко не бедным. Коделлу были неинтересны его проблемы и жалобы, в то время, когда его собственной главной проблемой было, как растянуть свои летние деньги, чтобы он мог заплатить вдове Биссетт за свою комнату и съесть что-нибудь лучше, чем кукурузный хлеб и бобы. Но Лайлс посмотрел на него поверх своих очков. "Молодежь нынче не имеет никакого уважения к старшим."

Коделл посмотрел ему прямо в глаза. В тридцать четыре года он вряд ли нуждался, чтобы его оттаскали за уши. И Рэфорд Лайлс, с его магазином, полным хороших товаров, и получающих теперь новые каждый день, потому что война и блокада больше не препятствовали ему, возможно, должен говорить немного вежливее с тем, кто сражался – в том числе и за его бизнес в магазине. Эллисон Хай был прав, с окончанием войны им всем будет чего-то такого не хватать. Он подумал, как там теперь жизнь у Эллисона в округе Уилсон, и понял виновато, что он не вспоминал о нем в течение нескольких недель. Да и те воспоминания были краткими.

Он сказал: "Ничего, мистер Лайлс – мы все должны надеяться на лучшее на нашем жизненном пути, я думаю." Не дожидаясь ответа, он вышел под палящее солнце на главную площадь города. Колокол над входной дверью звякнул, когда дверь закрылась.

Он медленно пошел обратно к дому вдовы Биссетт; в такую жару идти нужно было именно медленно во избежание теплового удара. Он снял свою черную фетровую шляпу и стал обмахивать себя. Движение воздуха немного охладило пот, стекающий по его лицу прямо в бороду, но солнце сразу стало припекать его макушку. Он поспешно вновь надел шляпу.

На открытом воздухе было натуральное пекло, но и внутри он почувствовал себя вареным яйцом, когда поднялся в комнату на втором этаже. Он не стал задерживаться там и даже открывать письмо Молли. Схватив отрезок лески и несколько крючков, он направился к ручью Стони-Крик, к северу от города. Сидя на берегу под деревом, сняв обувь и опустив ноги в воду – что может быть лучше, чтобы избежать жары летнего дня. Может, даже удастся поймать рыбу себе на ужин, что позволит сэкономить немного денег.

Он использовал свой складной нож, чтобы накопать червей из мягкого грунта, наживил крючки и забросил леску с ними в воду. Потом закурил сигару, выпустил рваное кольцо дыма, и, уже почти довольный такой погодой, вытащил из кармана письмо и снова пустил в ход нож, на этот раз, чтобы аккуратно разрезать конверт.

Письмо Молли состояло из двух больших страниц. После почти года переписки с ним, ее почерк стал лучше, чем у некоторых двенадцатилеток, которые у него учились. Стиль письма остался таким же беспорядочным, наряду с ошибками, но и у большинство этих двенадцатилеток была та же проблема, несмотря на старый добрый учебник. Большая часть письма состояла из болтовни о ее повседневной жизни: платье, которое она сшила, торте, который она испекла с одной из своих подруг, жалобам на высокие цены на обувь.

Улыбаясь, он подумал, что она и Рэфорд Лайлс нашли бы общий язык. Как обычно, она немного упоминула о том, как она проводила ночи. Она понимала, что он знает, чем она занимается, и, несомненно, не хотела напоминать ему об этом излишне. Жизнь в Ривингтоне, даже ее повседневная жизнь, была чем-то из ряда вон выходящим.

Один абзац на странице привлек внимание Коделла: "В прошлая неделя я получила диарея хуже чем была в армии. Бенни Ланг пришел навестить ко мне и как он видил, как я болен он шел и возвращался немного пилюли, я взять их выпить и следующий день я порядок. Сичас жаль что тогда на война у нас их не был, скока хороших ребят, которые диарея сгубил, был бы сохранен."

