Текст книги "Вервольф. Заметки на полях "Новейшей истории" (СИ)"

Автор книги: Алесь Горденко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)

Жозефина поблагодарила подругу за подробный рассказ. Теперь бы понять, что это за история с подарком дорогой ювелирки, но – не рассказывать же Ирке увиденное на работе? Это не только нарушение одного из пунктов трудового договора, но и просто свинство. Как бы спросить шефа?

Всё случилось в следующий четверг. Джордж Джорджиевич снова спросил, не откажется ли Жозефина ему позировать. Нет, конечно, не откажется, а всё-таки, простите за любопытство, а почему она? Если уж рисовать красавицу – то вот хотя бы Теофилию…

– Тео? Увы. Это перевёрнутая страница. Да и не хочу я её увековечивать.

Глубоко вдохнула, выдохнула, набралась наглости.

– Вы меня, Джордж Джорджиевич, если что, простите бога ради... А почему бы не увековечить такую красивую женщину? У большинства мужчин таких в жизни и не бывает никогда.

Он посмотрел на Жозефину и улыбнулся.

– Как бы вам объяснить попроще? Хотя... Вы девушка умная, надеюсь, поймёте. Она тоже из той жизни, Жозефина. И даже более. Мы с ней родились и росли в одном посёлке, она была моей одноклассницей. Она до сих пор хранит в специальном альбоме большое общее фото – наш класс, выпускной 1978 года. А я не хочу туда возвращаться.

– Но как же тогда?..

Ой, нет, стоп! Это уже точно переход границы!

Но шеф рассмеялся.

– Алёшка? Рассказал-таки? Или товарищ Заречный? А, какая разница кто. Да, у меня были с ней отношения. Раз пошла такая пьянка, признавайтесь – они вам рассказали только про элитную красавицу за большие деньги, так?

Опустив глаза (стыдно, Господи, ну вот опять! Стыдоба!), Жозефина кивнула.

– Эта версия истории – для малолетних сексуально озабоченных дураков или для ментов, ведущих дела об изнасилованиях. Началось всё вообще с её искреннего идеализма. Когда готовился мой первый суд, по делу о спекуляции, Тео была одной из тех, кто подписал ходатайство – мол, просим отдать на поруки... И ведь, скорее всего, догадывалась, что толку от той бумажки – ноль целых хрен десятых. А – подписала. Ну, и огребла: копию переслать в райком комсомола для рассмотрения вопроса… исключить за аморальные поступки, порочащие честь и достоинство Коммунистического союза молодёжи... И она им всем ответила. Тео ведь, для полного счастья, ещё и внучка испанского коммуниста и героя тамошней гражданской войны тридцатых годов. Генофонд! Вам не нравится мой моральный облик? Ну так получите. Она стала элитной валютной девочкой. Если те доллары и дойчмарки, которые она берёт за одну ночь, пересчитать по нормальному курсу в наши деревянные – выйдет полторы-две месячные зарплаты образцовой морально устойчивой комсомолки. Хотя... Чёрт его знает, но есть у меня перед ней какое-то чувство вины.

Жозефина хотела что-то сказать, но шеф, кажется, опять ушёл в себя и вернётся не скоро. Он смотрел куда-то сквозь секретаршу и разговаривал скорее сам с собой.

– Она сама подписала то ходатайство. Она сама показала советской общественности размашистый жест из одного среднего пальца. И, кажется, даже не особо жалеет о своём жизненном выборе. Но чёрт его знает... Когда я вызвал к себе девочку на ночь, а пришла она... Первое – я, конечно, охренел. Я помнил её одноклассницей лет пятнадцати. Ничего особенного в ней не было. Молоденькая, симпатичная. Гуляла с мальчиками. А ничего особенного, изюминки какой-то – не было. Несмотря даже на то, что папа – испанец. В нашем колхозе она была просто Тося или Тоська. Одна из. А когда она появилась у меня на пороге... Видимо, каждому цветку – своё время. Она расцвела под тридцать. Хотя, что я вам это говорю, вы её и сами видели, Жозефина.

– Любовь с первого взгляда… – она попыталась свести всё к шутке.

