Текст книги "Вервольф. Заметки на полях "Новейшей истории" (СИ)"

Автор книги: Алесь Горденко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 38 страниц)

– Пап… ты всерьёз веришь в то, что говоришь?

– Я не могу этого исключать. Да и какая разница – тряслась она тогда от злорадства или от ужаса? Что случилось – то случилось. Подпись есть. Та же Ева – если захотела, то не стала мараться об это дело. Оказалось, это не так и сложно. Взяла и уехала после окончания школы учиться в институт в другой город – и всё. Уже пять лет живу отдельно от семьи, дома бываю редко, что там происходит – ничего не знаю. Показаний по существу никаких дать не могу. А Гертруда – дала.

– Но после? Потом? Она же…

– Она расплатилась за всё. У меня к ней нет вопросов. Если ты считаешь, что твоя бабушка была хорошим человеком – не собираюсь тебя переубеждать. Хочешь повесить себе на стенку её фото или портрет – пожалуйста. Если тебя беспокоило только это – то выкинь из головы. И вообще – поменьше заморачивайся вопросом, как я отнесусь к тому или к сему. Не надо жить мою жизнь, дочка, живи собственную.

– То есть ты всё-таки не можешь её простить?

– Нет, Стеф, не могу. Хотя бы по формальным признакам. Как ты себе представляешь эту процедуру – я прощаю мертвеца?

– Не знаю... Может, помолиться за упокой её души? Или покаяться?

– Покаяться в чём? Она сама выбрала свой путь и сама его прошла – до логического итога в психушке. Я не заставлял её ходить этой дорогой. Сама, всё сама. Осознанно и добровольно.

– Наверное…

Стефани не знала, что ответить.

– И ещё есть одна вещь, дочка. Некоторых людей надо просто вычёркивать из жизни. Просто взять – и вычеркнуть. Ну да, была такая строчка в биографии. Переверни страницу и пиши новый абзац. Я их всех вычеркнул. И не имею ни малейшего желания их воскрешать в своей памяти. Помню, поэтому не люблю и не скорблю. И хватит с них.

Дочь тяжело вздохнула.

– Ты не согласна, моя идеалистка? – Джордж улыбнулся девушке.

– Не знаю, папа... Если ты не хочешь кого-то вспоминать и прощать – это твоё полное право. Но… они же предки. Не могу я быть только дочерью Лиандра. Был же и ещё кто-то – до тебя?

И вот просто взять – и забыть…

О да! Вот это можно понять. Когда Стефани возвращалась к родному отцу от приёмного, то самую дельную мысль высказала Стешка – пусть девочка возьмёт фамилию мамы. Тем более первоначально её так и записали. С тех пор она была Стефани Джорджиевна Красс, но... Даже приглашения господину президенту ректор педуниверситета передаёт через студентку Красс. Дочь Лиандра! А девушке только-только должно исполниться 18 лет, нормальный такой максимализм молодости. Она хочет быть Стефани сама по себе. И поэтому – ей захотелось предков. Кого-то ещё, кроме папы. Хоть беспутную бабку-предательницу, которую её фанатичная вера в красную идею довела до смерти в психушке.

– Не надо никого забывать, Стеф. Наоборот. Надо помнить всех и каждого. По делам и заслугам. Другой вопрос, что наши мудаки как всегда – довели идею до идиотизма. Попробуй плюнуть на могилу прадедушки-засранца – тут же выскакивает сводный хор дебилов, завывающих об иванах, не помнящих родства. Это, мол, говно – но это наше говно. А мне такого наследия предков – ни даром не нать, ни с деньгами не нать. Жила-была на белом свете Гертруда, свято верила в светлое коммунистическое будущее всего человечества. В соответствии со своими идеалами строила личную жизнь, заодно уродуя жизни своих близких. Потом что-то пошло не так – померла в середине восьмидесятых. Дожила бы до девяносто первого – наверное, повесилась бы, глянув по телевизору, как её родной сын добивает советское государство. Что ни разу не повод то государство не добить. С моральной точки зрения вопрос закрыт. А если хочешь знаний, кто были твои предки – то пожалуйста. Целиком одобряю и поддерживаю. Тем более не одни же засранцы были у меня в роду.