Коделл кивнул, как если бы Молли видела его. Диарея сгубила столько же людей Севера и Юга, сколько и пули. Теснота, плохая пища и вода, близко расположенные уборные, или мужчины, которые вместо того, чтобы посещать их, отправляют свои надобности где попало – разве могло быть иначе? Врачи иногда могли замедлить болезнь, но они и не мечтали о волшебных таблетках, способных вылечить за ночь – нет, такое могло быть только в Ривингтоне. Даже упоминание о Бенни Ланг, чье имя довольно часто мелькало в письмах Молли, на этот раз не раздражало Коделла, как это обычно было.

Интересно, что он по-прежнему отказывался признаться себе в ревности. Тем не менее его ревность выросла, когда в конце письма Молли он прочитал: "Одно событие возможно мне не следовало сказать тебе, что когда я пошла в дом мужчин Ривингтона, с один из которых ходить в леса на прошлой неделе, там было так холодно, как весной как мы расстались. А снаружи жарко, как и твой Нэшвил ты писал. Вот в их дом есть такой большой вещь, работает от элексити как сказали мужчины Ривингтона. Вещь делает холодный воздух выходит из ящик на стене с помощью такой же ручка, как те, которые делает включать свет. Я хотела бы такой в свой комната здорово прохладный воздух. Разве ты не захотеть тоже жить в Ривингтон? Всегда твой настоящий друг, М. Бин, 47NC. "

Коделл пожелал всем сердцем и своим потным телом оказаться в Ривингтоне, в этом доме. Если бы хоть в одной строчке Молли дала бы ему малейший намек, что в городе достаточно детей, чтобы иметь свою школу, он отправился бы туда без колебаний. Ривингтон был, по-видимому, самым развивающимя городом в штате, опережающим даже Уилмингтон и Рэйли. Железная дорога, телеграф, и фотографический аппарат – все это появилось в Северной Каролине во времена его детства. Теперь в Ривингтоне были эти замечательные электрические огни и прохладный воздух летом. Обе эти вещи интересовали его не меньше, чем фотография. Он задавался вопросом, когда они могут появиться за пределами Ривингтона и почему о них нет упоминаний в газетах. Железная дорога рекламировалась в течение многих лет, прежде чем она, наконец, появилась.

Вдруг он ощутил рывок лески. Он отбросил письмо Молли и свои размышления, и вытащил из ручья сомика. Рыба плюхнулась на берег; ему пришлось схватить ее, чтобы она не ускакала обратно в мутную воду. Червя она проглотила. Он выкопал еще одного, насадил его на крючок и забросил леску снова, в надежде поймать еще.

Он терпеливо ждал, когда наживку схватит еще одна рыба или жирная черепаха. Судя по солнцу, до заката остался час или около того. Может быть, подумал он, развести небольшой костер прямо здесь, приготовить ужин и лечь спать на траве. Комары, конечно, замучают его, но это может быть лучше, чем ворочаться в потной постели. Он исчесал всю бороду в сомнениях. Если он ничего больше, кроме маленького сомика, не поймает, тогда оставаться смысла не было. Это было не так много на ужин.

Заросли жасмина зашевелились на противоположной стороне ручья. Он взглянул и увидел через листья что-то коричневое. Олень, подумал он, а затем, с оттенком тревоги – или, может быть, пума? Он сидел очень тихо. Большие кошки редко атаковали человека, если их не спровоцировать. С его единственным оружием, складным ножом, дергаться по-любому не стоило.

