Текст книги "На границе Великого леса. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 47 страниц)

Глава 4

Вертолет с его сиятельством и свитой приземлился прямо на полосу отчуждения. Пафосно так приземлился, вальяжно, как и надлежит цельному графу. Вывалилось оттуда человек пятнадцать, из которых пятеро оказались магами пустоцветами, еще двое – сильными природниками, а остальные – тяжелой пехотой. Сам граф нескромно сиял набором амулетов, отчего в магическом диапазоне переливался, как новогодняя елка. Поздороваться со мной никто не соизволил, да и вообще, смотрели как на говно.

– Веди, снага, – бросил один из магов.

– В Хтонь идет только его сиятельство, – негромко сказал я. – Остальные ждут здесь. Если есть несогласие с моим решением, то хотел бы напомнить, что денег я за это не беру, а согласился помочь только по доброте душевной. И на своих условиях. Было такое, ваше сиятельство?

– Да ты у нас наглец, – весело оскалился маг, и меня от макушки до пят пронзила резкая боль, выворачивающая наизнанку внутренности. Электрический ток скрутил мышцы и перекрыл дыхание. От него у меня помутилось в глазах так, что я очнулся на земле.

– Ну что теперь скажешь? – участливо спросил маг.

– Подержите мое пиво! – ответил я, схватил его за плечо, а потом врезал кулаком в живот. Хорошо так врезал, у него аж ботинки оторвались от земли. Маг сложился пополам, задрыгал ногами, вдохнул с хрипом, а потом зашелся в натужном кашле, переходящем во рвоту.

– Следующим ударом я тебя убью, – будничным тоном ответил я. – Достали уже эти говнюки‑пустоцветы. Рисовщики поганые. Колдун на полшишки, а туда же, током бьется! Ну что, болезный? Схлестнемся раз на раз? Или зассал?

Через секунду на меня смотрели стволы коротких автоматов, а руки магов налились колдовским светом. Они уже готовы бить на поражение, но ждали команды. Тот, что меня ударил, сидел на корточках. Его мучительно рвало.

– На чем это он? – лениво спросил граф, который смотрел на меня, как на забавную зверушку в зоопарке.

– На зельях каких‑то, ваше сиятельство, – ответил один из слуг. – По нашим данным, этот снага – умелый алхимик‑самоучка.

– Ну и что ты дальше будешь делать? – с любопытством спросил граф, поведя рукой вокруг. – Одно мое слово, и ты труп.

– А вы что потом будете делать? – поинтересовался я. – Ну, допустим, поджарите меня здесь, зайдете сами в Хтонь и там все до одного подохнете. Вы же ведете себя, как на параде. Вам без меня из лесу не выйти.

– Хорошо, мы пойдем вдвоем, – сказал граф после раздумья. – Я не чувствую обмана с его стороны.

– Если что, мы его жену в оборот возьмем, – угодливо заявил один из пустоцветов.

– Еще разок подержите мое пиво! – только и смог выдавить из себя я, взял пустоцвета за грудки и отправил его прямо башкой в вертолет. – Еще кто‑нибудь желает о моей жене высказаться? – обвел я целящихся в меня людей свирепым взглядом. – Или мне вас всех зверям скормить? Так я могу.

– Хм… – граф рассматривал перстень на пальце, сияющий ровным опаловым светом. – Ну ты смотри, а ведь он не врет! Не трогать его! Он мне пока нужен! Да чего же ты такого наглотался, паренек, раз такой отважный? Контракт подписать не хочешь?

– Нет, – ответил я и надел на себя ремень здоровенных саней, предназначенных для тела молодого графа. – Пойдемте, ваше сиятельство. Тут неблизко.

Путь к сердцу Хтони и впрямь непрост. Я иду в высоких сапогах, под которыми надето два толстых носка. Их сиятельство вышел в лес в пижонских демисезонных ботиночках, отчего и страдал всю дорогу. Он и воды набрал по щиколотку, и в грязь залез так, что на каждой ноге нес по килограмму чудесного, жирного, как масло воронежского чернозема. Но, надо сказать, граф оказался мужиком. Только сопел упрямо и шел вперед, не отставая ни на шаг. Для него, носителя голубой крови, показать слабость такому отбросу, как я, совершенно немыслимо. Он скорее себе пулю в лоб пустит. Ну, или фосфорными спичками отравится. Не знаю, как там у благородных принято суицид совершать.