Утром к завтраку Стеф вышла невыспавшаяся и расстроенная. Решительно запустила в мусорное ведро комок бумаги – несколько смятых листков, на которых угадывались её записи от руки, чаще всего исправленные и перечёркнутые.

– Дочка, что с тобой?

– Сочинение… – грустно вздохнула девушка. – Половину ночи я честно пыталась написать сочинение на тему «Что можно простить».

– И что – всё так плохо? Никак не можешь решить этот вопрос?

– Не могу. Потому что... Наверное, иногда можно простить даже умышленное предательство. Хотя вообще-то его простить нельзя, ты был прав.

Джордж грустно вздохнул. Стефани выбрала себе учёбу и будущую работу именно по призванию. Она уже год учится в педагогическом, и ей это нравится. Ей интересно. И, разумеется, если уж их группе задали написать сочинение – она должна написать хорошее сочинение. А тема такая, что чёрт ногу сломит.

– «И милость к падшим призывал»!

Финка. Она тоже наслаждалась семейным завтраком. И вот, не отрываясь от еды, выдала цитату из классика.

– Что? – не понял Джордж.

– «И милость к падшим призывал»! – повторила жена. – Даже если ты не можешь простить осознанное предательство, то, во всяком случае, даже осознанный предатель иногда достоин жалости. Я как-то так думаю.

Часть 7 – 2

3

Да, пожалуй, это будет идеальный вариант – принять армяшку в Лиандрополе, на лужайке перед домом. Поставить на улице маленький стол и несколько раскладных стульев. Неизвестно, как дальше сложатся их отношения, но на первый раз – достаточно разговора на лужайке.

Его зовут Тигран Арсенович Карасян. Ему 76 лет от роду.

Гражданин Армении, там же и живёт. Пенсионер. Пятеро взрослых детей от многолетнего законного брака. Вдовец. По-нашему говорит вполне хорошо – советская империя умела обучать туземцев государствообразующему языку. Высшее образование – в прошлом был архитектором. В середине пятидесятых более года был в рабочей командировке в городке Варском, где участвовал в реконструкции центра города. Тот ресторанчик в бывшей монастырской трапезной, где Джордж пил медовуху с Машей, и торговые ряды, где он продавал деревянные игрушки – в некотором роде творение и старика Карасяна тоже. А ещё – за год с лишним он не мог не закрутить внебрачной связи с местной жительницей. Так что он ещё и отец Маши, и дедушка Стефани. Экспертиза подтвердила – армянин и старшая дочь Джорджа близкие родственники по крови.

А вот сам виноват – не только одобрил, но и поддержал стремление Стефани заняться поисками родственников. Хотя первые полгода она занималась исключительно родителями Джорджа. А там... Ещё в 1991-м, когда он возглавил Службу безопасности президента Эльцера – вмиг нашлись десятки ветеранов партийного аппарата, прибежавших выразить почтение. А я ведь, Джордж Джорджиевич, ещё вашего деда помню. На моих глазах стал сначала кандидатом в члены, а потом – и членом ЦК КПСС. Я даже имел счастье его рекомендовать. И по работе помню – один из лучших людей в Центральном комитете был…

Джордж выслушивал эти истории благосклонно, хотя и с усмешкой – врут, как очевидцы. Случись завтра отставка – с тем же самым придыханием будут вспоминать, как на жулике, воре и развратнике Лиандре-дедушке пробы было ставить негде. Но пока внук руководит охраной Эльцера – о, что вы! Лучший работник был в Центральном комитете. Ни одному просителю не отказал, и самого последнего дворника принимал запросто, и письма трудящихся всегда лично читал. А что прочесть не успевал – в том я, рассказчик этой о.уительной истории, всегда товарищу Лиандру помогал. А он меня ценил и считал своим первым помощником.

Десять лет спустя число стариков-мемуаристов естественным образом уменьшилось, зато воспоминания недовымерших стали куда цветистее. Тем более что дочь господина президента слушала гораздо внимательнее и доверяла рассказчикам куда больше.