Кусты расступились. Он испуганно выдохнул. Смотревшее на него из них прекрасное лицо, испугавшее его, принадлежало мулатке Жозефине. Прежде чем один из них успел сказать что-нибудь, прежде чем девушка успела развернуться и убежать в лес, со стороны города послышался приближающийся лай собак. Глаза Жозефины, и без того широкие, еще более увеличили белую кайму вокруг радужной оболочки. Ее губы шевельнулись, открыв прелестные зубки. "Спрячь меня!" – прошипела она Коделлу. "Я сделаю все, что ты захочешь, масса, все – я не хотеть вернуться к тому парню, что купил меня. Он настоящий дьявол. Спрячь меня!" Коделл видел ее на аукционе голой и много чего еще другого заманчивого. Мысль о том, что она сделает все, что он захочет, подняла мутную волну волнения в нем. Но укрывать беглого раба было против всех законов Конфедерации, да и где он мог скрыть ее, так или иначе? Более опасной, чем просто нарушение закона, представляла и месть Пиита Харди, если он попытается помочь ей и не сможет.

Собаки загавкали снова, уже громче и ближе. Жозефина застонала. Она рванула в сторону сквозь кусты, оставляя Коделла в одиночестве – и это было так хорошо и приятно, что он не должен был ответить ей: да или нет. Он быстро встал, вытащил леску, взял пойманного сомика и направился обратно в город. Он не собирался рассказывать ривингтонцу ни о чем. Он подумал о том, что парень вытворял с Жозефиной, чтобы заставить ее так бежать, потом покачал головой. Лучше не знать…

Когда собаки снова подняли сплошной лай, они были в нескольких сотнях ярдов от него, и было ясно, что они взяли след. Коделл слышал, как Пиит Харди кричал на тех, кто управлялся с собаками: "Держите их на привязи. Если они покусают ее, ей-богу, я заплачу вам бумажками вместо золота!"

Барбара Биссетт зажарила свежего сомика до золотисто-коричневого цвета снаружи, внутри же он был белым и нежным. Это было именно так, как любил Коделл, а с горячим кукурузным хлебом он превратился в прекрасный ужин. Но аппетит куда-то пропал…

***

Поезд, мчавшийся по железной дороге штата Джорджия, завизжал по рельсам, готовясь к остановке. Проводник зашел в вагон, в котором ехал Ли. «Августа!» – заорал он. И тут же поспешил вперед, в следующий вагон. Уже слабее, через две двери, Ли услышал, как он снова объявил остановку.

Он поднялся на ноги. "Майор, вы можете отправить меня в сумасшедший дом, если, когда я вернусь в Ричмонд, я добровольно сяду в поезд снова в течение ближайших десяти лет," – сказал он Чарльзу Маршаллу. "Мне до смерти надоело путешествовать, как Иона в чреве кита," – Он выразительно обвел руками вокруг, показывая, что он имел в виду пассажирский вагон – "Мне уже надоело быть почтовой бандеролью."

"Для блага страны, сэр, я буду вынужден действовать так, как будто я не слышал вас," – ответил его помощник. "Я прошу вас, однако, не рассматривать это, как означающее, что я не сочувствую вашей точке зрения."

Сойдя с поезда, Ли осмотрелся. "Город больше, чем я себе представлял."

"Около пятнадцати тысяч жителей, насколько я помню," – сказал Маршалл. Он тоже поглядел вокруг. – "Кажется, достаточно приятное место."

Среди людей, собравшихся для встречи вновь прибывших и провожающих своих близких, был довольно тучный мужчина средних лет в серой форме Конфедерации с тремя звездами полковника на воротнике. Он продрался сквозь толпу навстречу Ли, которому происходившее напоминало фокус с магнитом, притягивающем железные опилки. После приветствия, полковник сказал: "Джордж Рэйнс, сэр, к вашим услугам." Ли ответил на приветствие и протянул руку. "Рад видеть вас, полковник. Позвольте мне представить вам моего помощника, майора Маршалла."

Когда формальности были завершены, Рэйнс сказал: "У меня здесь экипаж. Могу ли я отвезти вас в отель? Я забронировал номера для вас и майора Маршалла в 'Плантерс', лучшем отеле города. Даже путешественники-англичане, изрядно поколесившие по миру, хорошо отзываются о 'Плантерс' – за исключением, пожалуй, подаваемого там чая, который, как жаловался один из них, был так слабо заварен, что не было видно, как он лился из носика чайника."