– Любовь? – переспросил шеф. – Нет, вряд ли. Как бы это поточнее... Она была страстной. Она была дико сексуальной. Она просто охренительно умела делать расслабляющий массаж. Но – сколько может длиться страсть? Полчаса, час... А потом? А потом наступало утро, она залезала в прикроватную тумбочку, вынимала лежащую там пачку денег, сама отсчитывала, сколько ей полагается, и уходила по своим делам. До следующего вызова. Это были какие-то дьявольски сложные, запутанные отношения.

К тому же с нашим прошлым в анамнезе. За этой роскошной женщиной всегда маячила девочка-подросток из посёлка Мышино. Я туда не хотел, но как было можно отказаться от этой королевы ночи?

Он вдруг рассмеялся.

– А закончилось всё быстро и банально. Во время одной из наших ссор я не удержался и ударил её. Причём не так, чтобы сильно, а... Она не устояла на ногах, упала в угол и оттуда смотрела на меня. Она была в шоке, ничего не могла сказать. А в глазах был страх. Вот такой же, как у моих холопов. И я понял, что на этом всё кончено. Когда тебя боится обслуга, таскающая твой портфель, – это, в общем, нормально. Но нельзя засыпать в одной постели с женщиной, которая живёт с тобой только из-за страха. Если ты не сумел нормально с ней договориться словами – то это значит, что у вас слишком разные пути. И бессмысленно удерживать её силой.

Да... К такому Жозефина точно не была готова. Вот куда её опять понесло?! Можно же понять, что у любого любопытства есть границы? Но…

– А как же тогда её подарок?

– Вы про крест на цепочке? О, тут дело тонкое. Может, это даже что-то на уровне генетики. Это Алёшка в ней пока что видит только элитную проститутку. А Тео – она не проститутка, она королева. Она тоже поняла, что всё кончено, и очень быстро ушла. Чтобы потом позвонить, попросить прощения, если чем обидела, и договориться о встрече, поскольку у неё для меня есть подарок. Это только дуры-бабы из посёлка Мышино, которые звали её Тоськой, уходят со скандалом, хлопаньем дверью и распилом совместно нажитой табуретки. А она – внучка видного представителя испанской политической элиты. Я, в общем и целом, примерно представляю, сколько она зарабатывает своим ремеслом, но даже для неё эта цепь с крестом – дорогое удовольствие. Не факт, что она даже себе купила бы что-то подобное. Но... Она королева, а не проститутка. Она пришла ко мне и принесла такой подарок, от которого я не смогу отказаться. И поэтому теперь я всегда буду вспоминать её хорошо и с сожалением. И она тоже это знает. Королева Тео…

– А Алёша её Филей называл.

В этом месте шеф откровенно расхохотался.

– Ну, как же без этого? Во всей этой истории должна была быть вишенка на тортике. И кому, кроме нашего пылкого влюблённого, было её организовать? Там дело какое? Формально мы расстались легко и быстро. Психологически – одинаково мучительно. И Тео позволила себе, что называется, пойти по рукам. Королева имеет право на королевские закидоны. Помимо прочего, она ведь ещё и заключила договор в «Беркуте» на охрану квартиры и личную охрану. И пришла его продлевать. Как раз когда в нашей маленькой деревне имени меня и Рудольфа все шептались о моём расставании с ней. Короче, Алёшка об те поры как раз чем-то отличился и получил премию за хорошую работу – сто долларов. Так что... Она пришла продлевать договор как раз под вечер, а уезжала – на квартиру Алёшки на его красной «девятке». Сто долларов как раз хватило оплатить её ночь. Не знаю, где и как, но вскоре Лёша раздобыл ещё вечнозелёных денег – и опять демонстративно увёз её от нашего здания на своей машине. А на третий раз Тео договорилась с ним о встрече по телефону и подъехала к «Беркуту» сама – на её личном «Мерседесе-280» цвета ночи. И поехали они не к Лёше в Южное Чертаново, а к ней в один из переулочков Арбата.

Потому что королева... Но – он действительно называл её Филей.

Джордж сидел в кресле и спокойно, расслабленно улыбался.

А Жозефина не выдержала – разрыдалась.

