Текст книги "Оружие юга (ЛП)"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 42 страниц)

"Разумется, мы за демократию," – сказал Стэнтон. "А вот вы вышли из Союза, когда последние выборы не оправдали ваших надежд."

В этом выстреле было немало правды. Вице-президент Стивенс полностью игнорировал его в своем ответе: "Джентльмены, представители США, во имя элементарной справедливости, мы просим вас передать президенту Линкольну предложение генерала Ли, и при первой возможности, передать нам его ответ."

"Как вы знаете, он уполномочил нас действовать в качестве его полноправных представителей в этом вопросе," – сказал Сьюард. Ли чувствовал, что федеральный госсекретарь не желает делать того, о чем попросил Стивенс. На протяжении всей войны, Линкольн, несмотря на его решимость вернуть Юг в США, иногда проявлял гибкость в отношении того, как именно возвращение может произойти. Он также продолжал верить, вопреки очевидному, что значительные проамериканские настроения остаются в отделившихся штатах. Если он так же преувеличивал симпатии двух пограничных штатов к Вашингтону, то он мог бы прислушаться к такому предложению. Ли рассчитывал на это, когда он выдвинул его.

Улыбнувшись, он сказал: "Конечно, если вы, господа, уверены, что ваш президент во всем будет согласен с вами?" Он ясно видел замешательство Стэнтона, ненавидящий взгляд от Батлера и обычную невозмутимость Сьюарда. Сьюард сказал: "Поскольку очевидно, что вы на этом настаиваете, мы сделаем то, что вам требуется." Он поднялся на ноги. "Соответственно, мне кажется, мало смысла в продолжении сегодняшней дискуссии. Не будете ли вы так любезны, чтобы подготовить формулировку в письменной форме, для того, чтобы избежать риск непонимания, что именно вы имеете в виду?"

Ли вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и протянул его Сьюарду. "Я взял на себя смелость сделать это заранее."

"Э– э-да. Конечно." Слегка дрожащей рукой Сьюард взял бумагу, чтобы убедиться, что это именно то, потом кивнул и наклонился в сторону, чтобы упрятать документ в саквояж, стоявший слева от стула.

Как только он это сделал, Александр Стивенс медленно добавил: "Генерал Ли слишком вежлив, чтобы спросить вас, считаете ли вы его предложение более предпочтительным, чем перспективы возобновления конфликта с использованием нашего нового оружия, но я хочу, чтобы вы помнили о такой возможности, учитывая результаты последних наших встреч."

"Такие перспективы далеки от наших мыслей, я вас уверяю," – холодно сказал Сьюард. Стэнтон кляцнул зубами так, что звук был очень хорошо слышен. Ли слышал о такой вещи, но никогда раньше не наблюдал: еще один сюрприз, пусть крошечный, в год, наполненный чудесами. Но Бен Батлер сказал: "Если бы вы, южане были настолько полны желания снова повоевать, то вы, господин вице-президент, обошлись бы без этих вежливых разговоров и предъявили бы нам свои условия с оружием в руках. Но если вы решили сделать иначе, то я бы попросил вас следовать учтивости вообще и воздерживаться от таких угроз отныне."

Батлер был просто мечтой художника-карикатуриста. Впрочем как и, только в другом ракурсе, его хозяин, Авраам Линкольн. Ли презирал его. Не сказать, что он был плохим оратором, но он был каким-то скользким. Как солдат он был смешон. Но в битве умов он был неплох. И он явно воодушевил своим коллег по Комиссии, когда они попрощались с Бенджамином, Стивенсом и Ли.

"Итак, мы ждем," – сказал Ли. Дождавшись подходящего дня для оглашения своего предложения, он по-прежнему был готов, имея железную волю, снова набраться терпения.

Джуд Бенджамин сказал: "Линкольн сейчас слишком занят в переговорах со всеми фракциями, чтобы дать нам разумный ответ в ближайшее время. Последнее, что я слышал – Макклеллан призывает к вторжению в Канаду, по-видимому, чтобы увеличить территорию Соединенных Штатов взамен той, что они потеряли при обретении нашей независимости."

