Текст книги "Вервольф. Заметки на полях "Новейшей истории" (СИ)"

Автор книги: Алесь Горденко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 38 страниц)

При словах о мудаке – последовал указующий жест в сторону майора Брахта. Впрочем, тот уже тихо лежал в уголке генеральского кабинета без сознания.

4

…Этот день не заладился с самого утра. Голова болела, память подводила, внимание и сосредоточенность – почти на нуле; бумаги на столе чуть не сами собой путаются. Кое-как доработав положенное время, судья Ульрих прямо на середине закрыл очередное заседание, быстро переоделся, вызвал такси. Домой, домой, скорее домой! Принять ванну, выпить что-нибудь, как выражается жена, от головы и – спать. Спать, спать, спать!

Он даже не успел удивиться и испугаться. Ну да, сегодня он был рассеян, измучен головной болью и поэтому в ловушку загнал сам себя.

Такси за ним явно прислал Крысолов.

Как только судья рухнул на переднее сиденье рядом с водителем, ему в затылок упёрлось дуло пистолета.

– Спокойно, Ульрих. Не дёргайтесь. Иначе я буду вынужден вас сильно огорчить.

Водитель профессионально обыскал судью. Нет, это были не какие-то бандюки. Это спецслужба. Крысолов ведь уже около года – руководитель Службы безопасности Президента Северной Федерации.

Этот образ возник в голове Ульриха сразу после прочтения в жёлто-криминальной прессе очередного сенсационного репортажа больше года назад. На пустыре на окраине столицы найден труп вора в законе Коростеля, которого опоили «царской водкой» – жуткой смесью кислот, разъедающей даже чистое золото. Потом были ещё публикации. Только-только отменили цензуру – освободившиеся, наконец, из-под гнёта тоталитарной системы золотые перья упражнялись в сенсациях кто как мог.

Крысолов! Да, именно так. Жуткий Крысолов из средневековой легенды, которого сильно обидели глупые горожане. Тогда он сильно разозлился, заиграл на своей волшебной дудочке и увёл из города всех детей, чем обрёк его на вымирание.

За прошедшие полтора года Крысолов увёл почти всех. С поистине адской изобретательностью. Доставившего ему неслыханные нравственные страдания вора в законе – заставил почувствовать, что это значит – «жжёт внутри». Продажного начальника тюрьмы, иуду – нашли задушенным. …Для полного счастья в минувшем августе Крысолов увёл в небытие Страну Советов. Остался только судья Ульрих.

Господи, да сегодня же!.. – осенило его.

Сегодня – седьмое июля 1992 года. Ровно 10 лет назад судья Ульрих вынес свой приговор по уголовному делу Крысолова.

На бешеной скорости лжетакси уносилось прочь от Мошковца.

Пистолет от головы убрали, но судья не дёргался – бесполезно.

И разговаривать они, наверное, не будут. Так что он молчал.

…Автомобиль остановился во внутреннем дворе кафе. Кафе было закрыто; на дверях висела табличка: «САНИТАРНЫЙ ДЕНЬ». Ну да, сегодня Крысолов завершит свою санитарную обработку. И место выбрал... Это городок Варский, то самое кафе, где Крысолов когда-то встретил свою Большую Любовь. Которую потом убили, так что у Крысолова осталась только Большая Ненависть к тем, кого он считал виновными в смерти Большой Любви.

Крысолов вообще любит спецэффекты и театральность. Тонкая натура, склонная к художественному творчеству. Десять лет назад он отлично, высокохудожественно резал по дереву. Впрочем, резать у него и сейчас неплохо выходит.

– Проходите. И без глупостей.

Какие уж глупости. В сопровождении двух мрачноватых типов судья через кухню прошёл в полутёмный зал кафе. Его усадили за дальний столик в углу.

Напротив сидел Крысолов. Молча рассматривал приведённого к нему гостя поневоле. На столике стояла бутылка коньяка, два хрустальных стакана, тарелки с какими-то нехитрыми закусками. Крысолов открыл бутылку, плеснул немного в оба стакана.

– Вы выглядите измученным, Ульрих. Выпейте, вам полегчает.

Судья внимательно посмотрел на бутылку. На жидкость в стакане. Принюхался. Крысолов рассмеялся.