– Извините меня... Я не знаю, как это получается. Я не хочу – но вечно лезу к вам в душу и не в свои дела... Простите, Джордж

Джр…

– Жозефина, вы чего? Ну, успокойтесь! Никуда вы не влезли. Уж поверьте, если бы я сам не захотел с вами разговаривать на этот счёт – я бы дал вам это понять. Давайте хоть кофе с печеньками попьём, а?

К себе в квартиру она вошла, сжимая в руке ополовиненную пачку «Овсяного с изюмом». Шеф настоял, чтобы взяла и в метро грызла, коли ещё захочется поплакать без повода. Оно ведь ей помогает справиться с нервами.

Подошла к зеркалу, посмотрела на себя.

– «Она не проститутка, она – королева». А ты – и не проститутка, и не королева. Так что успокойся.

И всё равно – перед тем, как заснуть, рыдала в подушку.

Вот как это всё умещается в одну личность, а? Джордж совершенно искренне презирает большинство людей, а потом вдруг: если ты хоть раз ударил женщину, то эти отношения надо немедленно прекратить. Потому что нельзя ложиться в одну постель с той, которая будет тебя бояться. Мёртвый взгляд эсэсовского карателя там, на кладбище – и взгляд художника, делающего наброски к её портрету... И вообще – что ей от него понадобилось, кроме хорошей зарплаты и великолепных продуктовых пайков каждую неделю, когда для всех прочих на дворе – тотальный дефицит и продукты по талонам?

6

Завтрашний рабочий день начался с визита Звезды. Шеф ушёл к Генеральному, а в приёмную внезапно вошёл…

Жозефина сразу его узнала. Александр Малиновский. Певец-победитель «Песни года». Тот же характерный хвостик волос на затылке (светило предпочитало длинные волосы до плеч) и чисто артистический, богемный пиджак красных тонов с искрой. Впрочем, звезда была скромна и приветлива. Джордж Джорджиевич вышел – подождать? О да, конечно. Нет-нет, из напитков, если можно, стакан минеральной воды – и достаточно. Кстати, а вы здесь недавно работаете? Раньше я не замечал в этом кабинете столь очаровательную девушку. А как вас зовут? Жозефина? А вы не откажетесь тоже прийти на мой концерт? Послезавтра, воскресенье, Кремлёвский дворец, у нас премьера новой программы. Кстати, Жозефина, если вы не знали – ваш начальник ещё и поэт иногда. Вот он собрался – и написал прекрасную песню, да. Не сомневаюсь даже, что её вскоре будет слушать и петь вся страна. Какую песню? А вот приходите – узнаете. Я вам сейчас…

Он мгновенно заполнил билет-приглашение. Александр Малиновский и группа «Пилигрим» просят пожаловать. Партер, второй ряд. Когда появился шеф, ему тоже досталось приглашение – но уже в ложу.

Для начала певец исполнил несколько песен, давно любимых публикой. Романс «Любовь и разлука», кое-то из Есенина и, конечно же, «Поручика Голицына», от которого в последний год фанатела вся страна. А затем…

– А сейчас я попрошу выйти на эту сцену… – он собрался с мыслями, припомнил всё необходимое. – Джордж Джорджиевич Лиандер, исполнительный директор частного охранного предприятия «Беркут», депутат Верховного Совета республики, делегат

Съезда народных депутатов СССР…

– Саша, достаточно! – уверенной походкой шеф вышел на сцену концертного зала. – Главная заслуга, что я здесь сейчас стою, – твоя. – И уже обращаясь к залу: – Когда к нам в фирму пришёл продюсер группы «Пилигрим» за договором на охрану, я вряд ли мог предположить, что познакомлюсь с Сашей, покажу ему кое-какие свои наброски, а он потом из них сделает песню, которую сейчас вам споёт. И особо хочу поблагодарить композитора за прекрасную музыку.

Музыка и в самом деле была отменная – классический романс.

Берега, берега... Берег этот и тот.

Между ними – река моей жизни. Между ними река моей жизни течёт, От рожденья течёт и до тризны.

Там, за быстрой рекой, что течёт по судьбе, Своё сердце навек я оставил. Своё сердце навек я оставил тебе Там, куда не найти переправы.

Там, за быстрой рекой, где черёмухи дым, Там я в мае с тобой, здесь – я маюсь.

Там я в мае с тобой, здесь я в мае один

И другую найти не пытаюсь…

Зал был в восторге. Да, похоже, этот романс и в самом деле вскоре будет петь вся страна. И в «Песню года» наверняка попадёт.