"Вторжение может быть успешным, вообще говоря, но только не с теми планами, что есть в голове у Макклеллана," – сказал Стивенс. Три федеральных комиссара откровенно рассмеялись. Бенджамин сказал: "Он наиболее после римского полководца Квинта Фабия Максима заслуживает прозвища 'Неторопливый', но Фабий тактикой проволочек спасал свое государство, а Маклеллан в борьбе с нами ничего другого вообще не проявил."

Ли был по своей природе справедливым человеком. Здесь его справедливость выразилась молчанием – Бенджамин говорил правду. Более энергичное проведение северянами военной кампании могло бы привело к падению Ричмонда еще за два года до того, как мужчины из Ривингтон прибыли со своими АК-47. Также, если бы они провели более решительный штурм в Шарпсберге, позже в 1862 году, то почти наверняка уничтожили бы армию Северной Вирджинии. Неторопливый в вопросах военных, Макклеллан зато проявлял энергию в своих высказыванияях.

"Любопытно, что он все еще герой в глазах многих солдат-северян", – отметил Стивенс.

"Ну а почему бы нет?" – сказал Бенджамин. "Их война не дала им настоящих героев. Нам повезло больше." Он смотрел прямо на Ли.

Тот уставился на сложной цветочный узор ковра. Он всегда имел уважение в военных кругах и в конце войны это уважение стремительно возросло. Он никогда не задумывался, что имеет более широкое признание, вроде того, что имел Джефферсон Дэвис, баллотируясь на пост президента. Широкое общественное восхищение им было явно, и Джуд Бенджамин назвал его героем без какой-либо иронии. Он еще не знал, что делать с таким отношением к нему. Упоминание Фабия напомнило ему об обычае во время римского триумфа, который выражался в том, что специальный человек, стоящий рядом с триумфатором, шептал ему: "Помни, что ты смертен." Римляне были весьма практичными людьми.

Он не нуждался в дополнительном напоминании о своей смертности. Боль в груди, что иногда накатывала на него, говорила ему все, что он хотел знать. Белые таблетки от ривингтонских пришельцев помогали ему держаться, но годы военной кампании давали себя знать. Он встал, попрощался с коллегами, спустился вниз и вышел на улицу. К его облегчению, долгий летний зной начинал ослабевать. Негр-дежурный, увидев его, умчался в близлежащие конюшни и вскоре вернулся со Странником. "Вот, прошу, Масса Роберт."

"Спасибо, Лисандр," – сказал Ли. Раб широко улыбнулся, радуясь, что его имя помнят; он, конечно, не знал, что это было лишь одной из тысяч маленьких хитростей, с помощью которых офицер зарабатывал авторитет у своих подчиненных. Были, как слышал Ли, такие же трюки и у политических деятелей. Эта мысль смутно тревожила его. Он не хотел быть политиком. Тем не менее, если это стало его долгом… Тронувшись вверх по улице на Страннике, он оставил эти бесполезные размышления. Он ехал на запад, в сторону арендованного дома, в котором он жил. Движение на улице было оживленным, но без той напряженности военного времени. Меньше солдат, меньше транспорта. Дамы могли прогуливаться, не подвергая подол юбки опасности быть затоптанным. Мужчины находили время, чтобы остановиться и полюбоваться дамами в шляпках. Ли улыбнулся, наблюдая тот образ жизни, что сохранила победа Конфедерации. Что-то драгоценное исчезло бы в мире, если бы этот Юг был потерян.

Злые крики, топот бегущих ног, возгласы: "Стой, грязный негр!" Бедно одетый чернокожий бросился через улицу Франклина со стороны Восьмой улицы, почти перед носом Странника. Лошадь фыркнула и взбрыкнула. Ли едва удалось взять ее обратно под контроль, когда по крайней мере дюжина белых, машуших кулаками, пронеслась вслед за негром.