Потом она съездила в посёлок Мышино и переночевала в бывшем доме Марка Лиандра. И когда Джордж поинтересовался, что дочь хочет в подарок на совершеннолетие, и не купить ли Стефани по такому поводу отдельную квартиру – она попросила переписать на неё деревенский дом. Потому что летом там, наверное, очень хорошо жить. Места красивые. И, честно сказать, он вздохнул тогда с облегчением – вот и определилось, что делать с родительской недвижимостью. Потому что один только геморрой с бывшей председательской избой. Стоит посреди живописного посёлка дом с усадьбой, обнесён высоченным глухим железным забором. У хозяина вызывает исключительно неприятные воспоминания, и в то же время отдать приказ снести – вот мешает чтото, и всё тут. А теперь... Можно ли подарить недвижку дочке на 18-летие? Да хоть сейчас. Бери и владей.

…Первым делом она снесла глухой железный забор и восстановила резной деревянный. Вид за забором пока ещё не очень: дому нужна реконструкция, сад порядочно одичал – но всяко лучше, чем было. Видно, что тут тоже люди живут, хотя бы во время дачного сезона. А не мертвечина за глухой оградой.

А потом выплыло.

Однажды Стефани показала ему старую газетёнку. Когда-то это была просто жёлтая помойная писанина, теперь она пожелтела ещё и физически – от времени. Похабный листок в 1993 году выпускался сторонниками Верховного Совета. Стандартный набор агиток: рыдания по совку, который они потеряли; ругательства по адресу президента Эльцера и команды реформаторов... И, конечно, чернуха. Много чернухи из биографий президента и его сторонников.

Статейку о скелетах из шкафа начальника Службы безопасности президента наваял Александр Невзрачный. Что и говорить, с яйцами был писака. Не побоялся. Когда бы той октябрьской ночью его не пристрелили – мог бы, наверное, принести немало пользы, издеваясь над идеологическими оппонентами господина президента. Хлёстко. Ёмко. Цинично. Не в бровь, а в глаз. Сильный, опасный, смелый враг. Поэтому сегодня Джордж вспоминал этого репортёра с уважением.

Один маленький абзац, две-три строчки. Когда к господину Лиандру явилась мать его любовницы Марии Красс, господин Лиандер, по своей доброй традиции, отправил старушку на тот свет, отравив суррогатным алкоголем. Что и говорить – к написанию того текста репортёр Невзрачный подготовился основательно.

А сегодня Стефани протягивала ему газету и не знала, как спросить и при этом не обидеть отца. Папа, это что? Это клевета или... Или ты действительно встречался с мамой моей мамы?

Всё равно ведь докопается! – вздохнул Джордж. И рассказал дочери о той встрече.

Это был 1990 год. Частное охранное предприятие «Беркут» только-только всерьёз встало на ноги и начало работать на полную мощность. Они взяли у горисполкома в аренду на 49 лет тот самый старинный особнячок, сделали в нём ремонт. Красивый кабинет, мало-помалу обставлявшийся стильной западной офисной мебелью и оргтехникой, у исполнительного директора товарища Лиандра Д. Д. уже был, а секретарши ещё не было. Поэтому с посетителями он встречался в основном лично.

Это был ноябрь. Какой-то на редкость слякотный и мрачный день; осень уже переходила в зиму. И, как часто бывало в последнее время, лёгкое, но дико неприятное похмелье с утра. Джордж с тоской косился на шкаф в дальнем углу кабинета, где стояла початая бутылка виски – подарок американских друзей. Но – после обеда расширенное совещание у генерального директора Жмеровского, а Рудольфу и так дико не нравится образ жизни Джорджа. Прямо о необходимости бросать пить ещё не говорит, но намекает. Во время совещания, сидя рядом, обязательно почувствует запах и очень выразительно посмотрит с осуждением.

Ну его на.рен; потерпим до после обеда.

В красивый кабинет пропустили некрасивую женщину. Вернее, когда-то давно она явно была если не красива, то, как минимум, привлекательна. И наверняка пользовалась вниманием у мужчин. Взгляд художника не обманешь. Но – это было тогда. Сегодня ей явно было уже за пятьдесят, плюс… да. Последние несколько лет она явно пила. Сильно пила. Джордж снова покосился на виски в шкафу, но уже с опаской – блин, неужели и у меня тем же закончится? Не хотелось бы…

Потасканная, траченная молью и пьющая бывшая соблазнительница мужиков.

