Текст книги "Пожалуйста, не уходи (ЛП)"

Автор книги: Э. Сальвадор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 33 страниц)

34

Джозефина

Клялась, что никогда не стану смотреть бейсбол, но вот я здесь, в бар-гриле «Солти Римс», одна среди толпы студентов МПУ. Телевизоров тут с десяток, на каждом проигрывается разный спорт, но мое внимание приковано лишь к бейсболу.

Все, что было связано с Брайсоном, вызывало у меня отвращение, и бейсбол не исключение. Или так было до тех пор, пока один высокий парень с ослепительной улыбкой не сумел меня переубедить.

Все мое внимание приковано к Дэниелу, и Брайсон совсем забывается. Лишь единожды, когда камера выхватывает его фигуру, что происходит редко, я вспоминаю о нем, но и оператор понимает, что зрители заинтересованы в ком-то другом.

И этот другой – Дэниел Гарсия, в странной стойке и с исходящим от него мастерством.

«Странная» еще мягко сказано, но это единственное возможное слово, подходящие под описание того, как он встает на носок бутсы, подгибая правое колено. Смотрится почти нелепо, по крайней мере со стороны. Но сам Дэниел не выглядит скованным; он спокоен, невозмутим, уверен в себе и сексуален.

Я никогда не вникала в этот спорт, лишь терпела его ради Брайсона. После него бейсбол был последним, о чем я хотела думать, поэтому старалась держаться подальше.

Но сейчас все иначе. Смотреть на Дэниела, видеть его в форме, грешно обтягивающей тело, особенно мощные бедра, наблюдать, как он скользит к базе и тут же ловко вскакивает, самоуверенно кривясь в ухмылке, отряхивая штаны, будто это способно стереть въевшуюся оранжевую грязь, – все это действует на меня. Действует так, что я не могу объяснить, но, клянусь, ничего более заводящего и увлекательного в жизни не видела.

Я понимаю где-то половину статистики и только часть из того, что бормочут комментаторы, но абсолютно ясно понимаю одно: Дэниел чертовски талантлив. Я понимаю, почему в нем заинтересованы, почему восхваляют его, словно он уже играет в высшей лиге.

Я понимаю, правда понимаю.

И девушки, толпящиеся рядом со мной, чувствуют то же самое.

Стоило пойти домой после встречи, но игра началась именно тогда, когда я освободилась. Так что зашла в «Солти Римс», не желая пропустить ни секунды его нахождения на поле.

Сейчас конец восьмого иннинга. Мне давно пора уходить – счет 9:3 в их пользу, – но разговор девушек рядом удерживает меня на табуретке.

– Мы с Дэниелом в прошлый раз весело провели время. Конечно, он мне ответит, – хвастается брюнетка.

– Ага, я знаю, потому что я там была, – пьяно хихикает ее подружка-блондинка. – Но это произошло месяцы назад. Мы уже давно не общались.

– До сих пор не верится, что вы с Дэниелом... – их третья подруга замолкает. – Ну и каким он был?

Я не должна подслушивать и искоса подсматривать, но замечаю, как на экране телефона всплывает инстаграм Дэниела, как она открывает сообщения. Девушка стоит слишком близко, а яркость выкручена на максимум, так что я успеваю разобрать переписку и увидеть присланное ему откровенное фото.

Ответ заставляет меня резко отвернуться, и перед глазами все застилает пеленой. В животе скребет и с мучительной скоростью начинает тянуть.

– Я ему написала. Бренда, ты с нами? – обращается брюнетка к той самой блондинке.

– Он же даже не ответил. Откуда ты знаешь, что Дэниел не будет занят? – тянет блондинка.

– Просто знаю, – высокомерно отрезает та.

Мне все равно, с кем он спал. Все равно, скольких умудрялся трахать одновременно. Все равно. В конце концов, все уже кончено.

Его записка ничего не значила. Я была просто удобным вариантом; той, что оказалась ближе всех.

Когда переступаю порог дома, я замираю, не пройдя дальше прихожей. Воздух густо пропитан цветочным ароматом, будто меня окунули в флакон духов, но запах не искусственный, а живой, настоящий.