– Ульрих, я не повторяюсь! Это – не «царская водка». Это всего лишь хороший армянский коньяк. Расширяет сосуды, успокаивает нервы, предотвращает преждевременные инфаркты и инсульты. Пейте, не бойтесь.

Судья отхлебнул. Крысолов указал на тарелки.

– Закусывайте, не стесняйтесь. Вы ведь ещё и поужинать-то не успели…

– А зачем мне теперь ужинать? Джордж Джорджиевич, вы ведь привезли меня сюда, чтобы убить? Ну так и убивайте.

– Вы что же – готовы к смерти?

– К смерти нельзя быть готовым. Её всё равно боятся все. Но... Я знал, что однажды это произойдёт и со мной. Я видел, как вы убирали всех, по очереди... Всех, кто вас тогда посадил.

– Ну, допустим, не всех. Например, мой драгоценнейший папаша был расстрелян вполне официально, за хищения в особо крупном размере, по приговору советского суда. Сначала ваш коллега назначил ему в качестве меры исправления пулю в затылок, потом коллегия ваших коллег… извините за каламбур… это всё одобрила. Впрочем, я отметил это забавное совпадение – его расстреляли 20 марта 1985-го. В этот день Марии должно было исполниться 28…

Крысолов отхлебнул из своего стакана, мрачно посмотрел на судью и продолжил:

– Моего братца Джозефа – тоже, по большому счёту, отправили на тот свет ваши. Сначала он вместе с папашей, за соучастие в хищениях, тоже сгоряча схлопотал расстрел; потом апелляционная инстанция заменила высшую меру на 15 лет строгого режима. Я потом специально перечитывал дело о его смерти – и, как ни старался, не нашёл там ничего, что опровергало бы официальную версию. Гибель от несчастного случая на производстве в колонии. 1986 год. Вот не надо доверять циркулярную пилу телегентишке с образованием уровня «Высшая партийная школа»; у них руки не под пилы заточены. В том же 1986-м ваши психиатры в вашей психушке залечили мою мамашу. Их я тоже вполне понимаю – какого чёрта годами занимать койку в больнице и тратить продукты и лекарства на безумную старуху, не подающую никаких шансов на возврат к осмысленному существованию?

Крысолов налил ещё по полстакана. Кивнул судье:

– Выпейте! Это освежит вам память.

– Скажите, а почему вы оставили напоследок именно меня?

Ульрих поднял взгляд на Крысолова. Тот рассматривал его уже не мрачно, а как-то заинтересованно. Рассматривал долго. Потом заговорил, как будто обращался совсем не к судье.

– В Священном Писании христиан есть такие строчки… что-то типа жалобы или претензии. «Ты ни холоден, ни горяч. О, если бы ты был холоден или горяч!» Как будто про вас написано, Ульрих. Я понимаю, почему вы согласились вести мой процесс. Председатель КГБ СССР Хук, пытаясь спасти свою шкуру, рассказал мне всё. После того как стало ясно, что показательного процесса над антисоветчиком Лиандром не получится – было решено устроить уголовный процесс над спекулянтом Лиандром. Потому что – ну, не отпускать же! Слишком много я вашим тогда крови попортил. Я догадываюсь, с каких верхов вам позвонили и отдали приказ – судить и посадить.

– Мне никто не звонил, Джордж Джорджиевич. Звонили председателю Мошковецкого областного суда. Он просто вызвал меня и приказал. А я... Впрочем, вы всё равно и не поймёте, и не помилуете.

– А вы всё-таки расскажите.

На судью смотрели глаза какого-то экстрасенса. Крысолов словно пытался прочитать его мысли. А заодно – страшно подавлял волю к сопротивлению.

– Знаете, какое было у меня самое главное впечатление, когда я читал ваше дело, Джордж Джорджиевич?

– Слушаю с интересом.

– Я удивлялся – как же вы не похожи на меня. Вот во всём. Взять хотя бы эпизод с вашей… гражданской женой. Ну, когда ей захотелось полежать в ванне, а у вас в квартире ванны не было, поэтому вы сняли номер люкс в отеле на выходные. Я бы так не смог никогда.

– Почему?