Ничто не разозлит профессионального солдата быстрее, чем вид толпы, не соблюдающей даже подобия дисциплины. "Стой!" – закричал Ли, встряхнув головой в полной ярости. Двое белых во главе толпы были в форме Конфедерации. Резкая команда и тон, которым она была отдана, заставила их резко притормозить. Другие уткнулись в них. Но в самом острие погони парень в комбинезоне и кожаном фартуке кузнеца решил сбить негра с ног. Однако он не попал в чернокожего молотком, который он нес в правой руке.

"Что во имя Бога здесь происходит?" – отрывисто потребовал Ли. Он посмотрел на людей перед ним. Теперь они выглядели не разъяренными, а смущенными. Некоторые из них, вроде того, что пытался сбить негра, были кузнецы; другие, судя по одежде, разнорабочие. Но один был полицейским, а другой, увидел Ли с оттенком беспокойства, носил пеструю форму мужчин из Ривингтона. Этот парень сложил руки на бедрах и нагло смотрел на Ли. Не обращая на него внимания в данный момент, Ли спросил полицейского, "Вы, сэр, здесь для того, чтобы устранить этот беспорядок?"

Лежащий на земле негр ответил прежде чем это удалось полицейскому: "Ничего подобного, сэр! Он во главе этой толпы".

"Ты заслуживаешь того, что сейчас получишь" – белый человек, сидя на чернокожем, поднял молоток, намереваясь ударить его. Тут он встретился глазами с Ли. Сабля Ли была чисто церемониальной частью его парадной формы. Рука Ли дотронулась до нее, хотя она оставалась в ножнах. Но присутствие Ли было сильнее оружия, сильнее любой сабли. Кузнец опустил молоток так же быстро, как и поднял его.

"Может быть, вы окажете мне честь объяснить, почему вы носитесь, как дикари, по улицам Ричмонда," – сказал Ли с иронической вежливостью.

Кузнец покраснел, но с готовностью ответил: "Чтобы дать этому негру урок, потому что он работает задешево и переманивает этим моих клиентов. Как белый человек должен зарабатывать на жизнь, если он должен работать, подстраиваясь под негров?"

Два или три других кузнеца поддержали его одобрительными криками. То же продемонстрировали разнорабочие, полицейский и несколько человек из толпы, которая стремительно нарастала. Только черное лицо едва виднелось из-под сидящего на нем кузнеца. "Отпусти его," – нетерпеливо сказал Ли. Когда кузнец слез с него, Ли спросил у негра: "Что ты можешь сказать в свое оправдание?"

"Я свободный человек, сэр. Я выкупил себя из рабства еще до войны и работал на фабрике наравне с остальными кузнецами. После перемирия там все заглохло, работы не было, поэтому я стал работать самостоятельно. Я просто стараюсь выжить, сэр, это все, что я делаю.

"И ты стал работать за меньшую оплату, чем у всех этих людей здесь?" – спросил Ли.

Негр– кузнец пожал плечами. "Мне много не нужно, только, чтобы не помереть с голоду, как я уже сказал." Он собрался с духом и продолжил: "Когда я прошу за работу столько же, как у них, они называют меня нахальным негром, говоря, что я этого недостоин, вот как все было, сэр."

Ли знал, что так все и есть. Он повернулся к кузнецам, которые хотели разобраться с негром. "Этот человек ведь говорит правду? Он не сделал вам ничего плохого, он помогал своей стране и вам всю войну, а теперь вы решили устроить против него беззаконие?"

"В том, что он говорит, есть немного правды." Белый человек смотрел себе под ноги, чтобы не встречаться взглядом с разгневанным лицом Ли. Но он упрямо продолжал: "Но зачем говорить, что он не сделал мне никакого вреда? Он крадет мои средства к существованию, черт возьми! Я должен кормить свою собственную семью. И что, мне теперь нужно опуститься до заработной платы негра для себя, чтобы конкурировать с этим черным ублюдком? Это неправильно и несправедливо!"

"Когда же генерал Ли озаботится о праве и справедливости для обычных белых?" Полубританский акцент человека из Ривингтона, как и его пестрая одежда, были необычными здесь, в Ричмонде, но он, казалось, выражал мнение большинства присутствующих. "У него столько домов и земель, что он не знает, что с ними делать. Он и ему подобные не волнуются о неграх, которые работают на него где-то там. Так какое же он имеет право с высоты своего положения говорить нам, что мы ничего не можем сделать сами по этому поводу?"