После бара я поехала на пляж, чтобы проветрить голову. Хотела перестать думать о Дэниеле, о тройничке, о том, что он вот-вот увидит сообщение и ответит.

Игра закончилась часа два назад. Сейчас всего шесть, и я не думала, что он приведет их сюда, по крайней мере не так скоро.

Дэниел говорил, что не станет водить девушек в дом, и все же привел; они в моем доме.

Я не могу пошевелиться. Хочу, но не могу.

Отступая на шаг, я застываю наполовину внутри, наполовину снаружи. Уходить не хочу, но и заходить тоже. Не хочу слышать их, но и сбегать не имею права, это же мой дом.

Собравшись с мыслями, я захожу внутрь и резко захлопываю дверь. С каждым движением шаги становятся все тяжелее, но каким-то образом я нахожу в себе силы идти вперед. Я жду неминуемых стонов или приглушенных вздохов, но ничего не слышу.

По крайней мере, он достаточно тактичен, чтобы вести себя тихо.

Я прикусываю щеку изнутри, ненавидя себя за то, что позволяю этому задевать меня. Какая, в сущности, разница, что он делает, какая разница, что он привел их сюда, какая разница, что я...

И все разом обрывается. Мысли, шаги, этот липкий вихрь эмоций замирают.

Взрыв желтого.

Кухня и гостиная утопают в желтых цветах, с редкими белыми вкраплениями. В последний раз я видела столько цветов, когда умерла мама, но эти совсем другие.

Подождите. Как они здесь оказались? Должно быть, это какая-то ошибка.

– Дэниел? – кричу я. Я знаю, что он дома: его машина припаркована снаружи. Ищу записку или открытку, ведь они всегда бывают; разве нет? – Дэниел! Ты видел это...

Голос затихает, когда я наконец замечаю конверт. На лицевой стороне написано: «С Днем святого Валентина». Я осторожно достаю открытку, и дыхание перехватывает.

На обложке изображен улыбающийся кусочек тоста и подпись: «Я Замешиваю Чтобы Ты Знала...»¹⁸⁵

А внутри два тоста, держащиеся за руки. Один, похоже, с клубничным джемом, другой с виноградным, и подпись: «Ты лучший тост на свете!» Внизу он приписал: «Я рад, что ты осталась жива, Джоз!»

Это так по-детски, но я и сама размазня, потому что улыбаюсь так широко, что начинают болеть щеки. Не знаю, сколько времени просто стою и смотрю на открытку, которую он явно сделал для меня.

Он сделал это для меня. Он подарил мне цветы. Целую уйму цветов. Это безумие? Погоди...

Зачем он купил столько цветов? Чего добивается? Что-то натворил? Мне всегда что-то дарили, чтобы загладить вину. Мама и Брайсон... ну, Брайсон точно; мама же предпочитала делать вид, что ничего не произошло.

– Дэниел?! – кричу снова и взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Девушек здесь точно нет. И все же я стучу в его дверь, но ответа нет. – Дэниел, клянусь, если ты не откроешь, я войду сама!

Тишина.

– Ладно, я захожу! – с нарочитой театральностью я поворачиваю ручку, давая время прикрыться, если он голый или вроде того, и через пару секунд открываю дверь.

Никаких признаков, что здесь был кто-то, кроме него. Комната выглядит обжитой, как ни одна другая в доме. Его вещи заполонили каждый угол – виниловые пластинки, кассеты, компакт-диски в одном углу и всякая прочая всячина, разбросанная повсюду.

Я спохватываюсь, понимая, что веду себя как любопытная соседка, и нужно его найти. Заглядываю в ванную, пусто. Потом обхожу все остальные комнаты, кроме маминого кабинета, и снова никого. Он бы туда не пошел: я запретила, и он обещал не заходить. И все же я приоткрываю дверь на секунду, тоже пусто.

Я возвращаюсь в гостиную и уже собираюсь набрать его номер, но замираю, заметив краем глаза движение за окном. Быстро направляюсь туда, а потом замедляю шаг, услышав его тихое всхлипывание.

– Дэниел?