– Про таких, как я, говорят «не орёл». Я бы обделался от страха от одной мысли – а ну, кто узнает? Пойдут слухи, кривотолки... Где взял денег на красивую жизнь? А у меня – только начало карьеры. И тот же председатель областного суда решает – кого продвинуть, а кого – задвинуть... В общем, я не рыпался, что называется. Он вызвал. Поручил вести дело... Я правильно понимаю, что сейчас у меня – что-то вроде предсмертной исповеди?

– Что-то вроде.

– Тогда слушайте. Да, я прекрасно видел, что это дело – туфта, сшитая не просто белыми нитками, а ещё вкривь, вкось и наспех.

И сажать вас за то, что вы продавали деревянные поделки своего же изготовления по той цене, по какой хотели, а не по разнарядкам Госкомцена – это бред. Но отказаться – значило бы поставить крест на моей карьере. К тому же я и в страшном сне не мог себе представить, что в итоге из вас выйдет и на какой должности вы окажетесь... И что крест будете ставить не на моей карьере, а на моей жизни.

– Ну, за белые нитки я понимал уже тогда. А вот все эти ваши решения... Вы же нашли лазейку в УПК, позволяющую назначить мне не пятилетку в колонии, а два года в тюрьме. Отправить меня отбывать наказание в Варский централ. Мария потом ездила ко мне на свидания на трамвае. Это-то что было?

Судья как-то жалко улыбнулся:

– Вы всё равно не поверите.

– А вы всё же расскажите.

– Я – не злой человек. По-настоящему злыми бывают люди или очень умные, или бесстрашные. А я – не очень умный трус, карьерист и приспособленец. Мне моя возможность и дальше работать судьёй; получать, со всеми доплатами, полтысячи марок в месяц; выйти на досрочную пенсию – всегда были важнее участи подсудимого. Да-да, и вашей тоже. Я знал, что вы отправитесь в тюрьму; ваша жена останется с маленьким ребёнком одна; почти без денег, потому что ваш приговор предусматривал конфискацию незаконно нажитого имущества... Что соседи за её спиной начнут шептаться, называя её воровкой, проституткой и всеми прочими словами... И что ни вы, ни она этого не заслужили. Поэтому... Я же всё-таки человек! Насколько мог, я облегчил ваш приговор. Я искренне думал, что вы отсидите свои два года, она вас дождётся, домой из тюрьмы вы приедете вместе на том самом трамвае. Рано или поздно всё это не то чтобы забудется, но, во всяком случае... Вы же лучше меня теперь знаете, у вас доступ к любым, самым секретным кремлёвским бумагам – сколько людей сидит у нас в тюрьмах за то, чего не совершали. Потом выходят, живут дальше, стараясь это забыть, как кошмарный сон. Я не учёл одного… – Чего же?

– Того, что я – это не вы. Я – не орёл. Вы – наоборот. Поэтому вы ничего не забыли и превратили в кошмар уже мою жизнь. Впрочем, зачем вам это знать? Это уже никого не волнует…

– Ульрих, вы уж коли начали – так исповедуйтесь до конца. Что вы там такого начувствовали за последнее время?

– Я знал, что за мной придут, чтобы забрать мою жизнь. Снача-ла я жутко этого испугался. Стал прикидывать варианты бегства в другую страну. Но вы стали руководителем Службы безопас ности Президента Северной Федерации, и я понял, что никуда я от вас не сбегу. Мне стало ещё страшнее. А вы... Вы всё не приходили и не приходили. Я чего только не передумал. Пока не понял – вы всего лишь пришли, чтобы рассчитаться со мной за мою прежнюю жизнь. За всё надо платить... Хотя я не думал, что, когда дойдёт до этого – мне снова будет так страшно. Умирать, наверное, всегда страшно. И всем. Тем более если ты – не очень умный трус.

– Спасибо за исповедь, Ульрих. Теперь отвечаю на ваш вопрос. Почему я оставил вас напоследок. Мне было непонятно вот это сочетание в вас… белого и чёрного, если хотите. Вы кто? Просто советский подонок-карьерист? Но почему тогда Варский централ, два года вместо пяти, возможность Марии ездить ко мне на трамвае? Я очень долго не мог этого понять. И решить, что же с вами делать. Извините за задержку.

– А теперь решили?

– Пожалуй, что да.