– Здравствуйте. Чем обязан? – жестом он предложил гостье присесть.

– Джордж Джорджиевич, я – мать Маши! – выдохнула женщина.

Утро переставало быть томным. Исполнительный директор «Беркута» посмотрел на посетительницу куда внимательнее.

Чёрт её знает. В прошлой жизни она явно была соблазнительной пышечкой и этим походила на Марию. Но – у Маши в роду явно был кто-то южных кровей. А гостья была блондинкой с белой кожей. Да ещё и с поправкой на тридцать с гаком лет и на алкоголизм.

– Вы хотите сказать – именно вы когда-то родили Марию?

– Да…

Посетительница тяжко вздохнула и пустила скупую слезу, имитируя раскаяние в грехах молодости. На редкость неубедительно.

Ни в чём она не раскаивалась.

– И что вы сделали после того, как родили дочь?

– Джордж Джорджиевич, зачем вы спрашиваете? Вы же и сам всё знаете.

– Затем, что в частном охранном предприятии «Беркут» детям лейтенанта Шмидта не подают. Равно, как и родителям. И если вы пришли ко мне и говорите, что вы – мама Маши, вам придётся это доказать. Итак, что вы сделали после того, как родили дочь?

– Я её… – гостья снова картинно всплакнула, – завернула в одеяло и подбросила к отделению милиции.

– К какому отделению? Где оно находилось? Какой номер?

– В Варском. На улице Строителей Социализма. А какой у него был номер… не помню. Там ещё рядом был книжный магазин.

Там был рядом книжный магазин. И отделение действительно было на улице Строителей Социализма в городке Варском.

– Какого цвета было одеяло, в которое вы её завернули?

– Не помню... Обыкновенное одеяло. Пёстрое какое-то. То ли синее, то ли зелёное. Сине-зелёное какое-то.

В деле о младенце женского пола, подброшенном к отделению милиции, были только чёрно-белые фотографии. А описывать одеяло в подробностях составители протокола поленились: младенец завёрнут в байковое одеяло, изображённое на прилагаемых фотографиях – и точка. Наверное, в реальности оно действительно было сине-зелёным. Во всяком случае, пёстрое и неяркое – это точно.

– Ещё что-нибудь помните?

– Я приколола к одеялу записку. Я назвала девочку Машей. Ну, и написала.

– Записку сами писали?

– А кто же ещё? Сама, всё сама.

Джордж протянул посетительнице лист бумаги.

– Напишите ещё раз то же самое.

Про себя вспомнил добрым словом директора Машиного детдома – благодаря Рейнольду Александровичу та самая записка, изъятая из личного дела сироты Красс, сегодня лежала в сейфе Джорджа.

– Я не помню точно… это давно было.

– Пишите, что помните. О чём вы написали тогда?– Совсем немного. Имя, день рождения Маши… – А когда она родилась?

– 20 марта.

– А год?

– Пятьдесят седьмой. Двадцатое марта пятьдесят седьмого года.

– Всё, больше не отвлекаю. Сосредоточьтесь – и постарайтесь максимально точно воспроизвести. Написать то же самое, что написали тогда.

– Господи, прости меня… Стыдно-то как! Я тогда была молодая, глупая…

В конце концов, она написала записку.

– Вот, возьмите! Господи, какие страшные воспоминания! Я…

Жестом Джордж остановил её речи. Вот вроде бы и причитала-то она недолго – минут от силы пять. Но... Насквозь фальшивые причитания, как будто слизанные с самых мерзких сочинений писателей-деревенщиков. Беспутная колхозная баба коряво и неубедительно изображает скорбь, припоминая грехи молодости. Как только выяснилось, что у дочери, от которой она когда-то так легко отказалась, нашёлся муж – депутат Верховного Совета... О да! Тут же и раскаяние, и сожаления, и показательные рыдания.

– Я отдам вашу записку на экспертизу.