"Это правда, ей-богу," – сказал кто-то.

"Так оно и есть," – кто-то другой вторил.

У семьи Ли было больше долгов и обязательств, с которыми он не знал что делать. Но никому здесь было не интересно слушать про это, и тем более поверить, услышав такое. Ривингтонец знал, как надо завести толпу, и действовал он грубо и безжалостно – никто в родном Ричмонд не посмел бы вот напасть на Ли в лоб, как он. Ли знал, что надо ответить сразу, чтобы не потерять свои позиции: это было даже более похоже на передряги на поле боя, чем его вежливые или иногда резкие дебаты с федеральными комиссарами.

Он сказал: "Бедные люди должны больше бояться беззакония, чем богатые, потому что они в меньшей степени способны защитить себя без закона. А полиция должна пресекать беспорядки и не допускать бунта, ибо вполне возможно в дальнейшем, если кто-то из вас попадет в неприятности, то она просто будет стоять в стороне, а не помогать вам."

Полицейский, на которого вдруг сразу обратилось очень много глаз, казалось, резко уменьшился в росте. Ли продолжал: "Никто, даже мужчина, преследующий его, не утверждает, что этот негр нарушил какой-либо закон или сделал что-либо плохое. А вдруг они придут к вам, сэр, если им не понравятся ваши цены?"

Человек, на которого он указал в толпе, вздрогнул.

"Или к вам? Или к вам?"

Он обратился к двум другим, но ответа не получил. Ривингтонец начал было что-то говорить, но Ли прервал его, глядя на людей в в серой форме Конфедерации:

"Ваши товарищи отдали свои жизни, и отдали их за то, чтобы мы могли жить по нашим собственным законам. А вы теперь решили жить без закона вообще? Да я бы лучше сдался Аврааму Линкольну и жил по правилам Вашингтона, чем жить там, где закон не один для всех. Вы заставляете меня стыдиться называть себя вирджинцем и южанином".

Его войска всегда боялись его неудовольствия больше, чем пуль северян. Один из бывших солдат выдавил: "Простите, Масса Роберт." Другой просто повернулся на каблуках и ушел, что послужило сигналом для всей толпы, которая начала рассасываться.

Ривингтонец, все еще не сдаваясь, сказал: "Я никогда не думал, чтобы кто-то, кто называет себя вирджинцем и южанином, будет принимать сторону черного человека над белым. Люди еще услышат об этом, генерал Ли."

Я сам займусь этим – вот что он имел в виду. "Рассказывайте, что хотите, сэр," – ответил Ли. – "У меня нет амбиций на какую-либо должность, кроме той, что я в настоящее время имею."

В какой– то степени это было правдой, независимо от того, какие виды имел на него Джефферсон Дэвис.

"Я не боюсь лжи, моя репутация вряд ли от нее пострадает."

Ривингтонец ушел прочь без ответа. Подошвы его тяжелых сапог оставляли характерные отпечатки на улице. Ли замечал это и раньше. Ему было интересно, из чего были сделаны такие захватывающие подошвы; они были явно лучше гладкой кожи или дерева. Еще один трюк из будущего, подумал он. Он щелкнул вожжами Странника и поехал дальше.

Кастис Ли бросил экземпляр газеты "Вестник Ричмонда" на стол отцу. "Что все это значит?" – спросил он, указывая на заметку, занимавшую большую часть нижней правой колонки на главной странице. "Тут пишут, что вы помогли Джону Брауну, вместо того, чтобы привлечь его к ответственности."

"Позволь мне самому посмотреть, мой дорогой мальчик." Ли склонился, чтобы прочитать не всегда четко отпечатанный текст. Закончив, он разразился смехом. "Только от одного этого любой человек будет считать меня хуже даже радикального республиканца, не так ли? Но так как люди прекрасно знают, что я не такой, я не верю, что они осудят меня только за это."

"Надеюсь, что нет," – согласился Кастис. "Но мне любопытно, что породило такой тон заметки? Кто подал идею? Что-то должно быть еще, кроме злобы репортера."