– И как вы будете меня убивать?

– Вообще, вас следовало бы утопить в проруби.

– Почему?

– А вы, Ульрих, всю жизнь только и делаете, что валандаетесь, как говно в проруби. Но сейчас лето, и проруби у меня для вас нет…

– И что же тогда?

За эти две или три минуты судья Ульрих поседел окончательно. Крысолов сидел напротив, рассматривая его тяжёлым взглядом. Абсолютно беспощадный, жестокий человек. Впрочем... Не сам ли Ульрих вырастил этого монстра? Поэтому судья молчал.

Крысолов налил ему полный стакан коньяка.

– Пейте! Вам понадобится. И вот это – тоже вам. Мало ли, в дороге сердечко прихватит, надо будет расширить сосуды.

Откуда-то из-под стола появилась вторая бутылка такого же коньяка.

– Вы сейчас произнесли ключевую фразу, Ульрих. «Я же всё-таки человек!» Не вы один.

Он уже смотрел не на судью, а куда-то… сквозь него. И говорил скорее сам с собой.

– Можно заставить себя убить другое существо, подобное тебе. Можно это сделать два раза… три… или пятьсот раз. Можно научиться убивать профессионально. Но если ты человек, каждый раз, даже пятьсот первый, позже приходит ощущение… несправедливости какой-то. Убивать – это противоестественно. По крайней мере, для людей. Допивайте коньяк и езжайте домой, Ульрих, вас отвезут.

– Вы хотите сказать... Вы меня не убьёте?

– «Знаю твои дела: ты ни холоден, ни горяч. О, если бы ты был холоден или горяч! Но, так как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих!» Почитайте на досуге, Ульрих.

Жуткий человек поднялся со своего места, порылся в карманах, швырнул на столик сто долларов США одной банкнотой. Вышел через центральный вход. Со стороны кухни снова показались те двое, что привезли Ульриха сюда.

– Вам действительно лучше сейчас допить коньяк.

Судья подчинился. Мелкими глотками осушил весь стакан до дна, не ощущая никакого вкуса. Поднялся из-за стола.

– Садитесь в машину.

Они выезжали обратно в столицу через центр этого городка. На рыночной площади шло восстановление монастыря. Сейчас это стало модно – возрождение духовности называется.

– Вы можете остановиться? Ненадолго…

Один из подручных Крысолова остановил машину, другой вышел вместе с судьёй.

– Я на несколько минут... Вы позволите?

– Идите. Нам поручено всего лишь доставить вас домой. Ничего больше.

Седой человек, от которого несло спиртным, какими-то зигзагами, неровной походкой подошёл к ближайшей монастырской постройке, похожей на церковь. Дверь была закрыта, он стукнул в неё несколько раз.

– Вы куда? – откуда-то сзади появился удивлённый молодой монах.

– К Иисусу… – пробормотал Ульрих.

Неподалёку от монаха уже стояли двое – подручный Крысолова и какой-то старик, тоже в рясе. Старик обратился к монаху:

– Открой, пусть он зайдёт.

Внутри церкви было пустынно и неустроенно. Ремонт здесь начали недавно. Какие-то стройматериалы по углам, грязный пол, плохо сохранившиеся фрески на стенах... Одна, впрочем, сохранилась почти полностью. Какой-то водоём, на воде, как на суше, стоит Иисус, рядом с ним тонет человек, а Господь протягивает ему руку – на, хватайся, я спасу тебя!

– Господи, милостив будь ко мне, грешному!..

С минуту Ульрих на коленях стоял перед фреской и молчал.

В здание уже зашли и монах, и старик, и подручный Крысолова. Все смотрели на судью и молчали. Только монах – удивлённо, старик в рясе – как-то… ободряюще, что ли. А подручный Крысолова – равнодушно. Он получил приказ – доставить этого человека домой. У него работа такая. Но если объекту приспичило задержаться на несколько минут – что ж, это можно.

Ульрих встал, отряхнулся, вышел из церкви.

На Новый, 1993 год ему передали подарок: вырезанная на дереве иконка. Не написанная, а именно вырезанная. Какой-то святой преподобный держит в руках свиток, а в свитке написано: «Помни о часе смертном и вовек не согрешишь». На обороте – причудливая монограмма из переплетённых букв «Д» и «Л» и дата: «».