Он сидит на траве, поджав ноги, обхватив их руками и прижав лоб к коленям.

– О, – он резко выпрямляется, отворачивается и торопливо проводит рукавом худи по лицу. – Привет, Джози.

– Привет, – осторожно говорю я, останавливаясь позади. – Ты в порядке?

– Ага, – голос охриплый, но он тут же прочищает горло и кивает. – Да, все нормально. Просто вышел подышать. Ветер поднялся, что-то попало в глаз. Уверен, это песок, – объясняет он, снова вытирая лицо и так ни разу не взглянув на меня. – Да, точно песок. Тебе, наверное, лучше здесь не стоять; вдруг тоже что-нибудь в глаз залетит.

– Я рискну, – я опускаюсь рядом с ним на траву, но взгляд все равно отвожу.

– Уверена? Ветер сегодня никого не щадит, – он трет глаза и снова шмыгает носом. – Поверь, ничего хуже, чем попавший в глаза песок, нет. Выковыривать его та еще морока.

– Даже не сомневаюсь, особенно если он еще и в волосы попадет.

– Ну вот. Так что лучше иди внутрь. Не хотелось бы, чтобы и ты мучилась.

– Если попадет в волосы, ты поможешь его вычесать.

Дэниел замирает, и я слышу, как он сглатывает.

– Спасибо за цветы, – я пытаюсь сдержать улыбку, но губы все равно предательски растягиваются, и спрятать, как они меня порадовали, уже невозможно.

Он вздрагивает и напрягается. Подавляет смешок, проводя пальцами по волосам.

– Я ошибся, – уголки моих губ опускаются, ох... – Я не хотел заказывать настолько много. То есть хотел именно эти цветы, но не по два десятка каждого. Надеюсь, у тебя нет аллергии; я даже не подумал спросить. Извини.

– Все в порядке, – я снова улыбаюсь. Ну почему я такая? – Подожди, то есть хочешь сказать, что тебя, наверное, огрели на бешеную сумму, а ты даже не попробовал возразить или уточнить? Просто принял как данность? – кто вообще так делает?

– Я купил их для тебя. Цена не имела значения. Я решил, что они того стоят, – он замолкает, и на этот раз я чувствую его взгляд. – Надеюсь на это. Они того стоили?

Я поднимаю на Дэниела глаза, и пальцы так и тянутся коснуться его, обнять, спросить, что случилось и с кем нужно драться, потому что глаза у него красные и припухшие от непролитых слез. Кончик носа покраснел, а руки дрожат.

Как бы ни хотелось это сделать, я сдерживаюсь, поскольку не хочу давить или смущать его. Поэтому я цепляюсь за вопрос.

Я киваю, не пытаясь скрыть улыбку.

– Да, стоили. Мне никогда раньше ничего не дарили просто так. Жаль, что я тебе ничего не подарила.

Он растягивает губы в улыбке, взгляд на миг скользит ко мне, но тут же брови сходятся, будто он осознал мои слова.

– Я сделал это не потому, что ждал от чего-то взамен. Я сделал это потому, что захотел. Сегодня День святого Валентина, и ну, что тут скажешь, я обожаю хорошие праздники.

– Ты и всем остальным случайно по два десятка цветов заказал?

– Только своей тостнице.

Сердце екает.

– Погоди, хочешь сказать, Брайсон никогда не... – он хмурится, видя, как я качаю головой. – Гребаный кусок дерьма.

– Знаю. Мои стандарты были низкими, – смущенно признаюсь я, хотя Дэниел и так знает. – Я была глупа и...

– Ты не была глупой.

– Поверь, была. Он обращался со мной как с дерьмом, а я все терпела, – я пожимаю плечами. – Глупо.

– Тогда и я был глупым. Бывшая не обращалась со мной как с дерьмом, но вела себя по-свински, – он морщится.

– Смотри-ка, сближаемся на почве дерьмовых бывших, – я толкаю его плечом.

– Бывших, которые... – он обрывается, взгляд ускользает в сторону, пальцы барабанят по бедру. – Останутся бывшими, да?

– Ты же не хочешь вернуть Аманду? – сама не понимаю, зачем спрашиваю; и так ясно, что нет.