"Злой умысел был, но дело не в репортере." Ли кратко объяснил причину заметки в газете.

"Я не и не думаю, что ты сказал, что Линкольн был бы лучшим президентом южной Конфедерации чем Джефф Дэвис," – заметил его сын. "Это как-то совсем не похоже на тебя." Он тоже засмеялся от собственных слов.

"Но это уж слишком, не так ли? Ривингтонец, представивший информацию для газеты, слишком уж переборщил, чтобы кто-нибудь воспринял это серьезно." Но смех Ли вскоре иссяк. "Если бы ривингтонец там не присутствовал, то об этом бы сообщалось, так, как оно и было. Это была сплошная провокация. Он изо всех сил старался натравить толпу против свободного негра и против меня за заступничество над ним. И это не первые разногласия по таким вопросам, что я имел с организацией 'Америка будет разбита'."

Лицо Кастиса Ли также стало серьезным. Его черты, более крупные, чем у его отца, лучше передавали эмоциональные оттенки. Он сказал: "Они могут стать опасными врагами. Я пристально наблюдал за ними, с тех пор, как ты поставил передо мной такую задачу в феврале этого года. С одной стороны, то, что они широко тратят золото в нашей стране, ограниченной в звонкой монете, предоставляет им влияние, несоразмерное их численности".

"Об этом я слышал," – сказал Ли. "Но выражение с одной стороны подразумевает и с другой стороны." Что еще ты узнал?"

"Вас уже не удивит, что они наиболее радикальны в негритянском вопросе." Кастис покачал головой. "В каком направлении мы будем развиваться при таких советчиках, не так ли, отец? Законопроект, недавно внесенный в Палате представителей, призывал к тотальному порабощению или высылке всех свободных негров из Конфедерации. Конгрессмен Олдхэм из Техаса, который подал законопроект, купил прекрасный дом не так далеко от вашего и заплатил золотом за него. А сенатор Уолкер из Алабамы, который, как считалось, несомненно, выступит против такого закона, как-то непривычно затих. Я захотел разобраться в этом и мне это удалось."

"Просвети меня, пожалуйста," – сказал Ли, когда Кастис замолчал.

"Похоже," – сказал Кастис, поднимая бровь, – "мужчины из Ривингтона как-то получили дагерротип сенатора Уокера в интимных объятиях с другой женщиной, не женой. Их угрозы воспроизвести и распространить эту фотографию по всей столице штата Алабамы Монтгомери было достаточно, чтобы заполучить его молчание".

"Это не назовешь джентльменской тактикой," – заметил Ли.

"Нет, конечно, но это чертовски эффективно." Кастис усмехнулся. "Изображение таких томных объятий еще надо умудриться получить. И как при этом не заметить человека с камерой?"

"Ривингтонцы дали нам совершенные ружья. Почему бы у них не быть фотокамер лучше, чем у нас?"

Ли говорил медленно, но слова, казалось, повисли в воздухе после того, как они вылетели из его губ. Автоматы, консервы, лекарства, привезенные из 2014 года, были чудесами здесь и сейчас, потому что он и другие не могли себе представить такого. Но в 2014 году, они должны были быть обычным явлением. А что еще могло появиться оттуда? Да что угодно, был единственный ответ, к которому пришел Ли. Эта мысль взволновала его. Если люди из Ривингтона могли вытягивать любые чудеса из-под шляпы, когда они нуждались в этом, как можно удержать их от того, чтобы они могли делать все, что хотели? Ответ на вопрос был очевиден.

"Вы поняли, отец, что они могут быть опасны?" – повторил Кастис.

"Я никогда не сомневался в этом, мой дорогой мальчик." Ли представил себе, как какой-нибудь человек в пятнистой одежде будет постоянно сопровождать его с невероятно маленькой камерой. Он всегда был идеалом для красивых женщин, и учитывая болезнь уже немолодой жены, его вполне могли считать способным совершить нечто неприличное. Но долг управлял его личной жизнью так же строго, как и общественной. Его гипотетический фото-шпион ушел бы домой разочарованным.