– Какую экспертизу?

– Надо почерк сравнить. Вы или не вы написали ту записку, с которой Машу подкинули к отделению милиции. Если это были вы – мы с вами встретимся ещё раз. Вас вызовут. Не смею более задерживать.

Через пару дней Агран принёс заключение графолога: обе записки написаны одной рукой. Есть явные изменения почерка за тридцать с лишним лет, есть типичные последствия пьянства, но – оба текста писал один человек. И содержание почти одинаковое. Только самая общая информация: «Мария Красс. Родилась 20 марта 1957».

– Рудольф, поговори с ней сам. А я… потом присоединюсь. Не могу. Редко встречал более мерзотную бабу.

Потом он лично уничтожил аудиозапись беседы Аграна с этой… как и назвать-то её? Именовать её «мамой Маши» язык не поворачивается. Один раз послушал – и уничтожил.

Рудольф профессионально её допросил. Марина Петровна её звали. 1932 года рождения. Образование среднее; работала в проектном бюро. Им поручили разработать и осуществить полномасштабную реконструкцию центра городка Варского – городишко надлежало превратить в туристический центр недалеко от столицы. С провинциальным колоритом и вот это всё. Работа большая, трудились всем коллективом, да ещё нескольких специалистов к ним прикомандировали. В частности, молодого, но перспективного архитектора-армянина. Он к тому времени уже был женат, стал отцом, но... Короче, что получилось – то и получилось. Марина отказалась делать аборт, потому что…

Ну да, ну да. Байки про материнский инстинкт будешь рассказывать в райсобесе, выклянчивая у государства пособие на детей. Рудольф расколол её легко. Шантажировать молодого перспективного женатого партийного архитектора внебрачным ребёнком можно всю жизнь. А карьерные виды и заработки там были хорошие. Иное дело, что... Реконструкцию городишки успешно завершили; командировка армянского архитектора закончилась; Марину повстречали в тёмном переулке двое мужчин кавказской внешности и пообещали в следующий раз насадить на ножи. Аборт делать было уже поздно – восьмой месяц беременности. Она родила девочку, завернула в одеяло и подбросила к отделению милиции.

Потом – два бездетных брака, закончившихся громкими разводами; отвратительная репутация на работе; дебют алкоголизма; несколько курсов принудительного лечения... Сегодня ей почти 60; одинокая пьяная старость в нищей квартирке на окраине Мошковца.

А почему Мария Красс? А потому, что у папы девочки была смешная фамилия. Наверное, по-армянски она означает что-то хорошее, но в наших краях... Его звали Карасян. И при нём категорически не рекомендовалось говорить о рыбалке. Потому что «карасём» и «карасиком» его довели до белого каления. А он... Он был красавец мужчина, чем-то похожий на римского полководца. И Марина первая допетрила, чем его покорить. Ты не Карасян, ты – Красс. Ему льстило. Ему нравилось.

Ну, а к Джорджу Джорджиевичу вы зачем пожаловали? Знамо, зачем. В своё время Марина постаралась просто забыть тот неудачный роман с армянином. И девочку, которую она родила и подкинула милиционерам. Пока... Она ведь тоже читает газеты. А историю трагической любви Джорджа Джорджиевича благодаря им теперь знает вся страна. И поэтому... Наверное, за рассказ о происхождении Марии журналисты тоже заплатят? А денег ей сейчас очень надо, потому что одинокая старость, нищенская пенсия и водка втридорога. Но не посоветоваться с Джорджем Джорджиевичем было бы неприлично.

Во время финальной части разговора Лиандер присутствовал лично. Не только слышал, но и видел всё. Ей надо денег. Желательно столько, чтобы хватило пьянствовать всю оставшуюся жизнь. Она на редкость фальшиво и неубедительно имитирует позднее раскаяние. И советуется – с кого удобнее получить за грязную историю о рождении Маши? С любителей сенсаций из жёлто-помойных листков или товарищ депутат Верховного Совета сам готов?..