…Придя домой, Жозефина первым делом подошла к зеркалу. Так, прежде всего – не плакать. Всё, успокойся уже. Ну, психологическая травма у человека. А ты чего от него ожидала? Он очень хорошо к тебе относится – как к секретарше. Ценит твой профессионализм. Не хамит. Пару раз просил побыть моделью для его зарисовок. До запятой выполняет все обязательства по трудовому договору. Всё это, несомненно, свидетельствует о его большой личной порядочности. Ну, и чего тебе ещё надо? Повезло с начальником. Успокойся уже и радуйся, что не свалился на тебя в качестве руководителя наглый и похотливый старый козёл.

Следующая неделя была рабочей только наполовину. На вторую половину пришёлся Первомай. Походы на демонстрации трудящихся в «Беркуте», по-видимому, не уважали, так что были просто два лишних выходных. Ирка звала к своим на дачу, но Жозефина не поехала. Опять начнутся расспросы, как ей работается у... Ну вот не был он похож на героя сказок прокурора Заречного. Уже хотя бы тем, что вот не герой ни разу. Очень умный, очень вежливый, местами даже весьма талантливый обыватель. Иногда может стишок написать (кстати, да – печальную песенку про берега его жизни уже пару раз крутили по радио; премьера удалась).

Зато после праздников…

Шеф сидел у себя в кабинете, просматривая текущие бумаги, накладывал на них резолюции. Жозефина отпечатывала (ага, это нам опять надо покрасивее – в холле вывешивать будем!) приказ о поощрении сотрудников. В дверь постучали.

– Здравствуйте. Исполнительный директор здесь? Жози? Это ты?

Девушка побелела и впилась рукой в край стола.

В дверях стоял молодой человек в сероватой форме военного покроя без опознавательных знаков. Сукин сын Михель.

– Джордж Джорджиевич! – чуть не в истерике крикнула секретарша.

– Вот уж не ожидал... – закончить посетитель не успел.

– Чем могу? – в приёмную вышел Исполнительный.

– Здравствуйте, товарищ Лиандер! Мне поручено вам передать под расписку. Извините, отчётность… – Никаких проблем.

Благодарственное письмо. Всего лишь благодарственное письмо. В простой деревянной рамочке. Объединённый комитет ветеранов спецслужб благодарит частное охранное предприятие «Беркут» и персонально исполнительного директора за помощь в организации и проведении.

Шеф черкнул автограф в бумажке о получении, мимоходом оценив состояние Жозефины.

– Простите, товарищ Лиандер, если не секрет – вы давно обзавелись столь прекрасной сотрудницей?

– Не смею более задерживать.

Ну да, фирменный приём шефа. На этот раз – в той интонации, которая с дипломатического переводится «катись уже на.уй отсюда!».

– Жозефина, вы в порядке? – закрыв дверь за курьером, шеф повернулся к девушке. – Да, спасибо…

– Кто он такой?

– Он мерзавец.

Такого она и сама от себя не ожидала. Слёзы брызнули из глаз. – Жозефина, идите-ка сюда!

Шеф помог ей встать с кресла и усадил на диванчик для посетителей. Сел рядом.

– Успокойтесь... И, если вам не тяжело, то расскажите, что это за человек и чем он вас обидел.

– Да я и не знаю, что тут рассказывать. Он предатель и мерзавец. Его зовут Михель, Михель Тауберг. Он... Когда-то мы с ним встречались, и мне казалось, что у нас всё серьёзно. Потом произошла катастрофа, в которой погибли мама и папа. И почти сразу он мне сообщил, что будет встречаться с другой. Я хорошая, ему со мной очень нравилось, но сердцу не прикажешь... Он даже сорок дней не мог подождать с этим своим сообщением. И ушёл к другой. К дочке своего нынешнего командира. Сердцу ведь не прикажешь – полюбил дочку товарища подполковника.

– А он… откуда?

– Он никогда об этом не распространялся. Какое-то секретное подразделение. Я только название от него несколько раз слышала – спецгруппа «Омега».

