Текст книги "Вервольф. Заметки на полях "Новейшей истории" (СИ)"

Автор книги: Алесь Горденко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 38 страниц)

У незнакомца вот тоже – был какой-то грустный и немного растерянный взгляд. Поэтому девушка и кивнула.

– Садитесь.

При незваном госте была бутылка хорошего коньяка и большая тарелка с бутербродами. Несколько секунд он смотрел на девушку. Та не выдержала.

– Что вам надо?

– Извините, я не хотел вас обидеть. У вас тоже кто-то умер?

– Нет. Но я вам сочувствую.

Незнакомец налил себе рюмку коньяка, выпил без закуски, поморщился. Произнёс куда-то, как говорят в театре, в сторону:

– Идиотизм какой-то.

Девушка тоже хотела ещё раз приложиться к своей бутылке, но... Кой чёрт его принёс?! Неудобно как-то, при незнакомом молодом человеке. Она потянулась к бутылке, но отдёрнула руку.

Незнакомец понял это по-своему. Подвинул к ней свою бутылку.

– Угощайтесь. Мне тут всё равно много. И потом – если напиваться с горя, то чем-то вроде коньяка.

Он больше не казался девушке похожим на вечно печального брошенного пса Тузика. Она посмотрела на незнакомца ненавидяще. Мало ей… так ещё и этот для полного счастья!

– Кто ты такой и что тебе надо?

– Я не хотел вас обидеть. Не злитесь. Я, наверное, сейчас действительно говорю что-то не то. Это потому, что я впервые оказался в настолько дурацкой ситуации…

Ещё один. Далась она им всем и сразу. Тоже про любовь с первого взгляда врать начнёт?

– И что же у тебя случилось? – на незнакомца пронзительно смотрели карие глаза, полные презрения. Ничему она не поверит. Видела она уже таких. Один из них должен заехать в эту кафешку. От одной мысли девушку чуть не стошнило. Ну и пусть. Она сегодня и налакалась этой красной бурды, чтобы было не так противно. А тут ещё и этот странный тип с коньяком и похоронами. Поубивать бы вас всех!

– У меня умер дед. Он был членом ЦК КПСС. О его смерти даже написали в «Правде» пару дней назад. Но там коротко: смерть вырвала из наших рядов. Мы клянёмся их сплотить ещё теснее. Навеки в наших сердцах. И всё такое. Я помню деда с хорошей стороны. Я бы хотел, чтобы он сейчас был жив. А горевать по поводу его смерти у меня не получается…

Это было уже что-то интересное. Девушка внимательно и настороженно оглядела незнакомца. Чёрная импортная кожанка – страшный дефицит. Тяжёлый золотой перстень на пальце. Дорогой коньяк на помин души безвременно почившего дедушки. Он вполне мог быть внуком члена ЦК КПСС.

– И почему у тебя не получается горевать?

– Потому что я знаю истинные подробности его смерти.

– Да? И что там не так?

– Дед очень любил молодых красивых женщин. Однажды двум своим любовницам он недоплатил, они обиделись, вытащили у него, сонного, партбилет и прямо на чистых страницах написали кляузу в Комитет партийного контроля. Про аморалку и всё такое. И успели отнести куда надо прежде, чем дед прочухался. В общем, пришлось срочно ехать в больницу с инфарктом. Потом в больницу пришла весточка: в партконтроле дело деда разбирает его заклятый друг, так что замять скандал не получится. Пришлось скоропостижно помирать. Ну и, естественно, смерть списала все долги. Пышные похороны, сообщение в «Правде», мы потеряли твердокаменного коммуниста и верного товарища по борьбе... Всё, как положено. Какая-то панихида с канканом в одном флаконе.

Насколько позволяла выпитая красная бурда, девушка собрала мозги в кучу. Посмотрела на незнакомца внимательно.

Похоже, он действительно не собирался её клеить. По крайней мере... Историю про незадачливого дедушку он рассказывал както на редкость буднично, без тени театральных эффектов. Неужели оно и в самом деле так было? А она тогда зачем понадобилась этому странному незнакомцу?

– А я тебе зачем? – спросила девушка. – Какого лешего ты ко мне подсел? Ну, допустим, я тебе поверила. Соболезную. Дальше что?

– Зачем? Не знаю… В эту кафешку я хожу, потому что у меня здесь знакомый официант. Соответственно, и обслужат прилично, и меню куда разнообразнее. Вот этого коньяка – для всех прочих посетителей его сейчас нет, только такое вот, с позволения сказать, вино… – незнакомец взглядом показал на бутылку, стоявшую рядом с девушкой. – Я сюда пришёл потому, что не знаю, как реагировать на смерть деда. И решил немного принять, для лучшего понимания. И увидел вас.

– И что ты увидел?

– Молодую красавицу, у которой случилось большое горе.