Это было ещё до того, как любители сенсаций поведали граду и миру о задушенном бывшем начальнике Варского централа и о найденном на пустыре трупе вора в законе, которого напоили «царской водкой». О том, что в свободное от исполнительного директорства в «Беркуте» и депутатства в Верховном Совете время Джордж Джорджиевич с большим энтузиазмом ликвидирует своих обидчиков, Марина в газетах ещё не вычитала. И поэтому чуть не упала в обморок от чрезвычайно выразительного взгляда и тихого голоса, которым товарищ депутат подвёл итог разговору.

– Идти вам к журналистам или нет – исключительно ваше дело, Марина Петровна. Я же могу вам обещать только одно. Вы сейчас пытаетесь меня убедить, что скорбите по Маше и раскаиваетесь в том, что наделали. Так вот. Если однажды история вашего романа с армянским архитектором будет опубликована в газетах, в самое ближайшее время после этого вы сможете лично попросить прощения у вашей дочери.

– Вы хотите сказать, что?..

– Всё, что я хотел сказать, я сказал. Не смею более задерживать.

После этого мерзотная баба исчезла из его жизни навсегда. Надо отдать ей должное – она действительно замолчала. Продолжала пить, но молчала даже пьяная. Её труп нашли около ларька в самом начале девяносто третьего. Купила очередную бутылку самой дешёвой бормотухи; бормотуха оказалась на метиловом спирту. Той же пакостью вместе с Мариной тогда отравились восемь местных алкоголиков; трое оказались в морге, пятеро стали инвалидами. Ларёчника посадили, производителя ядовитой выпивки не нашли. Тело одинокой алкоголички сожгли в городском крематории за счёт города – в очередь с подобранными на улицах мёртвыми бомжами.

А сейчас Джордж в очередной раз сидел у себя в домашнем кабинете, а напротив стояла смущённая дочь. Стефани не хотела обижать папу. И прекрасно знала, что Джордж хочет забыть ту, прошлую жизнь. Но ещё Стефани хотела узнать о своих родственниках. Поэтому она протягивала ему пожелтевшую газетёнку 1993 года и боялась спросить. Папа, так это клевета? Или… ты в самом деле встречался с мамой моей мамы?

– Однажды ко мне пришла женщина, заявившая, что она – мать Маши. Так оно было или нет – не знаю, генетическую экспертизу не делали. Это была пожилая алкоголичка, рассчитывавшая, что я дам ей денег. Я не дал ей денег. А что касается заявления, будто я её отравил... Она ко мне пришла в ноябре девяностого года. Умерла от отравления бормотухой, купленной в каком-то левом ларьке, в январе девяносто третьего. Если бы я считал её своим врагом – она отправилась бы на тот свет гораздо раньше. Вообще не проблема была – убрать одинокую старую пьяницу. Если бы в том была необходимость.

– Пап, а что ты о ней знаешь? Наверное, где-то есть её могила?

– Нет. Она действительно была одинокой алкоголичкой. По-этому после смерти труп сожгли в городском крематории вместе с телами бомжей и прочими неизвестными останками, которые находит милиция. А дальше... Чёрт его знает, что они с тем пеплом делают. Куда-то утилизируют. Или пускают в переработку, на удобрения. Не знаю.

– Человека – на удобрения?

– Я не интересовался, Стеф. Если хочешь – позвони в мэрию Мошковца. Когда им позвонит Стефани Джорджиевна Красс – они ведь наверняка не откажут соединить тебя прямо с мэром, а он наверняка не откажется организовать для тебя индивидуальную экскурсию в городской крематорий. Сама увидишь, что и как там работает.

Дочь тяжко вздохнула. Идеалистка, что возьмёшь.

– Пап, а ты знаешь, как её звали?

– Марина Петровна. С её слов, Машу она назвала Марией именно по схожести имён.

– А фамилия? Красс? Это её фамилия или?..

– Нет, она была такая же Красс, как я – Дэн Сяопин. По её словам, Красс – это было прозвище. Так она называла своего любовника, от которого забеременела.

– А больше она о нём ничего не говорила?