– Черта с два, – он отвечает, не моргнув, и тут же морщится. – Слишком жестко?

– Нет. Мне кажется, даже мягко сказано. К черту Аманду. К черту Брайсона. К черту обоих.

– Ага, к черту их, – он кивает, на губах мелькает усмешка. – Значит, я могу быть уверен, что ты не собираешься возвращаться к Брайсону?

– Нет. Я заблокировала его номер и во всех соцсетях, – признаюсь я.

Его брови приподнимаются, и на миг Дэниел выглядит искренне обрадованным этой новости.

– Правда?

– Ага, он слишком старается. Никогда не думала, что чрезмерное внимание может вызывать отвращение, но теперь знаю.

Дэниел сжимает губы, пытаясь сдержать смех, но тот все равно прорывается.

– Я так тобой горжусь. Стоит последовать твоему примеру, – он достает из кармана телефон, открывает ее контакт и блокирует номер, а потом быстро проходит по соцсетям и делает то же самое.

Ого.

– Я думала, ты здесь не один, – признаюсь я и тут же сжимаюсь от стыда. Может, не стоило заводить об этом речь.

Он смотрит озадаченно.

– А с кем бы я был?

Я верчу кольцо на пальце.

– Я была в «Солти Римс» и услышала разговор о... – зачем я это говорю? Но все же быстро пересказываю, что подслушала, и тут же заливаюсь краской, поскольку теперь-то он понимает, что я слушала слишком внимательно.

Секс меня не смущает. У меня с ним нет проблем, но обсуждать его с парнем, о котором мечтаю и которому мысленно отдаюсь, это странно.

– Я говорил, что не буду никого приводить, и именно это имел в виду. Да и настроения не было. Даже если бы было, они не те, кого... Просто не хотелось.

Я убираю волосы за ухо.

– Хочешь поговорить об этом?

– О сексе?

– Нет, но если хочешь, можем. Я про песок в твоих глазах.

Веселье мгновенно сходит с его лица.

– Не очень. Это был просто песок.

Глубоко вздохнув, я вытираю ладони о бедра и поднимаюсь.

– Вставай, – требую я. – Немедленно.

Дэниел послушно подчиняется, лишь смотрит на меня недоуменно.

– Что мы делаем? – солнце садится за его спиной, золотым ореолом вычерчивая силуэт.

– Ты, как и я, не любишь говорить о себе, но пусть я не психолог, я рядом.

– Все в порядке. Я в порядке. Честно, – он улыбается.

Я качаю головой, нервно сжимая кулаки по бокам.

– Всю свою жизнь я была на домашнем обучении, и, думаю, поэтому такая необщительная и не умею заводить друзей. А мама говорила, что друзья будут мешать сосредоточиться на плавании. Снимай худи.

Он смотрит на меня в изумлении, тихо и неверяще выдыхая:

– Что?

– Я рассказала немного о себе; теперь твоя очередь. Ты мне что-то даешь, я отвечаю тем же. Я не буду перебивать или задавать лишних вопросов. Договорились? – сердце бешено колотится, ладони липкие от пота. В голове звенит тревожная сирена, предупреждающая не делиться лишним, но я хочу помочь и ему открыться.

Неуверенно Дэниел стягивает худи и бросает его на траву.

– Ладно, договорились.

35

Дэниел

– Я не считаю тебя необщительной.

– Ты встретил меня в худший период жизни, поэтому не думаю, что твое суждение обо мне может быть объективным, – она скрещивает руки на груди, словно замыкаясь в себе. – Но я закончила делиться; теперь твоя очередь.

Меня выбивает из колеи то, что Джозефина рассказала о себе без уговоров и вытягивания хотя бы крупицы жизни. Но тревога поднимается вовсе не из-за этого, нарастая с такой силой, какой я не чувствовал уже очень давно.

Я не люблю говорить о себе, особенно об Эдриане. Не потому, что не хочу вспоминать брата и все хорошее, что он успел сделать за свою короткую жизнь, а потому, что чувствую себя, как выжатый лимон. Меня выбивает это из колеи, и потом днями приходится собирать себя заново.