Девушка в очередной раз внимательно на него посмотрела. Похоже, он ей действительно сочувствовал. Ну, или по крайней мере в высшей степени профессионально это сочувствие изображал. На всякий случай девушка решила пока не менять тон.

– Ну, увидел, и что дальше?

– Меня посетила дурацкая мысль. Вы что-нибудь слышали про феномен попутчика?

– Про что?

– Феномен попутчика. Представьте – в поезде дальнего следования едут в одном купе два человека. Ехать им, например, неделю. Раньше они никогда не встречались, после поездки, скорее всего, никогда больше не встретятся. И поэтому они друг с другом делятся какими-то своими настолько личными историями, какими ни за что не поделились бы даже с лучшим другом. Я увидел человека, у которого тоже большое горе. И подумал, что, возможно, мне удастся разделить с ним своё горе. И помочь ему разделить его печаль.

– Ты идиот? – девушка воззрилась на незнакомца с искренним изумлением.

– Да, – вдруг как-то сразу согласился он. – Наверное. Во всяком случае, до вас мне этот же вопрос задавали минимум человек пять. Не могут же они все заблуждаться.

С минуту девушка молчала. Вот такого она точно не ожидала. Почему-то вспомнилось: сразу после детдома, пока ей оформляли документы на квартиру, она какое-то время жила в частном секторе, у старушки. Старушка была богомольная, держала в своей комнате иконы. В том числе и икону, изображающую какого-то полуголого человека с длинной запутанной бородой. Юродивый, – поясняла старушка. Девушка сначала смеялась – юродивых она до этого видела только в кино. Там их показывали или просто больными на голову, или хитромудрыми диверсантами, действующими в интересах церковников против трудового народа. Старушка не обиделась. Как могла, объяснила: на самом деле юродивый – это такой особый духовный подвиг. Про подвиг девушка ничего не поняла, зато поняла: юродивый – это тот, у кого мозги как-то не так работают. Не как у всех. Сейчас один из таких, похоже, сидел перед ней.

Она нашла в себе силы улыбнуться. Сказала как можно доброжелательнее:

– Я тебе искренне сочувствую. Помочь ничем не могу. Извини, если не оправдала твоих надежд.

– Может, я чем-то могу вам помочь? У вас ведь тоже какое-то горе.

– Я привыкла решать свои проблемы сама.

– Распитием в одиночку всякой дряни?

Нет, это уже был явный перебор. Девушка выбросила вперёд руку, ухватила незнакомца за воротник, дёрнула на себя. Обожгла ненавидящим взглядом.

– Слушай, ты, идиот! – она каким-то чудом сдерживалась, чтобы не заорать на весь зал; возмущённо шептала ругательства. – Твоё какое дело?! Какого х.ра ты вообще ко мне лезешь?! Я милицию звать не буду, если что! Сама справлюсь!

Она отшвырнула незнакомца обратно на стул. Взяла свою бутылку за горлышко так, чтобы при малейшей оказии отоварить незваного гостя по голове. Встала, намереваясь пересесть за другой столик.

Ойкнула, села обратно.

До этого дня она действительно почти не пила. Тем более вот такую дешёвую бормотуху. Бутылка была большая – 0,7. До прихода юродивого незнакомца девушка успела выпить минимум пол-литра. Одна. Почти не закусывая. Теперь вот… В самый неподходящий момент.

Незнакомец всё понял сразу.

– Держитесь за меня, и пойдём!

Делать было нечего. Впившись в его руку, положив голову ему на плечо, изо всех сил сдерживаясь, она доковыляла с ним до туалета, юркнула в кабинку…

Затем с ней случилась истерика. Очень тихая, но полноценная.

С морем слёз.

– Что вы все от меня хотите?! Ну что вам надо?! Сволочи!..

Она прошептала это, сидя на полу в туалете кафешки. Несчастная, заплаканная девушка, которую только что вытошнило бормотухой. Ненавидяще посмотрела на незнакомца – что, есть повод торжествовать?! И вдруг поняла: того, кто вскоре должен за ней приехать, она просто-напросто убьёт. А потом… Если не получится покончить со всем этим, наглотавшись таблеток – есть и другие способы. Как уже всё надоело. Вот и этот…

– Вот и всё. Всё закончилось! Успокойся. Всё будет хорошо.

Ничего не спрашивая, он поднял её и прижал к себе. Обнял. Погладил по голове.

– Мне от тебя ничего не надо. Просто успокойся. У тебя всё будет хорошо. Чёрные полосы в жизни тоже когда-то заканчиваются.

У него был тихий, успокаивающий и обнадёживающий голос. Сопротивляться ему… Нет, это было невозможно. Он ей улыбался и смотрел ободряюще. Без тени презрения.

– Кто ты такой? Откуда ты взялся?