"И что теперь, отец?" – спросил Кастис.

"Передайте все, что вы узнали о конгрессмене Олдхэме и сенаторе Уокере президенту," – сказал Ли. "Это то, что он должен знать, и вы не должны скрывать это от него."

"Я сообщу ему непосредственно," – обещал Кастис. Он потянулся через стол и положил руку на плечо отца. Немного удивленно, старший Ли посмотрел в глаза своего сына. С беспокойством в голосе, Кастис сказал: "Поймите хорошенько, отец. Ривингтонцы могут быть весьма недобрыми с теми, кто решил выступить против них. Они могут применить средства более прямые, чем это." Он постучал по экземпляру газеты.

"Это так, но их горстка среди нас, и не это меня беспокоит," – сказал Ли. "Если я позволю им успешно давить на меня, им нужно будет очень постараться."

Кастис кивнул, успокаиваясь. Ли, однако, в уме поддерживал его опасения. Хотя ривингтонцев было и мало, но их опасные возможности оставались в значительной мере неизвестными. Он не обманывался насчет их намерений и не собирался выпускать их из виду.

***

«Садитесь, друзья мои,» – сказал Джуд Бенджамин, приветствуя федеральных комиссаров, прибывших в резиденцию кабинета Министров. Он, вице-президент Стивенс, и генерал Ли ожидали представителей Линкольна, прежде чем занять кресла. Бенджамин продолжил: «Как я понимаю, вы, наконец-то принесли ответ на наше предложение о выборах в Кентукки и Миссури?»

"Да, это так," – сказал Уильям Сьюард.

"Вы, или, вернее, мистер Линкольн, заставили ждать нас достаточно долго," – едко заметил Александр Стивенс. – "Всего лишь чуть менее трех недель."

"Вы и мистер Бенджамин оба были в свое время сенаторами США," – сказал Сьюард. "Так что вы понимаете, что принятие решения такой важности не могло быть быстрым." Ли, и несомненно его коллеги, понимали, что решение, каким бы оно было, было приурочено к использованию Линкольном максимально возможной политической выгоды. Но никто не проявил бестактности, чтобы сказать об этом прямо.

"И к чему же вы пришли, сэр?" – спросил Бенджамин, когда Сьюард ничего более не сказал.

Госсекретарь США продолжил: "К сожалению, я должен сообщить вам, что президент отклонил ваше предложение. Он по-прежнему считает, что Федеральный союз неделим и не может согласиться с любым планом, который предполагает его дальнейшее разрушение. Это его последнее слово по этому вопросу."

Ли затаился, чтобы не показать своего разочарования. Он уже видел, как облако войны вновь поднимается над двумя штатами, остающимися предметом спора. Он уже видел поезда из Ривингтона, полные АК-47 и металлических контейнеров. Он предчувствовал, как люди из "АБР" упрочат свое влияние на Конфедерацию: в боевых действиях их помощь против богатого Севера будет необходима.

"Мне бы хотелось, чтобы мистер Линкольн еще раз подумал," – сказал он.

Сьюард покачал головой. "Как я уже говорил, генерал, это наше окончательное слово. Есть ли у вас дополнительные предложения по этому вопросу?" Когда ни один из комиссаров Конфедерации не ответил, он поднялся на ноги.

"Тогда всего хорошего, господа." И вместе со Стэнтоном и Батлером он вышел из кабинета.

"Еще одна война и так скоро?" – простонал Ли.

"Навряд ли, генерал Ли." Улыбка Джуда Бенджамина стала шире. "Проиграв войну, Линкольн теперь дожен продемонстрировать столько жесткости, сколько он может. Его, так сказать, окончательное слово может оказаться ничем после восьмого числа следующего месяца. Если он победит на выборах, то ему не нужно будет больше выпендриваться перед избирателями. Вот и вся причина. А если он проиграет, то может дать согласие из-за страха, что демократы предложат нам большие уступки в дальнейшем."

Ли начал опять теребить свою бороду. Через несколько секунд он склонился перед креслом госсекретаря. "Если бы я был в шляпе, я бы обнажил ее перед вами, сэр. Я вижу еще раз, что в вопросах политических, я как малыш в лесу. Обман является важным элементом военного искусства, это так, но в ваших сферах он кажется не только необходимым, но и преобладающим."