– Теплеет, – неверяще прошептал он, разглядывая прозрачные петли Лунной лианы, которая совсем уже прижилась у нас в Хтони. Они лениво ползли по стволам деревьев, когда солнышко начинало палить слишком сильно. Лунная лиана обожает тень. Здесь уже не март, а конец апреля, и буйная зелень на глазах разворачивает листья, превращая прозрачный зимний лес в густую, непроходимую чащу. Под гигантским лопухом обосновалась целая колония мухоловок. Они клацнули зубами, но пролетавшая мимо полуметровая стрекоза сделала изящный пируэт и уклонилась от смертельной встречи. К несчастью, она пролетела слишком близко к стволу дерева, и из дупла стремительно вылетело черное щупальце, схватило насекомое и утащило внутрь. Раздался аппетитный хруст, и дупло, как ни в чем не бывало, снова погрузилось в тишину засады. Я уже видел такое. Это плотоядный ясень. Обычно он охотится на белок, но и другой дичью не брезгует.

– Вот дерьмо, – граф с отвращением смотрел на очередную мухоловку, которая поймала‑таки мышь и заглотила ее в пару движений. – Какое мерзкое место!

– Не хуже некоторых вотчин, – сказал я. – Тут хотя бы все честно. Или ты, или тебя. И никакой эксплуатации человека человеком.

– Да что ты понимаешь, нелюдь, – презрительно бросил граф. – Долго еще?

– Пришли, – показал я на поляну, где лишь кое‑где оставались кости, оружие и обрывки одежды.

– Где лежал мой сын? – с каменным лицом спросил граф.

– Здесь, – подвел я его к ничем непримечательному уголку поляны. – Вот пуговица с гербом. А вот еще одна.

– Ничего не осталось, – Христофор Аркадьевич опустился на колени и замер. – Совсем ничего. Мальчик мой! Они убили тебя. Они ответят за это.

– Замолчите! – резко оборвал я его. – Великий лес все слышит. Он покарает за злые мысли. Даже думать о таком нельзя. Очистите разум, ваше сиятельство. Вы маг, вы умеете это делать. Иначе вам не выйти отсюда.

– Да, конечно, – рассеянно ответил он, и остался стоять на коленях. Просто несчастный мужик, потерявший единственного сына. По толстым щекам катятся слезы, и он абсолютно их не стесняется. Он совершенно раздавлен. Наверное, до самой последней секунды на что‑то надеялся. А вот теперь, когда взял в руки серебряную флягу, пробитую насквозь чудовищными зубами, граф все осознал. Он смотрел на нее не отрываясь, а потом начал ползать по поляне, собирая пуговицы и клочки ткани. Тут ведь даже костей не осталось.

Наконец, граф Матюшкин встал, сложил свои находки в пластиковый мешок, а потом повел вокруг себя рукой, словно очертив круг. Поляна вспыхнула яркими магическими огоньками, и граф, не двигаясь с места, вглядывался во что‑то, недоступное мне. На его лице сначала появилось легкое удивление, потом интерес, а потом злорадная, предвкушающая улыбка. Он взмахнул рукой еще раз, и магия рассеялась. Он повернулся и скомандовал.

– Уходим. Я здесь закончил, снага.

Мы добрались назад без приключений. Граф, не глядя на меня, бросил слугам:

– Заплатите ему, – и полез в вертолет, где его, видимо, ждали сухие штиблеты и непочатый вискарь.

Я повернулся и пошел к дому, но один из магов меня догнал и попытался сунуть несколько монет по сто денег. Я отодвинул его руку и спокойно ответил.

– Я же сказал, что делаю это бесплатно.

– Ты сегодня совершил серьезную ошибку, нелюдь, – сказал мне маг, убирая монеты. – Ты еще пожалеешь об этом.

– Зато ты ее пока не совершил, – возразил я ему, оскалив клыки. – И поэтому еще стоишь на ногах, а не отдыхаешь на больничке. Ну, чего вылупился, пустоцвет? Ударь меня! А я встану и разорву тебя за ноги, как кошку.