Именно поэтому тогда ушел из дома; я задыхался и был в шаге от панической атаки.

День открытия всегда так на меня действует. Но потом отпускает. Поэтому я предпочитаю оставаться в одиночестве, чтобы никому не приходилось обо мне заботиться.

Возможно, стоило и сегодня уйти куда-то еще, потому что я вижу на лице Джози тревогу. Я не хочу взваливать на нее груз своих проблем; у нее их и без меня хватает. Не хочу становиться причиной того, что ее жизнь усложнится.

Я не ее проблема.

Я делаю глубокий вдох, перебирая в голове темы, о которых можно сказать вслух, не касаясь своего удушья... Прокашливаюсь.

– Лево и право – я вечно путаю эти слова по-испански. Derecha⁸⁶ и izquierda⁸⁷. Какое из них какое? И не заставляй меня начинать с шестидесяти и семидесяти. Sesenta⁸⁸ и setenta⁸⁹? Ну кто это придумал и зачем делать их такими похожими? Я прав? – нарочито игриво говорю я, надеясь, что не выдам больше необходимого. – Теперь твоя очередь...

– Дэниел, – безразлично произносит она. – Пусть прекрасно понимаю, о чем ты, поскольку и меня раньше сбивали с толку, я имела в виду не это.

– Знаю, прости. Просто мне особо нечего рассказать.

Она поднимает бровь.

– Что? – спрашиваю я.

– Я тоже так раньше говорила.

О...

На мгновение воцаряется тишина. Крики чаек и шум океана вдали заполняют пространство между нами.

Она не произносит ни слова. Просто смотрит на меня спокойно, терпеливо, словно у нее есть все время в мире. В ее позе и взгляде читается: не торопись; я рядом, я с тобой.

Я запрокидываю голову, раздумывая, что делать. Часть меня хочет отступить, но другая так устала. Я не могу натягивать улыбку или делать вид, что все под контролем, потому что это не так.

– Детство было тяжелым. Мои родители работали в полях, собирая фрукты и овощи. Зарабатывали копейки; хватало только на еду и оплату самого необходимого. У нас не было отпусков. Не было новой одежды к первому сентября; всегда все поношенное. На Рождество подарки почти не дарили. На дни рождения мама пекла нам торты. Ты понимаешь. Потом они скопили достаточно, чтобы открыть свой бизнес, пекарню. Им не хватало хлеба, к которому привыкли в Мексике, и если купить его было невозможно, они решили печь сами. У отца был опыт работы в пекарне еще там, в Мексике. Так как это была единственная пекарня в районе, где жили в основном латиносы, дело пошло. Сейчас у них все отлично; открыли еще несколько филиалов, купили фургоны для развоза хлеба по округе. Даже есть фудтрак для таких мероприятий, как сегодняшний костер.

Брови Джози чуть приподнимаются, во взгляде читается удивление вперемешку с одобрением. Она стягивает с плеч темно-зеленую рубашку на пуговицах, расправляет закатанные рукава и снимает ее. Бросает рядом с моим худи.

Поправляет лямку топа на плече, плотно сжав губы в раздумьях.

– Моя мама иммигрировала одна. Не то чтобы она этого хотела, но семья ее не поддержала и решила остаться Мексике, продолжив едва сводить концы с концами. Когда она оказалась здесь, единственное место, где можно было работать несовершеннолетней, были поля. А однажды ночью она пробралась в бассейн при старшей школе. Тренер по плаванию застал ее, но вместо того, чтобы вызвать полицию, велел плыть еще. В общем, как любила повторять мама, тренер пожалел ее, стал спонсором, и дальше ты сам знаешь.

Знаю, многое выяснил, когда собирал информацию о Джози. Не назвал бы это сталкингом – в конце концов, все было в открытом доступе. Клаудия была невероятно талантливой пловчихой. В плавании я понимаю мало, но олимпийские золотые медали отличу, а у нее их много, и это не считая остальных наград.

Поднимая руку над головой, я хватаюсь за ворот футболки с длинным рукавом и стягиваю ее через голову, бросая поверх остальной одежды.