"Вы держитесь прекрасно, генерал, учитывая ваши внутренние настройки на честность и порядочность," – заверил его Бенджамин. "Ведь предложение, которое федералы рассматривают, поступило от вас, в конце концов."

"Честность не всегда является недостатком политика," – добавил Александр Стивенс. "Иногда она даже становится привлекательной – без сомнения, в силу своей новизны."

Два ветерана политической арены развеселились. Бенджамин смеялся глухо, с его толстым животом, Стивенс ограничился несколькими тонкими, сухими смешками. Глаза вице-президент скользнули по Ли, который задумался, знает ли Стивенс о планах Джефферсона Дэвиса насчет него, и если знает, то, что он думает об этом. Стивенс вполне мог мечтать о президентстве для себя и воспринимать Ли как соперника.

Даже если и так, то виду он не подавал. Все, что он сказал, это было: "В связи с тем, что никакого дальнейшего прогресса в переговорах вероятнее всего не будет, по крайней мере не раньше, чем Соединенные Штаты проведут свои выборы, мы не можем также что-либо предлагать, пока эти результаты не станут известны. Итак, господа, я предлагаю отложить пока переговоры с федеральными комиссарами."

Джуд Бенджамин кивнул. Ли также был согласен с этим, заявив: "Вы совершенно правы. Кроме того, я совершенно не против, чтобы получить дополнительную передышку. После этой говорильни, общение со своей семьей было бы для меня чрезвычайно приятным. Прошу меня извинить, но семья для меня в данный момент превыше всего". На это никто не возражал.

***

Нейт Коделл торопился в лавку в Нэшвилле. Рэфорд Лайлс вышел на звон дверного звонка. «О, доброе утро, Нейт. Чем я могу быть полезен вам сегодня?»

"Тем, что продадите мне шляпу, клянусь Богом." Коделл провел руками по волосам и бороде. Уже мокрые, они стали еше влажнее. Дождь барабанил по крыше, дверям, окнам. "Я потерял свою последнюю в Диких Землях, и с тех пор как-то обходился без нее."

"Какую именно вам надо?" Лайлс показал на ряд шляп на крючках под потолком. "Соломенную? Или шелковую, как у городских?"

"Спасибо за предложение, мистер Лайлс. Мне нужно из простого черного войлока, такую же, как я потерял. Я вижу одну такую здесь, и если она мне подойдет, я не пожалею половину моей будущей годичной зарплаты для этого." Они беззлобно торговались некоторое время. Коделл в конечном итоге купил шляпу за тринадцать долларов в банкнотах. Банкноты Конфедерации еще котировались, несмотря на прекращение войны. Он знал, что мог купить шляпу за серебряный доллар с небольшим, но, как и большинство людей, он выкладывал звонкую монету только тогда, когда это было крайне необходимо. Он надвинул шляпу низко на голову, прежде чем снова выйти под дождь. "Подождите чуток," – сказал Лайлс. "Чуть не забыл, я же получил пару писем для вас." Он сунул руку под прилавок и передал Коделлу два конверта. Затем поднял голову и улыбнулся. "Это вот от Молли Бин из Ривингтона, ведь вы же ждали весточки от нее? От своей милашки."

"Она мне только друг, мистер Лайлс. Сколько раз мне говорить вам об этом?" Щеки Коделла покраснели. Его смущение было видно даже в тусклом свете магазина, где Лайлс подтрунивал над ним. Это только заставило его покраснеть еще больше. Чтобы дать себе момент оправиться, он взглянул на другой конверт. Тот был от Генри Плезанта, из Уилмингтона. Коделл усмехнулся, когда увидел имя инженера. Плезант и в самом деле стал востребован в Уилмингтоне на железной дороге, с зарплатой много превосходящей зарплату Коделла в качестве школьного учителя. Он вскрыл письмо и быстро прочитал его. Конечно же, у Генри все было в порядке: "Намереваюсь вскоре закончить с арендой жилплощади и купить себе приличный дом." Коделл не смог удержаться от укола зависти. Он жил в арендованной комнате на Джойнер-стрит, и у него не было никаких шансов на улучшение.