– Больной ублюдок, – невольно отшатнулся маг. – Тебе лечиться надо, снага. У тебя от зелий с башкой конкретные проблемы. Как ты еще жив, такой борзый?

– Сам себе иногда удивляюсь, – повернулся я и пошел к дому.

Хороший понт дороже денег. Зелье «Медвежья сила» давно уже закончило свое действие. Я достал телефон и набрал номер жены.

– Любовь моя, закажи столик. Мы сегодня идем в ресторан. Повод? Я снова жив, и я тебя люблю. Разве этого недостаточно?

* * *

Как хорошо, когда в твоей жизни нет ни магов, ни чиновников, ни жандармов. Есть только любящая женщина рядом и дружные соседи, с которыми прошел Крым и Рым. Да, почти все из них – это сильно пьющая, вороватая публика, которая без «в рот» и «нах» двух слов связать не может. Только никого из них я не променяю на целый философский пароход. Потому что философов на этом свете до хрена, а хорошие соседи – редкость величайшая.

А еще, оказывается, в этом мире есть субботник. Не коммунистический, но почти. Прошлый я не застал, потому как провалился сюда в мае, зато теперь наблюдаю происходящее в полнейшем удивлении. Никто никого не гонит, но народу на улицах просто тьма. Каждый торговец приводит в порядок улицу около своего магазина, а жители очищают дворы и окружающие территории от накопившегося за зиму мусора. Все одеты в спортивное, благо на улице градусов десять‑двенадцать, и снег уже давно сошел. Отдельная бригада расставила во дворе мангалы и столики для горячительного, но до окончания уборки никому ничего не дают, а потому стараются все, включая детей, для которых это какая‑то новая игра. Даже Зигфрид и Джессика не сачкуют, что поразило меня до глубины души.

Мы с Кариной вышли на улицу вместе со всеми, получили грабли и вычесали траву от мусора и прошлогодних листьев. Цветы пока не сажают, рано, но клумбы убрали тоже. Странно, но здесь уклониться от субботника считается делом постыдным. Примерно, как прилюдно взять в долг, а потом не отдать. Моя жена в облегающем костюмчике смотрится чрезвычайно аппетитно. Волосы она заплела в толстенную косу, а голову накрыла кокетливой косынкой. Это у нас такая мода для хозработ. Она напевает что‑то, собирая листья в мусорные пакеты. Даже меня не ломает ни капли, хотя к физической работе я не склонен совершенно. А тут свежий воздух, а вокруг замечательные люди, гномы и не менее замечательные орки всех четырех разновидностей.

Из подъезда вышел Чака, но выглядела наша главная ударная сила так, словно он пил месяц без просыпа, а потом еще столько же времени неудачно похмелялся. От него едва половина осталась. Да и двигается он медленно, то и дело присаживаясь, чтобы отдышаться. Я молча показал на него Гансу, и тот отнял у Чаки лопату.

– Пойдем, родной, – взял он его за локоть. – У меня для тебя важное дело есть. Там Косой сидит, но ты‑то у нас не чета гоблину какому‑то. Ты мужик ответственный.

– Что за дело? – непонимающе посмотрел на него Чака. – Я здоров.

– Шампуры будешь крутить, – терпеливо ответил Ганс. – Ты чего вышел‑то? На тебе лица нет.

– Я здоров, – упрямо заявил Чака, но покорно опустился на табуретку, натужно хрустнувшую под его весом.

Ну, еще бы он не был здоров! Уруки – настоящие альфа‑самцы. Им никогда не больно. Они ничего не боятся. И они никогда не болеют. Если черный урук признался, что ему плохо, значит, он уже спел погребальную песню, помолился духам предков и приготовился к смерти. Хотя, даже в этом случае он ни за что не скажет, что ему худо. Такой уж это народ.

– Ганс! – крикнула Маруся. – Скажи, чтобы двери подъезда никто не лапал в рот! Я их только покрасила нах!

– В один слой? – спросил Ганс.

– В два нах! – ответила гоблинша. – Скоро инцидент. Что же мы в рот, хуже людей будем!