Жозефина опустила глаза в пол. А шеф вдруг обнял её за плечи. Легонько так, но решительно. Приподнял ей подбородок, посмотрел в глаза. Улыбнулся. Просто очень мило и по-человечески улыбнулся.

– У вас всё будет хорошо, Жозефина. Вот увидите.

Отпустил девушку и откинулся на спинку дивана.

– Я прекрасно вас понимаю... Предатель... Увы, я знаю, что такое предательство, дальше можно не объяснять.

Посидел несколько секунд, глядя в потолок, и снова повернулся к девушке; опять с улыбкой.

– Жозефина, чаю не хотите? Зелёного? Нервы успокоить?

Нет-нет, сидите, сам справлюсь.

Вскоре они вдвоём пили чай.

– Джордж Джорджиевич, а может, вы знаете, что такое «Омега»? Он ведь реально... Мне казалось, что Михель боялся разговаривать на эту тему.

– Спецназ КГБ СССР. В своё время они создали два таких спецподразделения. Про группу «Альфа» слышали все. Это тот самый спецназ, который брал штурмом дворец Амина в Кабуле, после чего заварилась афганская катастрофа. «Альфа», собственно, и предназначается в основном для внешних операций. А «Омега», наоборот, для внутренних. Подавлять массовые народные выступ ления, если вдруг таковые возникнут. В общем, нормальный такой отечественный аналог эсэсовских карателей. Но сейчас, видимо, пока расправляться не с кем – вот и послали вашего бывшего отнести мне письмишко. Кстати, если вас не затруднит – отнесите в общий отдел, пускай его тоже в холле вывесят.

– А я ведь и сама не знаю, почему я так отреагировала. Вы меня извините, если что. Я думала, что всё это давно в прошлом, перевёрнутая страница.

– Тут другое, Жозефина. Это называется обыденность зла. Как бы вам объяснить... Вот, скажем, читаете вы в газетах о Чикатило. Маньяк-убийца. И вы уже заранее внутренне готовы – чего от него ещё ждать, кроме очередного трупа в лесополосе? Он же негодяй! А вот когда такой, с виду приличный, молодой человек... Он ведь вам, наверное, и цветы дарил, и?..

– Да! – грустно улыбнулась девушка. – И цветы, и ухаживал, и билеты на любые концерты и выставки доставал…

– А потом приходит и объявляет – извини, у меня тут на горизонте дочка подполковника, наша встреча была ошибкой. А вы от него этого не ждали. Обыденность зла. И к этому... К этому привыкнуть нельзя.

Он посмотрел на часы над дверью. Улыбнулся.

– Так, допивайте чай, а потом пойдём обедать. Мы не бюрократы, не будет выжидать 15 минут до формального перерыва.

На следующей неделе был День Победы, но – ничем не запомнился. Шеф – тот и вовсе: хоть и депутат Верховного Совета, както ловко увернулся ото всех официозных мероприятий и свалил на концерт видного певца-антисоветчика Игоря Таля. Тот в аккурат на 9 мая давал музыкальный спектакль «Суд» – ясное дело, над советским режимом и его руководителями.

И вообще – кажется, жизнь входила в новую, но не менее размеренную колею. Разве что вот... По трудовому договору Жозефине полагалось 400 советских марок зарплаты. В конце первого месяца работы шеф лично протянул ей конверт. Да-да, у нас всё в конвертах и строго индивидуально. Одну общую ведомость, на которую пялится весь завод, а потом обсуждают, кто сколько получил – на заводе и оставьте. В конверте лежало двести советскими и триста американских долларов. По официальному курсу – по 67 пфеннигов за доллар, чего непонятно-то? Жозефина, вы ж теперь работаете в приличном учреждении, так что логично, если одежду, парфюмерию, обувь, бытовую технику… и вообще всё будете покупать в хороших магазинах. А там нынче всё за доллары.

Этот четверг тоже начинался обыденно. У шефа до послеобеда Верховный Совет; Алёшка почти в совершенстве освоил секретарское дело, но – почти…

…А ведь шеф тогдашним разговором о королеве-проститутке Тео как-то всё расставил на свои места. Алёша, наверное, очень хороший парень. И если уж любит – то искренне. И хочет как лучше. И заносит его тоже искренне, от чувств. Но... Пока что он – великовозрастный подросток. Со стола дяди Джорджа уронили дорогую красивую игрушку – элитную проститутку Тео, ну так как же её не подобрать и не поиграться с ней? И гордо переименовать куклу в Филю? А меньше всего Жозефине хотелось становиться мамой мальчика-подростка.