Ее взгляд скользит по черной облегающей ткани «Драй-ФИТ⁹⁰», прежде чем встретиться с моим.

– Нравится, Джози? – нагло спрашиваю я.

Она закатывает глаза, но я успеваю заметить легкий румянец на ее щеках.

– Не уходи от темы. Твоя очередь.

Я и не уходил, но в то же время да, уходил. Мне нравится, что она меня разглядывает, и в то же время нет. Все же продолжаю делиться с ней своими чувствами, и по какой-то неведомой мне причине тревога ослабевает.

– Отец хотел, чтобы мы с Эдрианом играли в футбол. Постоянно усаживал смотреть матчи, учил нас, из последних сил собирал деньги, чтобы записать в команду. Нам это в целом нравилось: мы играли и в средней, и в старшей школе, но сердцем отдали себя бейсболу. Ты бы видела его лицо, когда мы сказали, что хотим заниматься им, а не футболом. Словно признались, что стали фанатами «Америки». Он, кстати, болеет за «Чивас», – добавляю я, заметив ее недоумение. – Они соперничают в Лиге, это высший дивизион мексиканского футбола. Ты не следишь, правильно?

Она качает головой.

– Ни за этим, ни за чем другим. Но сегодня посмотрела кое-что действительно крутое. С битой. И с бейсболистом ростом где-то сто девяносто сантиметров.

Губы сами растягиваются в улыбке. В ней нет ничего наигранного.

– Ты смотрела, как я играю?

– Смотрела, – она перекатывается с пятки на носок. – Ты вроде бы неплох.

Я фыркаю, оскорбленный.

– Вроде бы неплох? Джозефина, ты вообще за какой игрой следила? Это не то слово, которым стоило бы описать мою сегодняшнюю – или какую бы то ни было еще – игру.

Ее губы складываются в тонкую линию, но дрожат, и щека подергивается.

– Не заставляй меня это говорить. Ты и так слишком самодоволен. Если продолжать тебя возносить, возомнишь о себе слишком много, и именно мне придется иметь дело с твоим завышенным самомнением

Впервые за весь день я чувствую легкость. И искренне улыбаюсь.

– Я-то заставляю?

– Заткнись, – бурчит она, хмурясь так, будто эти слова стоили ей усилий.

Моя ворчливая девочка.

– Сколько ты посмотрела?

– Пропустила только первые пять–десять минут, – она снимает заколку-ракушку, и длинные волнистые пряди, собранные ею, падают на плечи. – Я сняла одну вещь, – добавляет она, словно слыша мой невысказанный вопрос.

– Я думал, речь только об одежде? – все равно спрашиваю я.

Джозефина пожимает плечами, и на ее губах на миг вспыхивает хитрая улыбка, прежде чем они снова сжимаются в тонкую линию.

– Я не соврала, сказав, что почти не смотрю телевизор. Мама не разрешала. Считала, что это пустая трата времени, и я должна сосредоточиться на плавании. Вместо этого ставила записи моих выступлений и соревнований других пловцов, заставляла часами их разбирать. Так что, видимо, я просто привыкла обходиться без телевизора. Я никогда даже пульт в руках не держала.

Отец временами вел себя так же с футболом, потом с бейсболом, но мама все-таки заставляла его позволять смотреть и другое. Я благодарен за это, потому что иногда чувствовал, как начинаю выгорать. Интересно, Джози тоже выгорела? Поэтому бросила плавание? Хочу спросить, но мы же договорились не задавать вопросов. И я вижу, что ей это далось нелегко. Сейчас она словно меньше похожа на себя, больше на ту девушку, что стояла передо мной семь недель назад.

Быстро, думай.

– Знаешь, теперь придется это исправить.

Она смотрит с недоумением.

– Исправить что?

– То, что ты не смотришь телевизор. Уверен, ты никогда не видела ни одного фильма из серии «Пункт назначения»? – в качестве ответа она отрицательно качает головой. – Ты была лишена привилегии стать травмированной, как все мы. Это нужно срочно исправить. Сцена с бревном⁹¹ сведет тебя с ума.

– Сцена с бревном? – в ее голосе уже сквозит любопытство.