Как бы это идиотски ни звучало, но очередного набега тварей из Хтони в нашем сервитуте ждали, как манны небесной. Вероятность того, что ВАИ из вольного места станут земщиной, перепугала всех не на шутку. И даже ежегодная уборка территории у нас теперь приурочена к предстоящему праздничному событию. С улиц исчезли вылезшие из‑под снега окурки, пустые бутылки и трупы замерзших торчков, или, как их политкорректно называют в нашей администрации, фунгозависимых туристов.

Сервитут с воодушевлением готовился к встрече первого в этом году инцидента. Двери подъездов покрасили, а бордюры побелили. Над улицей Иркутской, по которой из леса бегут в наш район волны курвобобров и аленей, растянули кумачовый транспарант с надписью «Добро пожаловать!». Мы же теперь с хтоническим зверьем душа в душу… Неудобно перед дорогими гостями, если у нас не прибрано будет. Впрочем, это не мешало завозить в магазины целые фуры патронов и новые модели дробовиков. Да и я в свою аптеку заказал повышенный запас разрыв‑травы. Сервитутский голова Флэш на митинге перед субботником пообещал, что наш район будет готов к инциденту с опережением графика, не то что к отопительному сезону. Зверя встретим, как полагается, со всем присущим жителям Ваёв радушием. Он ведь, зверь этот, гарант нашей независимости. Мы его уже так любим, что почти перестали ненавидеть. Полная шизофрения, которая, тем не менее, в точности отражает реалии нашей жизни.

– Дорогая, – спросил я. – А у вас в Омске аббревиатуры склоняют?

– Это как? – не поняла сначала Карина.

– Ну… – закатил я глаза. – Есть, к примеру, район, где стоит завод железобетонных изделий. У нас люди говорят: живу на жэбэях, иду с жэбэёв…

– Да это же неграмотно, – удивилась Карина. – Не говорят у нас так.

– Значит, это особенность местного диалекта, – успокоился я и продолжил работать граблями.

Окончание субботника означает выдачу каждому по шашлыку и по стаканчику вполне приличного плодово‑ягодного. Мы с Кариной расположились на самолично убранном газоне и наслаждались ласковым апрельским солнышком. Я люблю есть мясо прямо с шампура, моя жена тоже. Это ужасно некультурно, но нам плевать. Да и всем вокруг плевать, они поступают точно так же. Мы просто едим мясо и запиваем его винцом.

– Здоров, Борян! – поднял я руку в приветствии.

Охотник из бригады Васи Тулубаева идет под ручку с женой. Нинка взяла его за живой локоть, а Наташка, их дочь лет десяти, вцепилась в железный протез, который у Борьки начинается на уровне плеча.

– Здоров, Вольт! Привет, Карина! – охотник подошел и пожал мне руку. – Отстрелялись уже?

– Да, отдыхаем, – кивнул я. – А вы?

– Да мы пораньше сегодня вышли, – ответил Борька. – Завтра с утра в лес уходим. Выспаться надо.

– Папа завтра в лес не пойдет, – сказала вдруг Наташка.

– Как это не пойду, дочь? – рассмеялся Борька. – Обязательно пойду.

– Не пойдешь, – покачала головой девочка. – Туда пока нельзя. Лес неспокоен.

– Да ты что говоришь‑то такое? – растерялся охотник и виновато посмотрел на меня. – Прости ее, Вольт. Ребенок ведь. Несет невесть чего. Откуда ей знать‑то?

– Ой! – закричала Наташка и выкрутила руку из хватки отца. – Выше ножки от земли! Я играю! Меня! Меня подождите!

– Действительно, откуда ей знать… – я задумчиво смотрел вслед девочке, в области солнечного сплетения которой заметил зеленоватый огонек магии. – Не ходи пока в лес, Борис. И своим парням скажи. Если хотите проверить ее слова, пусть Василий Хтонь внимательно послушает. Если хоть малейшее сомнение появится, поворачивайте назад. Иначе просто не вернетесь.

– Скажу своим, – Борька вытер вспотевший лоб. – Тебе, Вольт, я верю. Чудеса какие‑то творятся. Недавно чашки по квартире летали, теперь это вот… Да что же это делается?

– Пока не знаю, – протянул я, понимая, что настроение безнадежно испорчено. – Даже догадок нет. Нам не понять путей великих сущностей. Но прислушиваться к таким знакам нужно. Они посылают их нам не просто так.