После обеда он тоже не появился – задерживается. Мало ли – Верховный Совет всё-таки. Жозефина взяла брызгалку и пошла поливать цветы. В кабинете начальника на подоконнике гордо возвышался стрелолист и пара кактусов. Надо аккуратно их обрызгать водой.

Наклонившись над цветами, девушка увидела необычное. Нижний ящик стола шефа был приоткрыт, и из щели торчали края нескольких замятых листков. Обычно…

Джордж Джорджиевич вообще вёл дела своеобразно. Своих бумаг у него ни в столе, ни на столе почти не бывало. Ему приносили документы из отделов – он на них ставил подписи и резолюции. Когда надо было напечатать приказ о поощрении, взыскании, увольнении или о чём-то подобном – вот, пожалуйста, у нас типовая форма есть. Вот фамилии: этого поощрить, с того взыскать, сего уволить; действуйте, Жозефина, не стану мешать. Редко, но всё же приходили посетители, с которыми шеф вёл переговоры посредством переписки. Обычно дверь его кабинета в таких случаях захлопывалась – но гостю надо и чай принести. Так что мельком девушка пару раз видела: сидит Джордж Джорджиевич, напротив – посетитель. Тишина полная. Гость что-то черкнёт на бумажке – шеф в ответ черкнёт. Или просто сделает жест рукой. Потом не забыть вытряхнуть пепел из большой пепельницы на краю стола шефа – всё, что осталось от той переписки. И проветрить кабинет.

Из самых благих намерений Жозефина осторожно приоткрыла ящик. Поправить бумаги, закрыть – и всё. Бывает – торопился человек, сунул документы в стол не глядя, потом захлопнул ящик. Тем более нижний, который шеф обычно закрывал ногой.

Увидев бумаги, девушка, мягко сказать, обалдела. Это были всего лишь несколько листочков из настольного блокнота шефа, покрытых карандашными зарисовками. И иногда словами. Пытаясь расправить замятые уголки, она уронила листки, и они рассыпались.

Шеф продолжал её рисовать. Схематически, набросками – примерно, как Солнце Нашей Поэзии на полях своих рукописей. Худощавая девушка за столом: фас, профиль... «Что в ней?». Эту коротенькую запись Джордж Джорджиевич оставил под одним из них. А вот…

Да, вечером она любила так работать. Включала настольную лампу, гасила свет в приёмной и печатала в полумраке. Ничто не отвлекает, удобно. Дверь своего кабинета шеф тоже часто оставлял открытой – ему было видно, как работает Жозефина.

На очередном рисунке стройная девушка с распущенными волосами сидела в свете лампы на фоне полумрака вокруг. И ниже…

Строчки неровные, некоторые слова зачёркнуты и поверх вписаны более подходящие, но в целом…

В глухую полночь манит этот свет.

Кто был со мною – все меня покиньте! Я заблудился, выхода мне нет,

В тебе брожу я, словно в лабиринте.

– О Господи!.. – пробормотала Жозефина, оторвала взгляд от листка и застыла в ужасе.

Она пропустила момент возвращения шефа. А он... Он стоял в дверях своего кабинета и молча на неё смотрел. Тем самым взглядом, с которым она столкнулась тогда, на кладбище. – Джордж Джр…

– Не буду вам мешать, Жозефина. Продолжайте.

Он вошёл, взял какую-то папку из шкафа, развернулся и пошёл к выходу.

– Подождите! Вы не так поняли! Я…

Сейчас бы объяснить, но... Она была в шоке, слова и мысли путались. Шеф некоторое время смотрел на неё, как удав на кролика. Потом криво усмехнулся.

– Вам стоило бы придумать отмазку на подобные случаи раньше, Жозефина. А ещё лучше – спросили бы у Игоря Германовича, он бы наверняка придумал что-нибудь вразумительное. А сейчас – не трудитесь. Тем более вы – не первый предатель в моей жизни.

Переживу как-нибудь.

– Но я вас не предавала!..