"Я не нахожу в этом определенные трудности, полковник, поскольку я предпочитаю кофе," – сказал Ли. "Я уверен, что вы сделали все необходимое для нашего комфорта. Ваше образцовое управление пороховыми заводами здесь, в ходе войны, заставляет меня быть уверенным и в таких мелочах." Раб с обнаженным торсом, приписанный к железнодорожной станции, оттащил сумки приезжих к экипажу. Ли дал ему десять центов; вернувшись из Кентукки, у него еще оставалась небольшая сумма денег США. Раб усмехнулся, показывая неровные желтые зубы. Полковник Рэйнс взметнул бровью, но ничего не сказал. Он щелкнул вожжами, и экипаж двинулся.

"В ваших магазинах оживленно сейчас," – заметил Чарльз Маршалл. "В них было оживленно и во время войны," – ответил Рэйнс. "Большая часть товаров, которым через Чарльстон и Уилмингтон удалось преодолеть блокаду, продавались здесь на аукционе, и в дальнейшем по всей Джорджии и Южной Каролине."

"Это книжный магазин?" – спросил Ли, указывая. на лавку. – "Наверное, нужно купить какой-нибудь роман, в память моего пребывания здесь. Прошло довольно много лет с тех пор, как у меня было свободное время, чтобы насладиться чтением романов, но могу же я теперь доставить себе такое удовольствие?"

"Они просто незаменимы во время поездок на поезде," – сказал Рэйнс.

"Как я уже говорил майору Маршаллу, полковник, я чувствую в данный момент некоторое предубеждение в отношении поездов," – сказал Ли. "На всякий случай, однако, если мне придется ездить на них чаще, чем мне хотелось бы, просто необходимо исследовать этот магазин. Упустить такой шанс было бы непростительным." Ли просто наслаждался невозмутимостью лица Рэйнса. Интересно, сколько тысяч миль, тот провел в поездках по этим грохочущим железным рельсам, пока не достиг своего нынешнего положения. Они подъехали и остановились прямо напротив отеля 'Плантерс'. Тут же подскочили рабы и занялись багажом Ли. Он и Маршалл вышли из кареты. "Оставляю вас здесь, джентльмены, чтобы вы отдохнули от вашего изнурительного путешествия," – сказал Рэйнс. "Если вам угодно, я вернусь сюда завтра утром, чтобы сопроводить вас на пороховой завод."

"Вы очень добры, полковник," – сказал Ли. "Это нас устроит. Буду рад видеть вас завтра в восемь часов утра, если это не слишком рано для вас."

"Хорошо, буду в восемь часов." Рэйнс снова отдал честь. "Доброго дня вам, сэр, доброго дня, майор." Карета унеслась прочь. Ли и Маршалл направились в отель. Подгоняемые криками белого управляющего, обслуживающий персонал разместил их по своим комнатам. Тем не менее, эти понукания были скорее привычно добродушными, и Ли не сомневался, что обычный простой постоялец был бы обслужен не хуже. Он подумал, что отель заслуживает своей репутации.

Ужин не разочаровал его, как и кофе с цикорием на следующее утро. Подъехавшему Рэйнсу он сказал: "Ваш отель вполне можно сравнить с тем, в котором я жил в Луисвилле, полковник. Чуть поскромнее, конечно, но тоже очень хорош."

"Я слышал о том отеле, хотя никогда и не останавливался в нем. Я думаю, что, сэр, если бы вы сказали об этом мистеру Дженкинсу за стойкой, вам пришлось бы быстро отойти, чтобы не попасть под отлетевшие пуговицы жилета, когда он распухнет от гордости".

Ли улыбнулся. "Пуговицы это лучше, чем многое другое, что чпсто летело в воздухе в мою сторону." Он допил чашку и поднялся на ноги. "Возможно, этим вечером, когда мы вернемся, я рискну с жилетом мистера Дженкинса. Риск – дело благородное."