Борька с женой пошли к детской площадке, где играла их дочь, а я пытался переварить увиденное. У девочки, вне всяких сомнений, произошла инициация. Она теперь маг‑пустоцвет, судя по зеленой ауре – природник. Откуда она знает, что будет с Хтонью? Она уже начала чувствовать ее? Я слышал, детей‑магов забирают в закрытые школы, а потом они поступают на службу и становятся дворянами. Это большая честь для любой семьи, а тем более из такого глухого угла, как наш. Сказать Борьке? Пожалуй, пока обожду. Надо посоветоваться кое с кем.

Глава 5

Дзынь! У меня посетитель. Все самое скверное в моей новой жизни начиналось именно с этого звука. Он, зараза такая, словно втаскивает меня во все новые неприятности. Мужик, стоящий передо мной, очень непрост. Невысокий, бледный, с тонкими губами и нервными пальцами пианиста, он совсем не кажется опасным. Метка Бабая ведет себя спокойно. Посетитель не маг, обычный человек. Он одет в потертый клубный пиджачок с лоснящимися локтями и в простенькие синие брючки‑чиносы, без стрелок. У нас тут конец марта, и уже вовсю светит солнышко. Правда, двигаться по улице в таком виде все равно еще прохладно. Получается, он приехал на машине, но оставил ее в стороне. Почему?

Все эти мысли промелькнули в моей голове за доли секунды, потому что в торговый зал меня позвала тетка Валя, которой этот посетитель вручил на редкость заковыристый рецепт. Кстати, рецепт выписан не здесь. Я всех, кто способен такие зелья назначить, знаю лично. Фамилия, указанная на врачебной печати, мне неизвестна. Еще одна странность.

– Простите, сударь, – сказал я и положил рецепт на стойку. Посетитель схватил его так быстро, что я едва успел отдернуть руку. Наши пальцы разминулись буквально на доли секунды.

– Я не смогу этого изготовить, – продолжил я. – Нет ни оборудования, ни ингредиентов, ни должного навыка. Я рекомендую вам обратиться куда‑нибудь еще.

– Я хорошо заплачу, – сказал посетитель, глядя на меня с каким‑то непонятным интересом. – Деньги не проблема.

– Простите, сударь, – развел я руками, – но я ничем не смогу вам помочь. Всего хорошего.

Я повернулся и ушел в кабинет, физически ощущая на своем затылке свинцовый взгляд. Откровенно говоря, меня от этого мужика немного потряхивало. Зелье это для моего уровня было не слишком сложным, я сделал бы его легко. Только вот связываться с этим человеком мне совершенно не хочется. Ни за какие деньги.

Колокольчик звякнул снова, и посетитель вышел, не прощаясь. Меня словно пружина подбросила, и я кинулся к двери, чтобы посмотреть, куда же он пойдет. Ни хрена я не увидел, кроме одного. Рецепт, зажатый до этого в кулаке, посетитель просто выбросил в ближайшую урну, как ненужный фантик.

– Вот дерьмо, – прошептал я, засев в своем кабинете. – И ведь хочешь изо всех сил избежать очередной развилки судьбы, а ее, оказывается, не существует. Только видимость одна, что есть свобода воли.

Я открыл видеорегистратор, сохранил на диск весь наш разговор, а потом нарезал фоток в разных ракурсах и отослал их Карине. Плямм! Смска от нее.

«?»

«Мутный тип. Будь очень осторожна».

«Поняла».

Я механически, не включая голову, доделал заказы и выставил их на стеллаж, пузырьки сверху на рецептах. Дальше с ними без меня разберутся. У меня с сотрудниками проблем нет. Тетка Валя считает меня почти что своим сыном, а ее племянница Люба – благодетелем и спасителем. У нее теперь чистая, бархатистая кожа, ровные жемчужные зубки и густые, с переливчатой искрой волосы, из которых она уже соорудила вполне себе презентабельное каре. Поскольку ей нужен поддерживающий курс каждые полгода, то в преданности и этой сотрудницы мне сомневаться не приходится. Так что я счастливый коммерсант. Сотрудники у меня не кроят, и живу я за ними как за каменной стеной. Сам себе завидую. Жалко только, что масштабировать это нельзя. Такие отношения – штука редкая, эти люди мне почти как семья.