5

«1917–1987. РЕВОЛЮЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!»

Большой, яркий пропагандистский плакат на фасаде здания особенно подчёркивал убогость вывески над боковым входом в полуподвал: «Металлоремонт». Кустарная лавчонка по починке всевозможных бытовых вещиц и, до кучи, ремонту обуви.

На лавочке напротив сидел человек. Довольно крупный мужчина с короткой стрижкой с залысинами, неопределённого возраста – лет, может, сорок, а может, и все пятьдесят, не поймёшь. Проводив взглядом последнюю посетительницу «Металлоремонта», он встал и сам направился туда. При входе, словно из ниоткуда, возникли ещё двое: бритый наголо азиат и гость с югов, вроде молдаванина или украинца. Шагнули в узкий коридор следом.

– Пять минут шестого – закрыто.

Мастер в лавчонке был один. Угрюмый, мрачный тип с лёгкой небритостью.

– А мы не по поводу ремонта, Джордж Маркович.

Трое незваных гостей, не особо стесняясь, шагнули за загородку. Мастер... Если он и удивился, то не сильно. Обвёл незваных гостей тяжёлым серо-стальным взглядом, на мужчине с залысинами задержался.

– Я думал, вы забрали уже всё... Чего вы ещё хотите? – мрачно спросил он.

– А ведь я вас вижу впервые, Джордж Маркович, – мужчина с залысинами тоже внимательно разглядывал мастера.

– Вы собираетесь валять дурака, полупочтенный? От вас Комитетом госбезопасности несёт за три версты. Чего вы ещё хотите?

Ремонтник говорил это негромко, но до крайности презрительно.

– С чего вы решили, что…

А молдаванин не удержался – присвистнул от неожиданности. Такого чутья от ремонтника он не ожидал.

– Полупочтенный, у меня была масса возможностей изучить вашу публику. Поэтому не валяйте дурака. От вас несёт конторой, как от алкаша – сивухой.

– И вы не хотите узнать, кто я такой?

– С вашими возможностями вы можете сделать липовые документы на любое имя.

Азиат, примостившись в углу, рассматривал ремонтника.

Людей такого типа он встречал, но редко.

Вкратце его ознакомили с биографией этого человека.

Несколько лет тому назад ремонтника на суде защищал один из лучших адвокатов страны. Приговор был – два года тюремного заключения за спекуляцию. На свободе у осуждённого осталась сожительница и маленькая дочь. Благодаря решению судьи об отбывании срока наказания не в колонии, а в тюрьме отсиживать предстояло в том же городе. Эти два года должны были стать хотя и очень неприятным, но кратким мигом в биографии.

Адвокаты были хорошие. Конфисковали по приговору, конечно, изрядно, но далеко не так много, как хотелось бы. За сожительницей осуждённого осталась приличная сумма денег и много хороших вещей. В частности, дорогое кожаное пальто. В нём она и гуляла в начале восемьдесят четвёртого в городском парке с маленькой дочерью, когда к ней подошёл грабитель.

Потом, говорят, он долго трясся и причитал. Потому что – абсолютно не его масть. Попугать ножиком – да, хотел. Он всегда так делал. А решительного отпора от молодой женщины, натерпевшейся всякого за последнее время, не ожидал. И как оно так вышло... Он честно этого не хотел! Он всегда до ужаса боялся мокрых дел! Он только хотел попугать, чтобы дамочка в импортном шмотье, одиноко гуляющая с маленькой дочкой в глухом уголке парка, не рыпалась. Не убегал от милиции, так и стоял, в состоянии шока, над телом женщины, убитой одним ударом ножа. Сразу признал свою вину и всё рассказал, как было.

Его должны были содержать в СИЗО, но отдельного СИЗО в маленьком городе не было. Был только спецблок в местной тюрьме – Варском централе. Куда убийцу и отправили. Но в спецблок он не попал. По ошибке (формально – именно по ошибке) преступник попал в одну камеру с сожителем убитой им женщины, и тот свернул ему шею.

Сейчас этот сожитель сидел на табуретке у верстака и вежливо, но вполне доходчиво хамил их старшему. Хотя… кажется, он действительно потерял в этой жизни всё.