– Не знаю, Стеф. Понимаешь, она была на редкость мерзкой бабой. Лживая, лицемерная тварь. Которая вдруг выяснила, что товарищ Лиандер, депутат Верховного Совета и делегат Съезда народных депутатов СССР, когда-то давно влюбился в её дочь. Которую она подбросила к отделению милиции. И теперь можно попробовать выклянчить себе пожизненное содержание, изобразив раскаяние в грехах молодости. И вообще – вчера была алкоголичка Маринка, а сегодня – тёща Лиандра. Красиво? Короче, второй раз с ней разговаривал Рудольф. Потому что я... Я бы её, наверное, действительно отравил.

…Всё как обычно. Начальник Службы безопасности президента дал поручение секретарю ни с кем не соединять и не беспокоить, после чего сам приготовил чай.

– Дядя Рудольф, пожалуйста, помогите. Тут такое дело…

– Джо мне уже сообщил, Стефани. Ты хочешь подробностей истории Марины?

Девушка кивнула.

– Стеф, а оно тебе надо? Там очень тяжёлая история. Ты точно хочешь всё знать?

– Да! – решительно произнесла гостья.

– Ну, как скажешь. Впрочем, ты всегда можешь сказать – хватит, достаточно. И мы забудем это навсегда.

– Дядя Рудольф, я хочу это услышать.

– Вот-вот. Джо мне так и сказал – расскажи ей всё, что знаешь, она всё равно докопается…

– Дядя Рудольф, мне это важно. Сама пока не знаю зачем, но…

– Тогда рассказываю. Что касается Марины. Похоже, именно она и была твоей бабушкой. Экспертизу ДНК не делали – для этого надо было бы проводить очередную эксгумацию останков твоей мамы, а Джо за такое пристрелил бы лично. Но была экспертиза почерка. Марию подбросили в милицию с запиской – имя и дата рождения. По требованию твоего папы Марина написала вторую такую же записку. Обе написаны одной рукой.

– А про неё известно что-нибудь ещё? Или только то, что она стала пьяницей?

– Известно. Я лично и выяснял. Биография как биография. Марина Петровна родилась в 1932 году, в глухой деревеньке. Нищий советский колхоз. Какое там было детство – можно догадаться. Наверное, там из неё и сделали законченного морального урода. Образование – колхозная школа-семилетка и школа фабрично-заводского обучения. Пристроилась в проектное бюро в Варском на исполнительскую должностишку. По отзывам коллег, отличалась жадностью, беспринципностью и чисто деревенским хамством. Легко выгнать Маринку из нищего колхоза – поди выгони колхоз из Маринки…

Гостья опустила глаза и отвернулась. Вот-вот заплачет.

– Стеф, может, достаточно? Я ведь всё понимаю – каково тебе сейчас это слушать. Может, ну его на.рен, а? Попьём сейчас чаю и…

– Продолжайте, дядя Рудольф. Мне надо это знать.

– Как хочешь. Дальше... Проектному бюро поручили разработать план масштабной реконструкции исторического центра городишки Варского. На пятьдесят седьмой год наметили проведение всемирного фестиваля молодёжи и студентов – первое массовое международное мероприятие в СССР. Надо было показать дружелюбие и миролюбие Страны Советов. Из городишки под столицей решили сделать такую лубочную национальную провинцию с огромным рынком, где торгуют сувенирами. Помогать в разработке проекта пригласили архитекторов и инженеров со всей страны. В том числе и того, кто стал твоим дедушкой, Стефани.

– Вам удалось узнать его имя?

– Дело несложное. Марина назвала фамилию, а дальше – пара запросов в строительные и проектные организации… – Вы знаете, кто он? Скажите!

– Он армянин. Фамилия – Карасян. С такой фамилией над ним в наших краях дико хохотали. А Марина поняла, как можно на этом сыграть. Она стала называть его Крассом. Ему льстило. У них начался роман. Марина залетела и попыталась шантажировать армянского гастролёра – он ведь был и женат, и отцом успел стать, и член партии. Тебе сейчас сложно представить, что такое комитет партийного контроля и разбор на заседании партийной ячейки по обвинению в аморалке. Но – армянин оказался не дурак; Марину успокоили. Аборт было делать поздно. Тогда она родила твою маму и подбросила к отделению милиции. Потом попыталась сделать вид, что ничего не было. Выскочила замуж. Развелась. Снова выскочила. Снова развелась. Я смотрел материалы судебных дел о разводах – в обоих случаях почти одно и то же. Глупая, злобная, до крайности алчная баба-кровосос. В голодном

колхозном детстве пряниками недокормили… – А Карасян? О нём вы что-нибудь узнали?