– Любовь моя, – позвонил я, как только вышел из аптеки. – Ты уже закончила дела в банке?

– Да, – недовольно ответила она. – Но я сегодня крепко влипла. Все отделение снова припадок профзаболевания накрыл. Администраторша прямо с порога заявила, что я сука зеленая, и что она меня всей душой ненавидит. Это она обручальное кольцо на пальце углядела. Менеджер предложил по‑быстрому перепихнуться в кладовке, а кассир спросила, где я столько насосала, потому что ей надоело это бесплатно делать. Она тоже денег хочет. Там на весь банк один нормальный человек был, киборг Витя, но и тот в полицию ушел. Он тоже устал в этом зоопарке работать. Дорогой, может быть, теперь ты будешь в банк ходить?

– Я не могу в банк, у меня заказы, – открестился я. – И вообще, любимая, у меня нервы слабые. Я могу в сердцах сделать этот мир немножко лучше, уменьшив поголовье плохих людей. А оно нам надо? По‑моему, за это еще сажают.

– Ладно, сама в следующий раз схожу, – вздохнула она. – Вдруг пронесет. Так что это за тип? И почему нам его надо опасаться?

– Пока не знаю, – ответил я. – Просто предчувствие. Он сегодня пришел с рецептом, но ему не нужно зелье. И он совершенно точно не тот, за кого себя выдает. Человек его уровня не может быть одет в залоснившийся дешевый пиджак. Это просто невозможно.

– Мы кому‑то в последнее время наступили на хвост? – задумчиво спросила Карина, а потом сама же ответила. – Нет, не припомню такого. Ну, допустим, я недавно отказала любовнице мэра. Она вне очереди хотела «Безупречность» получить. Но мэр, скорее всего, проверку какую‑нибудь прислал бы. Хотя…

– Какие могут быть проверки в сервитуте, моя дорогая? – удивился я. – У нас все проверки малого бизнеса заканчиваются или в безымянной могиле на полосе отчуждения, или в колбасном цеху мясокомбината. Сюда из чиновников правого берега не поедет никто, там самоубийц нет. Нет, это точно не мэр.

– Тогда у нас с тобой остается только один вариант, – вздохнула Карина. – Самый поганый из всех возможных. Отбой, мой милый. Не по телефону. Дома поговорим.

Я вдохнул свежий воздух полной грудью. Ранняя весна в Черноземье – время замечательное. Уже нет промозглой слякоти марта, но и лютая жара, какая часто приходит в начале июня, пока не наступила. Не летит надоедливый тополиный пух, а листочки на деревьях нежные и клейкие. Они робко распускаются на апрельском солнышке, как будто боясь возвращения зимы. Но нет, зима уже не вернется. Все положенные грачи уже давно прилетели, а над Хтонью мы регулярно видим тучи молодых цапель‑кровососов. Они как раз в это время становятся на крыло.

– Здоров! – кивнул я Штырю, который немыслимыми ухищрениями вышел сегодня подежурить вне очереди. Для него, отца шести буйных спиногрызов, пробалдеть всю ночь у пулемета – немыслимое счастье. Он приветливо кивнул мне и махнул рукой. Проходи, мол.

– Слушай! – меня вдруг осенила продуктивная мысль. – Старших своих увидишь, скажи, чтобы ко мне зашли.

– Опять украли что‑то? – нахмурился Штырь.

– Нет, – отмахнулся я.

– Каринку на бабки развели? – допытывался тот. – Без обид, Вольт, я верну.

– Да нет! – снова ответил я. – Просто пусть зайдут. Хочу их нанять ненадолго.

– Если мокруха, то я в доле, – оживился Штырь. – На мокруху у нас в семье я заказы принимаю. Через меня платить будешь.

– Нет, не мокруха, – сказал я. – Просто скажи, чтобы зашли.

– Ладно, – насупился Штырь. – Не хочешь соседу помочь, и не надо. У этих двоих уже и так денег больше, чем у меня. Не обеднеют.