Но, чёрт возьми – это вот сейчас что было? «Несёт конторой за три версты». Это паранойя, озарение, случайная догадка, особый род чуйки на опасности… – что?

А ремонтник не обращал на азиата никакого внимания.

– Так чего вы хотите, полупочтенный?

– Разговора по душам хочу, Джордж Маркович.

– А точнее?

– Вы когда последний раз писали сочинение?

– В школе, в выпускном классе.

– И какая была отметка?

– «Хорошо».

– А на «отлично» написать могли бы?

– Смотря на какую тему.

– Вы быстро соображаете. Я бы хотел, для начала, чтобы вы сходили в магазин канцтоваров и купили там школьную тетрадку. И в ней написали бы максимально обстоятельное сочинение на тему «Как я общался с Иудушкой Брахтом». Чем больше подробностей – тем лучше. Самые мелкие детали. Всё, что только сможете вспомнить.

Впервые за всё время разговора ремонтник внимательно обвёл взглядом всю троицу.

– А вам это зачем, полупочтенный? И что произойдёт, если я вас просто пошлю к чёрту?

– Хорошие вопросы, Джордж Маркович. Только пока что вопросы задаю я. Поэтому следующий – чем вам так дорог майор советской милиции товарищ Можейко, чьё фото на городской доске почёта вы за последние две недели минимум трижды рассматривали не меньше, чем по десять минут? Да-да, я в курсе и насчёт этого. Подходили и рассматривали. Подолгу. Зачем?

– Захотелось.

– Я бы хотел услышать более детальный ответ.

– А я бы хотел, чтобы вы освободили помещение. Рабочий день закончился, мне пора домой.

– Джордж Маркович, так вы же здесь и проживаете. Номинально вам дали после освобождения комнату в общежитии, вы за неё аккуратно вносите квартплату, а ночуете обычно прямо здесь, на рабочем месте. Вон и раскладушку себе поставили. Тоже, кстати, почему?

– От большой любви к советскому народу и его передовому классу – пролетариату. Просто обожаю наших трудящихся и их посиделки на коммунальной кухне.

– Вот это уже лучше – ближе к истине. Так всё-таки – чем вам так глянулся майор Можейко?

– Для меня он лучший милиционер Советского Союза. Я в восхищении.

Он продолжал внимательно разглядывать всю троицу. Крепкие мужики средних лет и младше, одеты в неприметное, слегка поношенное и сугубо гражданское, внешность тоже ничем не примечательная…

– Это как-то связано с тем, что именно Можейко проводил в своё время обыск в квартире вашей сожительницы по вашему уголовному делу?

От этого взгляда азиат слегка поёжился. Обыватели так не смотрят. При подобных разговорах они или запуганы, или, наоборот, начинают кричать, истерить... В глазах, соответственно, или страх, или черти пляшут. Ремонтник обвёл всех троих тяжёлым равнодушно-презрительным взглядом. Такие азиат видел, когда ему на учёбе показывали фотографии фашистских карателей из старых уголовных дел военной поры. Ничего в тех глазах не было – только равнодушная готовность убивать, если скажут.

– Если вы хотите продолжения разговора, полупочтенный, то вам всё-таки придётся ответить на несколько моих вопросов. Для устранения некоторых непоняток.

Ремотник произнёс это таким тоном, словно не сомневался – ему сейчас ответят.

– Задавайте, Джордж Маркович.

– Номер раз – к чему вы устроили цирк? Вот эти два клоуна – они вам для чего? Вы не похожи на хлюпика – случись в нашем разговоре какое-то недопонимание, явно и сами бы справились, если бы я набросился на вас, например, с молотком. Решили меня попугать?

Молдаванин уже хотел что-то сказать, но жестом старшой остановил его.

– Зачем вы, Джордж Маркович, вот так – об уважаемых людях? Тем более совершенно вам незнакомых.

– Для меня достаточно того, что вы, полупочтенный, по всем признакам – из Комитета государственной безопасности. Та же сучья порода, неповторимая. Они – ваши подручные. Уважать мне ни вас, ни их не за что, а пугать будете моих соседей по общаге – у них вы ещё не успели отнять ни жену, ни дочь, ни имущество. Так зачем весь этот цирк?