– Да, она сумасшедшая и до ужаса травмирующая. Еще есть сцена на мосту и... ладно, я замолчу. Не хочу спойлерить. В общем, вечером у тебя не должно быть никаких планов, а если есть, отмени.

Она в изумлении приподнимает бровь.

– Будут еще требования?

– Пока нет, но если что-то придумаю, сразу сообщу, – отвечаю я с невозмутимым видом. – Значит, так: ты, я и диван. Это свидание.

Я слышу, как у нее перехватывает дыхание, замечаю, как резким вздохом вздымается грудь, прежде чем опуститься.

– Мы живем вместе. Не обязательно называть это свиданием.

– Сегодня День святого Валентина. Проведи со мной время, Джоз, – игриво добавляю я.

Я бы предпочел, чтобы все было по-настоящему. Хочу, чтобы все было по-настоящему. Хочу и нуждаюсь в ней, но... я слишком сломлен. Поэтому притворство, наверное, единственный способ, каким я смогу ее удержать.

– А в свидание входят еда и напитки? – так же игриво спрашивает она. Хотя клянусь, в словах есть что-то еще, какой-то подтекст, но уверен, что просто накручиваю себя. – Вообще, наверное, за них должна платить я. В конце концов, ты достал...

– Джозефина, нет. Как моя спутница, ты обязана только улыбаться и позволять тебя баловать. Ты не заплатишь ни копейки. Так что спорить бесполезно. Это мое второе требование. А третье, продолжай называть меня сексуальным.

Джози прикусывает губу, словно едва сдерживая улыбку.

– Знаешь, ты очень напористый и вовсе не такой скромный, как о тебе говорят.

– Как это «говорят»? Что ты имеешь в виду? – я наклоняю голову, с подозрением глядя на нее. Щеки у Джози пылают, взгляд отводится в сторону.

– Ты должен что-то снять.

– Джозефина, – я делаю шаг вперед, становясь так близко, что могу схватить ее. – Откуда ты это знаешь? А?

– Я не стану отвечать на этот вопрос. Ты и так знаешь ответ.

– Скажи.

– Снимай что-нибудь.

– Не сниму, пока не скажешь.

Она тихо стонет, и взгляд сталкивается с моим.

– Я искала о тебе информацию. Доволен?

Я усмехаюсь, стараясь держать лицо, хотя внутри будто взрываются фейерверки втрое ярче обычного.

– Расскажи подробнее. Что еще выяснила?

– Снимай что-нибудь. Я закончила этот разговор. Ты, я, диван. Сегодня свидание, ясно? Давай двигаться дальше.

Я не спорю и сбрасываю кроссовки, пихая их в кучу вещей. Слишком самодовольно улыбаюсь, но улыбка тут же сходит с лица, поскольку знаю, что настала моя очередь делиться. Всегда легче, когда речь не обо мне.

Я отворачиваюсь от пронзительного взгляда, ненавидя то, что она наверняка читает мои мысли и чувства. Жаль, что я не такой, каким кажусь. Внутри все иначе. В голове темнота, я едва держусь на поверхности, а вода мутная, вязкая. И тучи над головой только сгущают мрак.

Она все смотрит на меня с тем же бесконечным терпением. Я заметил, что обычно его немного. Но для меня в ее глазах целый океан терпения. Я его не заслуживаю.

Что сказать? Что сказать? Что сказать?

Лучше бы это был я, а не Эдриан. Если бы можно было, я бы без колебаний поменялся с ним местами.