Огромный двор, закрытый от внешнего мира стеной из фундаментных блоков, полон разноцветной детворы. Человеки, гномы, гоблины, снага и даже два тролля. Они гоняют мяч, прыгают через резинку и втыкают в землю ножички. Первоклассник Гхыр крутит карусель, полную визжащей малышни. Его самого, тролля, карусель уже не выдерживает. В этом мальчишке хорошо за центнер. На балконах стоят мамаши в бигуди, болтающие с соседками, и папаши, чокающиеся с их мужьями. Неспешно обсуждаются сериалы, футбол и результат махача Селивановки с Котяховкой. Селивановка выиграла с разгромным счетом.

Пацаны из частного сектора, облепившего крутые холмы правого берега, считались отчаянными бойцами. Я думаю, причина этого кроется в их образе жизни, который мало изменился за последние четыреста лет. У Селивановки много общего с городом инков Мачу‑Пикчу. И те и другие с маниакальным упорством цеплялись за крошечные клочки земли на оползающих горах и разбивали свои огороды на искусственных террасах. Зачем подобным образом жить в Воронеже двадцать первого века, я не понимал никогда, но люди в обеих моих реальностях существовали так столетиями, и выковырнуть их с этих холмов было решительно невозможно. Те из них, кто поднимал бабок, строились там же, порой закладывая подпорные стены ценой в два будущих дома.

Я зашел в подъезд, пропустив Элеонору Палну, которой уже было тяжело нести немаленький живот. В больнице она больше не лежала, да и вообще, для своего срока выглядела просто замечательно. Ей вот‑вот рожать, и ее муж Чака так за нее переживал, что у него начались нарушения цикла. Приступы ярости, в которые он раньше впадал как по часам, прекратились вовсе, и мы не на шутку опасались за его здоровье. Для черного урука такая патология может закончиться очень плохо. Да и выглядел он, откровенно говоря, с каждым днем все хуже и хуже. Похудел, глаза и щеки ввалились. Он как будто живет через силу, на одном упрямстве. Странно, не пойму, чего это он нервничает. Все семьи через это проходят.

Карина встретила меня в коротеньком халатике, открывавшем для обозрения длинные, стройные ножки. Она подставила губы для поцелуя и тут же потащила меня в кабинет, к компу.

– Смотри! – показала она на экран, заполненный незнакомыми человеческими лицами. – Видишь?

– Нет, – покачал я головой.

– И я не вижу, – сказала она. – Сеть не знает такого лица.

– Ну, не ведет мужик соцсети, – пожал я плечами. – С кем не бывает. Я вот тоже их не веду. Не понимаю, для чего нужно свою физиономию на всеобщее обозрение выкладывать.

– Это кто? – показала она на фото.

– Хм, – удивился я, разглядывая себя на экране. – Нашу свадьбу выложил кто‑то.

– И так почти с каждым в этом мире, – уверила меня Карина. – Где‑то непременно засветишься. А этого лица в Сети нет. И это довольно странно. Не то чтобы это преступление. Ни в коем случае! Но круг таких людей весьма невелик, любимый. Не сейчас!

Это она хлопнула меня по руке, которая сама собой залезла под халатик. Не могу удержаться, когда моя жена так завлекательно наклоняется. Карина, кстати, прекрасно об этом знает. Именно поэтому она и наклоняется.

– Хорошо, не буду тебя домогаться, – покладисто согласился я, и жена уставилась на меня с искренним возмущением.

– Хам трамвайный! – только и смогла сказать Карина. – Я же специально этот халатик купила, чтобы ты меня домогался. Но пока без продолжения. Ты, любимый муж мой, должен сначала как следует помучиться. То, что мужчина получает без борьбы, им уже не ценится. Так что смотри, наслаждайся доставшейся тебе красотой и вожделей.

– Ясно, – вздохнул я. – Ужин будет? Или тоже придется мучиться и вожделеть?

– А вот ужин будет непременно, – сказала Карина. – Мужиков морить голодом нельзя. Голодный муж уйдет к соседке. Я рагу сделала. Сейчас разогрею. А кто это в дверь звонит? Ты кого‑то ждешь?

– Жду, – кивнул я и пошел открывать.

Зигфрид и Джессика стояли на пороге, а их мордашки светились деловитостью, рвением и предвкушением бабок. Им уже девять, и по снажьим меркам они почти что взрослые. У нас переростков кормить не принято. Считается, что баловать подрастающее поколение нехорошо, это вредно для их последующего выживания в нашем жестоком мире. Этих двоих Штырь и Эльза еще в прошлом году сняли с довольствия. Джессика уложила волосы в две косички, став похожа на зеленокожую Уэнсдэй, а Зигфрид постригся ежиком, выскоблив затылок под ноль. У него синяя курточка, а у сестры – кислотно‑желтая.