Плезант продолжал: "Я удивляюсь, как вы, каролинцы, вообще построили железную дорогу и умудрялись эксплуатировать ее при нехватке мужчин, подготовленных не только в механике, но и в отсутствии вообще какой-либо другой квалифицированной рабочей силы. Я написал нескольким шахтерам из Пенсильвании, часть из из которых я знал еще до войны, а другие служили в моем полку, призывая их приехать сюда. Я надеюсь, что они прибудут в ближайшее время, несмотря на то, что поездки между США и Конфедерацией остаются до сих пор неофициальными."

Коделл также надеялся на это. Как он и говорил Плезанту, южане нуждались в любом виде квалифицированных рабочих. Тем не менее, последняя фраза инженера задела его. Гордый в своей принадлежности к независимой нации, он продолжал сталкиваться с последствиями этой независимости, которые пока не коснулись его лично. Вскоре, в ближайшее время, ему будет нужен паспорт, если он захочет посетить штат Пенсильвания. В последний раз паспортом ему служила винтовка.

Он сунул письмо Плезанта обратно в конверт и положил его вместе с письмом Молли Бин в карман брюк. Лайлс снова ухмыльнулся. "Вы не собираетесь прочитать то, что вам будет более приятно? Письмо от любимой, я имею в виду."

"Ой, лучше бы вы заткнулись, мистер Лайлс," – Коделл сказал то, что заставило продавца смеяться еще больше. Плюнув, Коделл вышел на грязную улицу имени Вашингтона. Он пробежал квартал до Коллинз-стрит, чуть не упал, когда повернул направо, пробежал еще два квартала и свернул налево по Вирджиния-стрит, а затем прямо по улице Джойнер. Дом вдовы Биссетт был третий слева.

Муж Барбары Биссетт, Джексон, умер предыдущей зимой. Теперь она сдавала в аренду комнату, чтобы заработать хоть немного денег. Ее брат и его семья поделили с ней дом и участок без всяких споров, по-справедливости, но Коделлу было все равно – пусть даже если бы они жили там все вместе. Она была крупной и полной женщиной, склонной к истерике без какой-либо причины. Он бы сочувствовал ей, если бы думал, что она оплакивает Джексона, но она была такой же точно и раньше, еще до войны.

Наконец, в своей собственной комнате на втором этаже, он вынул оба письма из кармана. Дождевая вода расплылась по конверту Генри Плезанта, но бумага внутри осталась сухой. Хорошо, что что письмо Плезанта защитило письмо Молли от влажности. Ее рука была все уверенней, буквы были отчетливо круглыми – ведь это было пятое или шестое письмо, которое она отправляла, и с каждым разом ее почерк становился все более разборчивым.

Он открыл конверт и вытащил листок письма. "Дорогой Нейт," – прочитал он, – "я надеюсь, что с тобой все хорошо с тех пор, как я в последний раз писала. Пишу это из отеля Нехилтон, в котором я теперь обитаю. Ривингтон теперь не тот, что прежде. Как выяснилось, этот отель принадлежит Бенни Лангу, помнишь, того, в лесу, кого мы видели, когда были там. Он теперь не узнал меня, когда я была в той солдатской униформе". Коделл прищелкнул языком и сделал кислое лицо. Молли не говорила, почему она переехала в отель Бенни Ланга, но он мог представлять свои собственные мысленные картины. Да и черт с ними. Нахмурившись, он читал дальше: "Дом мечтательный," – через мгновение, он понял, что Молли имела в виду – замечательный. – "Бенни Ланг выполнил нам свет и даже газовые фонари. Тут можна жать ручку на стене и свет жгет наверху. Я спрашивала ему, как ты это делаешь, а он смеялся и говорил мне элекситр или что-то подобное. Как ни было, это лучший свет для ночного времени, прямо вспоминаю когда-то в Йорке рожденные дни. Еще более чудный, чем АК-47, если вы спросите меня."