– И не пытался даже. Твоему папе он был не нужен от слова совсем. Он ведь, скорее всего, до сих пор не знает, что у него тогда родилась дочка, что назвали её Машей... Его командировка в Варский закончилась месяца за два до того, как Марина родила твою маму. Так что он оттуда по-быстрому свалил, а сегодня, наверное, вздрагивает, когда слышит слово «Варский». Нервов-то твоя бабуля ему явно помотала... Если, конечно, он сейчас вообще жив. Столько лет прошло…

– Дядя Рудольф, а можно что-то узнать?

– Стеф, а ты точно этого хочешь? Может, ну его к чёрту? Нафиг тебе становиться из Стефани Джорджиевны Красс Стефани Джорджиевной Карасян?

Посмотрев на гостью, Жмеровский не выдержал. Человек всё-таки, живой. Встал из-за стола, подошёл, обнял девушку.

– Ну-ну, не расстраивайся. Если ты очень просишь – я тебе его найду. Хотя сейчас он если и жив, то уже старик. А что касается твоей бабушки... Знаешь, что ещё пришло мне в голову, когда я собирал на неё материалы? Там же надо было составить психологический портрет. Так вот. Твой папа не любил разговоров о своей жизни с твоей мамой, для него это было слишком личное. Но как-то раз всё же поделился. Его поразила хозяйственность твоей мамы. Обычно детдомовские девочки потом не отличаются ни чистотой, ни аккуратностью. А тут... Твоя мама сумела одна, ещё до знакомства с Джо, превратить халупу в деревянном бараке в какое-то удивительно благоустроенное и милое жилище. И вот мне кажется, что это у неё от бабушки. Родовое, деревенское. Даже если дом бедный – он должен быть чист и благоустроен. Так что – не всё так плохо с твоей роднёй.

Через пару дней он встречался с президентом. Какой-то формальный доклад, согласование рабочего графика главы государства. Но это недолго. Куда дольше они говорили о личном. Как Джо с Аграном.

– Я нашёл Карасяна! – сообщил Рудольф. – Стефани просила сразу сообщить ей, но я решил, что первым должен узнать ты.

– Он жив?

– Жив. Тигран Арсенович Карасян. Могучий старик – 76 лет от роду, заслуженный деятель искусств Армении, архитектор, сейчас на пенсии, но продолжает работать. Вдовец, четыре взрослых сына и дочь, у всех свои семьи. В общей сложности на данный момент 12 внуков и внучек. Если что, Стеф станет тринадцатой... Все живут в Армении, кроме второго сына. Геворг Тигранович Карасян, 44 лет от роду, гражданин Северной Федерации, проживает в Мошковце, заместитель заведующего плодоовощным сектором Черкизонского рынка. Женат на местной, двое детей. Ну, куда ещё податься армянину в Мошковце, кроме торговли фруктами? – Агран усмехнулся.

– А что он своих братьев сюда не перетащил? У них же принято, как только устроишься, перевозить к нам весь аул.

– Он, может, и хотел бы... Но даже два Карасяна на один Черкизон – уже много. Не поймут и вежливо, но настойчиво попросят съехать всем табором обратно в Армению, пока чего плохого не случилось. Конкуренция – дело такое.

– А зовут его… как ты сказал?

– Тигран Арсенович.

– Нет, нашего, местного?

– Геворг Тигранович.

– Геворг – это типа… Джордж по-нашему?

– Блин, а ведь действительно…

– Не говори пока Стефке. Дай пару дней подумать – как это всё лучше разрулить. Сначала я хочу с ними встретиться.

…На лужайке перед особняком поставили небольшой стол с традиционными кавказскими закусками и вином. Четыре стула – два с одной стороны, два с другой. Неподалёку повар колдовал над мангалом – по полянке плыл аромат шашлыка.