Этот отчаянный вопль разнёсся на весь тамбур, куда Жозефина кинулась вслед за исполнительным директором. Из кабинета Генерального выскочил секретарь Алёшка, затем – его отец.

Шеф окинул взглядом Жмеровского-младшего и бросил убийственным тоном, кивнув в сторону девушки:

– Можешь забирать.

– Джо, ты чего? – Жмеровский-старший попытался его остановить, но полетел в угол, отброшенный коротким ударом.

– Пошёл к чёрту, не до тебя сейчас!

Шеф исчез в коридоре, хрястнула дверь.

– Х.я се… – Генеральный, не удержавшийся на ногах, сидел в углу тамбура и, кажется, был ещё более шокирован.

…Её истерика продолжалась не очень долго, но бурно. Со слезами и криками. Алёшка усадил девушку на диванчик в приёмной и пытался удержать в руках почти в прямом смысле этого слова – сел рядом, обнял и шептал что-то успокоительное. А Рудольф протянул стакан и скомандовал – пей!

Жозефина поперхнулась. Это был какой-то очень крепкий алкоголь. То, чего она вообще-то терпеть не могла. Горькая, противная на её вкус жидкость.

– А теперь соберись и рассказывай, что тут произошло! Выйди! – это уже по адресу Алёшки.

Кое-как получилось. Со всхлипами, со слезами... Поливала цветок. Увидела, что из ящика стола торчат смятые бумаги. Решила поправить их. Ничего плохого не хотела. Шеф… – дальше опять рыдания.

Генеральный смотрел на неё... Наверное, примерно так адвокат смотрит на подсудимого, которого суд только что приговорил к расстрелу, несмотря на все старания стороны защиты.

– Так... Покажи мне на месте, как всё происходило! Пошли!

Ага, вот ты заходишь с брызгалкой. Обрызгиваешь цветочки. Побольше брызгаешь под корни стрелолиста, так как он любит влагу. Смотришь и видишь, что приоткрыт нижний ящик стола... Эээ, сядь уже и не выделывайся! Чем ещё испортишь рожу после пожара в танке? Дай, посмотрю, что за бумаги... Эвон оно что...

Ну вот что. Посиди пока в приёмной, подожди меня.

Его не было, наверное, с полчаса. Когда Генеральный вернулся, Жозефина протянула ему листок. Насколько можно ровным и разборчивым почерком – несколько строчек. Генеральному директору ЧОП «Беркут» Жмеровскому Р. В. от бывшей личного секретаря исполнительного директора Д. Д. Лиандра Ж. А. Тейлор.

Прошу меня уволить по собственному желанию. Дата, подпись.

– И что: вот так вот – и всё?

– Да, Рудольф Владиленович. Я больше ничего не могу. Всё кончено.

Нет-нет, только не разрыдаться опять! Жозефина подняла глаза на Генерального.

– Пока вас не было, я... Мне в голову пришёл наш последний откровенный разговор. Джордж говорил тогда об обыденности зла. О том, что самое ужасное, что может произойти, – это обыденное зло. Вот сейчас... Он мне никогда не поверит. Я для него стала этим самым обыденным злом. Хотя я никогда бы не подумала его предать. Но он теперь так думает.

– Да уж…

Генеральный смотрел на неё как-то... Как рентгеном пытался просветить.

– Слушай, а у тебя оно всегда так? Сначала ты заявляешься на кладбище под ручку с подружкой-прокуроршей в аккурат в день рождения Марии. Потом из лучших побуждений лезешь к Джо в самые главные для него бумаги. Это что – какая-то наследственная способность по полной косячить на ровном месте?

– Рудольф Владиленович, какая теперь разница? Подпишите заявление и…

– И ты уйдёшь, поплачешь в уголке и начнёшь новую жизнь?

– У меня нет другого выхода. Наверное, это самая большая ошибка в моей жизни, но она уже произошла – и ничего не исправить.

Нет, всё. Живой человек, в конце концов. Жозефина расплакалась тихо, но не менее отчаянно.

– Так... Пойдём со мной! – Генеральный взял её за руку и куда-то повёл.

Это была маленькая комната без вывески в дальнем конце ко ридора. Внутри была масса мониторов, один стол и сотрудник за этим столом.

– Иди, погуляй пока! – Генеральный выпроводил его вон. – А ты заходи.