– Ну, представьте себе, что сейчас у вас смотрины. И меня интересует мнение о вас этих двух человек. Кстати, вы бы хоть с ними сначала познакомились, а уж потом записывали их в клоуны.

– А зачем мне какие-то имена и фамилии, написанные в одном из паспортов, которых у каждого из вас явно несколько? И что вы ещё не поняли из моего уголовного дела, которое явно прочитали?

– Фрагментами прочитал, фрагментами. И из чужих рук. И поэтому – да, есть к вам вопросы. И есть нужда устроить вам смотрины.

– Ну, допустим... А что это за комедия с сочинением проИудушку? Или в архив суда вас пустили, а в архив КГБ – нет?

Что я вам могу такого рассказать, что вы не читали в личном деле вашего сотрудника Брахта?

С полминуты старшой очень внимательно разглядывал сидящего перед ним мастера мелкого металлоремонта. Тот тоже молчал.

– Я хочу с ним повидаться. А он со мной – не очень. Как и с вами, наверное. Как вам такой ответ, Джордж Маркович?

Тот в ответ хмыкнул и пожал плечами. Не то чтобы поверил, хотя…

– Итак, вернёмся к товарищу милиционеру Можейко. Джордж Маркович, вам придётся принять как данность – я человек упёртый. И эту информацию я от вас, так или иначе, получу.

Ремонтник в очередной раз оглядел всю троицу. Заговорил медленно, явно преодолевая какие-то особо мучительные воспоминания.

– При проведении обыска гражданин Можейко с особым цинизмом издевался над Машей. Она очень любила мягкие игрушки, их у нас в квартире было много. При обыске Можейко с каким-то особенным удовольствием вспарывал ножом всех этих мишек, зайчиков… типа, искал спрятанные в них деньги и драгоценности. В конце концов всё закончилось истерикой Маши. А теперь убирайтесь, хватит с вас на сегодня. Я напишу вам сочинение, зайдите дня через два. Будут ещё вопросы – зададите их тогда.

Это было произнесено тихо, но азиат вздрогнул. Посмотрел на молдаванина. Тот спешно сунул в карман слегка дрожавшую руку.

Старшой же помолчал (неужели тоже преодолевал душевные волнения?), потом посмотрел на ремонтника.

– Каким именно образом вы мечтаете убить Можейко, Джордж Маркович?

– Мечтают дети в детском саду – после рассказов тёти воспитателя о том, в какой прекрасной стране они живут. Не смею более задерживать. Не тратьте зря время – сегодня я больше не собираюсь с вами разговаривать, кто бы вы ни были.

Старшой обернулся. Кивнул азиату и молдаванину – пошли. Уже у самого порога бросил.

– А всё-таки вам не мешает познакомиться. Его (кивнул на молдаванина) зовут Мыкола. А его (кивнул на азиата) – Азраил. Нетрудно запомнить, правда?

На выходе обернулся к азиату. Спросил взглядом – ну, как он тебе?

– Шайтан! – не сдержался тот.

6

Мыкола заявился в аккурат через два дня, ближе к вечеру. Кепочка, потёртая куртка. С виду – обычный работяга, который сам не докумекал, как совладать с починкой какой-нибудь бытовой фигни.

Ремонтник не удивился. Он, кажется, вообще разучился чему-либо удивляться. Хотя с его-то биографией…

Молча протянул свёрнутую трубочкой школьную тетрадку. Когда Мыкола её развернул, на обложке увидел надпись от руки не особенно ровным почерком: «Сочинение. Как я общался с Иудушкой Брахтом». Несколько страниц, исписанных с обеих сторон тем же почерком.

– Останься сегодня ночевать здесь! – изображать всю эту формальную вежливость ему было как-то не в кайф, пусть этим Старшой балуется. – Тебе не привыкать. В десять вечера выйди во двор прогуляться.

– Ну что, по-прежнему не боишься?

Нарочито забрызганный осенней грязью старый «Москвич» в кромешной тьме уносился куда-то в сторону лесного массива за городом. За рулём сидел Мыкола, ремонтник сидел рядом.

– Какая разница? Кто бы вы ни были – от вас, похоже, всё равно никуда не денешься.

– А вот это правильно. Поэтому не дури и ничему не удивляйся.