Я сжимаю челюсть, глотаю эти слова и выдавливаю другие:

– Когда я был в восьмом классе, а Эдриан в седьмом, папа разрешил нам прогулять школу. Не сказал зачем, только велел собрать сумки, поскольку мы уезжали на выходные. Мы не задавали вопросов и сделали, как он сказал, – в горле встает ком, пока память прокручивает картинки из воспоминаниц. – Четыре часа на машине, и мы уже в Монтерее, потому что у МПУ был День открытия, – переносица горит. – Папа достал билеты на всю серию игр. Хотел, чтобы мы увидели свое будущее. Мы с Эдрианом были в полном восторге, поскольку это первая поездка вдали от дома. Впервые смотрели бейсбол не по телевизору. Впервые видели, как играет команда нашей мечты, – в горле встает ком. – И впервые, когда у папы с мамой нашлись деньги свозить нас куда-то, не думая о счетах. Мы понимали, что нельзя принимать это как должное, – я тяжело выдыхаю и сухо усмехаюсь. – В тот день мы с Эдрианом поклялись друг другу, что однажды будем... – зубы стучат, грудь сжата так крепко, что я едва могу вдохнуть. – Однажды будем здесь, играть вместе. А теперь мы... – я задыхаюсь, но прочищаю пересохшее горло. – Не вместе, – я сглатываю ком в горле и заканчиваю: – Дни открытия для меня странное время.

Теплая рука Джози обхватывает мое запястье. Она мягко сжимает его и отпускает. Не говорит, что ей жаль и не заглушает тишину ничего не значащими словами. Вместо этого развязывает шнурки кроссовок, снимает их и ставит рядом с моими.

– У нас с мамой не было хороших отношений. Не уверена, можно ли это вообще назвать отношениями, потому что она относилась ко мне не как к дочери, а как к... – ее голос дрожит, Джози ненадолго отводит взгляд, потом снова встречается с моим. – К соседке по квартире. Я даже не знаю, по какой ее версии скучать или вообще по чему именно скучаю, поскольку я на самом деле ее не знала.

Мне хочется это обсудить и обнять ее, потому что Джози выглядит и звучит сломленной. В ее голосе прячется вина, а черты лица темнеют.

– Не задавай вопросов, пожалуйста, – говорит она спустя секунду, словно слыша мои мысли.

Я стягиваю майку и бросаю ее в кучу.

И полностью уверен, что ее взгляд скользит по моей голой груди. Я позволяю смотреть, обдумывая, что сказать.

– У меня с отцом не самые хорошие отношения. В лучшем случае они пустые. В худшем – их просто нет.

Она берется за подол топа и снимает его. Остается в кремовом бра. Я сглатываю, глядя, как ее грудь плавно колышется, когда Джози бросает топ на кучу одежды.

– Я толком не знаю, что делать со своей жизнью, – признается она. – Я плавала, потому что этого хотела мама. Мне нравилось, правда нравилось, но после ее смерти пыталась продолжать и не смогла. Я выгорела. А теперь просто существую.

Мне так хочется ее обнять. Так хочется что-то сказать, но я знаю, что сейчас она не хочет этого слышать.

Зацепив пальцами пояс шорт, я стаскиваю их и пихаю к остальному.

– Я не открыл письмо с ссылкой на драфт. Оно лежит в почте непрочитанным, и не уверен, что когда-нибудь его открою.

Брови Джози дергаются, губы приоткрываются. Она расстегивает пуговицу на джинсовых шортах и стягивает их, позволяя упасть к ногам, прежде чем добавить к общей куче.

Оглушительная пауза растягивается между нами. Незаданные вопросы висят в воздухе. Слишком громкие, но никто из нас не решается их озвучить. Так много нужно сказать, так много признать, так много вынести на свет, но мы оба упорно молчим.

Несмотря на напряженную тишину, мы продолжает хранить молчание. Почти обнаженные: я в одних трусах и носках, она в бра и стрингах – я не уверен, что готов взглянуть – и носках.

Стоит задать вопросы, которые с бешеной скоростью кружат в голове, но я этого не делаю. Вместо этого сокращаю расстояние между нами, пусть и не должен. Пальцы дрожат, но я оставляю их прижатыми к бедрам.

Джози запрокидывает голову, и практически зашедшее за горизонт солнце обрамляет своим светом ее лицо. Она выглядит как богиня.

– Не должна, но все не могу понять, почему ты до сих пор меня не поцеловал.

Челюсть сжимается, и я сбрасываю носки. Никаких вопросов.

– Не должен, но мне до безумия хочется к тебе прикоснуться.

Ее зрачки расширяются, дыхание сбивается, пока Джози тоже снимает носки.

– Я не стану тебя останавливать.