Похоже, из этой комнаты можно было наблюдать за всей фирмой. Множество картинок на экранах. Холл – общий вид. Отдельно – кабинет, где заключают договоры. Где вопросы трудоустройства. Подвал-столовая. Общий вид финотдела. Везде одна и та же картина – фигурки сотрудников. Разговаривают, работают с бумагами, входят-выходят… – Смотри сюда.

Это уже видеозапись. Откуда-то... Какая-то замаскированная камера над столом Джорджа Джорджиевича? Во всяком случае... Нет, точно. Та самая обстановка. Его кабинет. Вид на угол стола. Пусто. Потом входит Жозефина с брызгалкой. Подоконник в обзор камеры не попадает, поэтому момент полива цветов не видно. Зато виден угол стола с ящиками. Нижний действительно чутьчуть приоткрыт…

– У меня к тебе вопросов нет, Жозефина. Была бы ты мужиком – я бы тебе сейчас отечески, любя врезал за природную дурость и дурное усердие. Для пущего вразумления на будущее. Но ты не мужик. А вот что мне со всем этим делать... Джо об этой камере не знает. Хотя и смутно догадывается, что она в его кабинете есть. Ну, уже хотя бы потому, что к нему ходят разные люди... Или, вот, можно нанять ему секретаршу, у которой потом обнаруживается бывший парень Михель, он же – вполне действующий сотрудник спецназа КГБ.

Жозефина подняла на него испуганный взгляд. Да... Один директор её подозревает в шпионаже на прокурора Заречного, другой... О боже!

– Короче, Джо не то чтобы смертельно, но сильно на меня обидится вот за это видео. И что теперь делать, а?

– Подпишите заявление, Рудольф Владиленович. Если уж всё так плохо – то пускай он злится только на меня. Пусть думает, что я его предала. И верит вам.

– А почему ты думаешь, что это – лучший вариант?

– Потому, что его и так слишком часто предавали. И вообще-то он – очень несчастный человек. Извините, что так вышло.

Она поднялась и пошла к двери.

– Стой! Жозефина, стой! Вернись и послушай сюда! Ты что, совсем ничего не понимаешь?

Рудольф усадил её напротив себя.

– Ты что, совсем ничего не заметила?

– Нет, а что?

– А-а!.. – он махнул рукой. – Вам бы, на пару с Жорой, только моего Лёшку подъёбывать – мол, втюрился, втюрился... Ты не поняла, что Джо к тебе неровно дышит, причём чуть не с вашей

первой встречи? И чёрт бы с его личной жизнью, но…

Он подвинулся ближе и смотрел на девушку в упор.

– «Беркут» стоит на двух людях. Первый – я. Второй – Джо. На одном человеке он стоять не будет. «Беркут» – это последнее большое дело всей моей жизни. И я не собираюсь его терять. И мне нужен партнёр с устойчивой психикой и крепкими тылами. Ты хоть знаешь, что сразу после вашей встречи на кладбище Джо, к моей величайшей радости, начал бросать пить?

– А он что?..

– То. У него была похабная привычка снимать стресс крепким алкоголем, водкой или коньяком. Причём он пил весь день по чуть-чуть и в одиночестве.

– А по нему вроде не скажешь…

– Начальная стадия алкоголизма. Когда ещё можно соскочить. Что он и сделал сразу после того, как ты прибежала тогда, в понедельник, просить за свою подружку Ирку. Грустно посмотрел на бутылку рижского бальзама и приказал убрать у себя из кабинета и приёмной вообще весь алкоголь – оставил только чай, кофе и минералку.

– А с чего он вдруг?

– А хрен его знает, как это объяснить... Что-то вроде... Я надеюсь, хоть то, что он искренне презирает большинство людей и ни во что их не ставит, ты заметила?

– Ещё бы. Его проведение личного приёма…

– Вот, соответственно, и на то, что кто-то его будет осуждать за тихое пьянство, ему было положить с прибором. А потом появилась ты, и он стал… не знаю… оглядываться на тебя, что ли. Ему стало неудобно – что ты о нём подумаешь? Поэтому когда по почте пришло твоё письмо с просьбой о трудоустройстве... Но ты же не можешь без приключений на пустом месте, правда? Вот и выдала.