– В этом доме пахнет едой, – раздул ноздри Зигфрид. – Тетя Карина, да вы, оказывается, обалденно готовите. Зуб ставлю, это рагу с говядиной и красным перцем! Я чую запах трав Прованса. Мне кажется, кое‑кто в этом доме вас не ценит.

– Да, я сделала рагу с перцем, – расцвела в улыбке моя лучшая, но всё ещё очень наивная половина. – Ты такой внимательный, Зигги. Не то что мой муж. От него слова доброго не дождешься. Садитесь за стол, детки. Только помойте сначала руки.

– Мне первому наложи, и побольше, – предупредил я. – Я их знаю. Не хочу сегодня голодным спать лечь.

– Это же дети! – возмущенно посмотрела на меня жена. – Как тебе не стыдно, Вольт! Да и я много наготовила. Думаю, еще на завтра останется.

– Накладывай быстрее, пока эти оголтелые не вернулись! – вытащил я тарелку. – И холодильник при них не открывай, а то сожрут всё дочиста. Спорим, тебе завтра снова готовить?

Карина фыркнула, неодобрительно поджав губы, и пошла сервировать стол. Через минуту Зигфрид и Джессика вышли из ванной и с утробным урчанием набросились на еду, работая ложкой с эффективностью экскаватора. Какое‑то непродолжительное время слышалось только сочное чавканье, после чего тарелки опустели, и на мою жену уставились четыре глаза, в которых горел голод. Карина, не споря, положила добавку, с недоумением разглядывая внезапно опустевшую кастрюлю. Еще через десять секунд детишки прикончили и вторую порцию, после чего откинулись на спинки стульев, осматривая кухню долгим, изучающим взглядом. Поскольку ничего съедобного в их поле зрения больше не попало, они взяли по куску хлеба и, сыто рыгнув, начали ковырять в зубах ногтем. Зигфрид спросил.

– Чё сделать нужно, дядя Вольт? Батя сказал, что валить никого не потребуется. Так мы в нетерпении. Что там за работенка такая?

– Человечка одного надо пропасти, – показал я им видео и фото. – Он сейчас иногда в сервитуте ошивается. Если какую‑нибудь информацию за него найдете, полтинник с меня.

– Гони лавэ, – протянула ладошку Джессика, внимательно посмотрев видео на телефоне.

– За что? – прищурился я. – Ты его видела?

– Его не видела, – подняла на меня глазки эта милая девочка. – Но я видела того, кто его грохнул. Видела и запомнила. На твоей фотке московский гусь. Ну, может из Ингрии. Но не местный, факт.

– Ты чё гонишь, коза? – изумленно повернулся к ней брат. – Это ж дядя Вольт, сосед наш. Не по понятиям его так жестко разводить.

– Жало прикуси, баклан! – оскалила крошечные клыки Джессика и протянула ему телефон. – Глаза разуй! Коньки у пациента видишь?

– Зачетные коньки, – согласился Зигфрид, покрутив в руках мой телефон. – Авалонские. Олд баланс из новой коллекции. Семьсот денег как с куста. В таких у нас на районе только бригадиры из Зоотерики ходят и залетные гуси, которые самых дорогих кошек пользуют.

– Бригадиры носят прошлогодние модели, – поправила его сестра, – а эти новьё. Их в Воронеж еще не завозили. Сюда вообще только остатки старых коллекций везут, и конские деньги за них ломят. Я, дядя Вольт, человечка сегодня в точно таких лаптях видела недалеко от твоей аптеки. Ты же знаешь, мы с братом на этой улице по магнитолам работаем. И штаны с клифтом у него были похожи, но тут я точно не скажу, не обратила внимания. А на этой фотке не он. Морда другая совсем. Если у нас на Ваях два человека одновременно в такой козырной обувке разгуливают, то можешь прямо сейчас отдать меня Маруське на консервы. Он эти колеса сто пудов с трупа снял. Кто по доброй воле с ними расстанется?