Оставив машину на опушке леса, они какое-то время шли среди деревьев. Довольно скоро стали заметны отблески костра – в ночном осеннем лесу их было видно издалека.

На крохотной полянке среди деревьев и в самом деле горел костёр. Около него сидели Старшой и азиат (Азраил, кажется?), а рядом…

К берёзке был привязан человек с кляпом во рту. Видимо, привязали его давненько – от холода и ужаса он уже почти не мычал и не дёргался.

– Тебе что-нибудь говорят такие имя и фамилия – Карл Брикс? Точнее, Карлушка Брикс? – Старшой, видимо, тоже решил обходиться без церемоний, даже здороваться не стал.

– Вообще ничего не говорят.

– А с Машей ты когда-нибудь обсуждал её бывших, которые у неё были до тебя?

Мыкола цепко взял ремонтника за руку – давай без фокусов, так надо.

– Ну, допустим. Только среди них никакого Брикса она не называла. И Карлушку тоже.

– Ещё бы. Она, наверное, тебе и не рассказывала... Хотя чего там приятного? Когда ей было 14 лет, её попытался изнасиловать один засранец, с которым они вместе воспитывались в детдоме.

– Об этом она говорила. Кажется, даже морду ему расцарапала.

– Ага, именно. Причём так, что шрамы остались на всю жизнь. Тем паче, она для полного счастья разбила его башкой стекло шкафа, стоявшего в спальне. Так что морду попортила основательно. Ну, а теперь познакомьтесь. Засранца того звали Карлушка Брикс, а ещё у него был старший сводный братец по беспутной мамке, с другой фамилией. Братца звали Можейко. И когда ему представилась возможность безнаказанно поиздеваться над твоей Машей, он ту возможность не упустил.

Да, это был он. Рожа, конечно, перекошена ужасом, но – это был майор Можейко. Отличник милиции города Варского, угодивший аж на городскую доску почёта. При приближении к нему Старшого и ремонтника он ожил, задёргался и что-то замычал.

– Итак, повторяю вопрос – как именно ты хотел бы его убить?

– Не знаю точно... Но живот бы я ему распорол без вариантов.

Как он – Машиным игрушкам.

– Знаешь, Азраил подумал в том же направлении. Так что извинись потом перед ним за клоуна, нехорошо получилось.

Мыкола вытащил из кармана небольшой охотничий нож.

Ремонтник посмотрел на Старшого.

– Решил повязать кровью? Ну что же, это лучше, чем ничего... Хотя бы один ответит за всё.

Взяв нож из рук Мыколы, он шагнул к привязанному к берёзе человеку.

– Стой! – в последний момент Азраил вскочил и вцепился емув руку. Ремонтник с удивлением воззрился на него.

– Не умеешь – не берись! – отрубил азиат. – Что ты собрался с ним делать? Будешь, как пьяная баба в домашней попойке, тупо колоть его ножиком в живот? Пара десятков абсолютно бесполезных ран, море кровищи… а его потом в реанимацию и опять жив-здоров?

– Считай это авансом! – откуда-то из-за плеча негромко произнёс Старшой. – Я имею желание заключить именно с тобой один из главных договоров в своей жизни. И для начала помогу тебе расправиться с одним из твоих заклятых врагов.

– Кто ты вообще такой? – ремонтник повернулся к нему. – И как тебя зовут?

– Пока что называй меня Агран. А кто я такой…

Несколько секунд он смотрел на огонь костра. И отвечал куда-то, как говорят в театре, в сторону.

– Я не знаю, откуда у тебя это чутьё – но я действительно довольно долго сотрудничал с Конторой. Хотя в штате никогда не был.

– А кем ты там был?

– Я был ликвидатором.

– И они тоже? – ремонтник обвёл взглядом Мыколу и Азраила.

Старшой кивнул.

– Весело... И что случилось потом?

– Потом мне тоже попался на жизненном пути Иудушка Брахт. Кстати, некоторым образом, из-за тебя. Не случись вся та история с тобой, его бы не убрали с глаз долой на самые грязные дела. Но он насвинячил и там.

– И поэтому ты пришёл ко мне за сочинением. Хочешь установить, где он обретается сейчас, и для этого тебе нужен максимум данных о его привычках, характере... Так?