– Наверное, это судьба... Расскажешь, что у тебя случилось?

Сопротивляться ему было невозможно. Сбиваясь, всхлипывая, она рассказала всё.

Её звали Мария. Кто она и откуда – неизвестно. Когда-то давно к райотделу милиции подкинули кулёк с младенцем, к одеялу была приколота записка: «Мария Красс, 20 марта 1957». Видимо, день рождения. Так потом и записали в документы – Мария Красс. Детдомовская девочка. Выучилась на швею, устроилась на городской швейный комбинат. Начал клеиться комбинатский комсорг. Был послан. Затаил злобу. По сговору с наладчиком оборудования... Короче, есть акт, согласно которому именно Мария виновата в порче фабричного станка, произведённого 60 лет тому назад. Или уголовное дело, или сегодня встретиться с комсоргом и остаться с ним на ночь. Заедет в эту кафешку после работы.

При слове «комсорг» Мария поймала какой-то очень нехороший, мрачный взгляд незнакомца.

– Ну и чем ты мне можешь помочь? – она снова была несчастной, одинокой девушкой, которой хотелось напиться.

– Он приедет сюда на машине?

– Да, у него оранжевый «Москвич».

– Ещё и оранжевый… – незнакомец как-то мрачно усмехнулся. – Что ж, пусть будет оранжевый. Пойдём пока, посидим в зале, подождём. Из окна кафе видно автостоянку. Как только он подъедет, поговори с ним минуты две, а потом выведи его на задний двор кафешки.

– Как?

– Обыкновенно. Скажешь, что хочешь обсудить детали.

– Детали чего?

– Вот и он должен подумать так же. Он же наверняка думает, что ты – обычная детдомовская б..дь, только строптивая. И сейчас будешь торговаться, раз уж всё равно надо ему дать. И он пойдёт за тобой на задний двор.

– А там что?

– Разъяснительная работа.

– А откуда ты знаешь, что он думает и как будет реагировать?

– Потому что комсомольский работник – это особая порода людей. Как и партийный деятель.

– А?..

– Мари, многовато вопросов для первого знакомства. Пойдём, посидим в зале.

Посидеть не удалось: из окна они увидели, как на стоянку около кафе выруливает оранжевая машина.

– Всё, выводи его на задний двор.

Незнакомец, кивнув бармену, исчез где-то в кухне кафешки.

Бармен не возражал.

Ну, и что теперь делать? И что вообще происходит?

Комсюк тихо торжествовал – как торжествуют прирождённые ничтожества. Для приличия, впрочем, произнёс все положенные слова – что он человек чести, все вопросы по испорченному оборудованию будут решены завтра же. Если, конечно, Машка... Хочешь поговорить о деталях? На заднем дворе? Ну, пошли.

Когда они повернули за угол пристройки, за которым и начинался задний двор кафешки, у комсюка потемнело в глазах, и он согнулся пополам. Дикая боль от резкого удара ниже пояса. От второго такого же удара он распластался на земле, после чего ему на горло наступили ботинком. Вот в самом прямом смысле – ботинком на горло.

Над ним возвышался человек в чёрной кожанке с характерной стрижкой работника компетентных органов.

– Здравствуй, дружок! – улыбаясь, произнёс человек. – Это ты сегодня удачно зашёл. Сейчас доставлю тебя к товарищу Блоху, а уж дальше – свою свободу и неприкосновенность жопы будешь выторговывать у него. Статья тебе, в случае чего, сам знаешь, какая корячится. Как говорят в тех местах, позорная... Так что учись кукарекать, петушок.

Это был какой-то полный сюрреализм. Мария ожидала чего угодно, но только не такой реакции. Комсюк мог заорать, попытаться драться… Однако при упоминании некоего таинственного Блоха он побелел, и казалось, вот-вот грохнется в обморок. Незнакомец убрал ботинок с его горла, встряхнул безвольную тушку комсюка, снова улыбнулся.

– Поехали, дружок. Что зря время терять? Всё товарищ Мария про твои сексуальные подвиги уже расписала, товарищ Блох прочёл с удовольствием.

– Не надо!.. – прохрипел комсомольский активист. – Пожалуйста, только не…

– А почему не надо? До девочки из детдома домогаться надо, станок портить надо, а на проработку не надо? Обоснуй, радость моя.

Незнакомец разжал руку, комсюк рухнул обратно на землю. – Не надо!.. Я… Я готов… Чем угодно… как угодно… искупить… Он вдруг ткнулся в ноги девушки:

– Я не знал! Клянусь! Не знал, что ты… что вы… простите меня!..

Мария отшатнулась. Он и раньше-то был ей противен, а сейчас – особенно. Раньше был лощёный слизняк, а теперь – просто слизняк.

– Дюже грешен ты, раб божий комсорг… – печально констатировал незнакомец. – На покаяние тебе надо. В Сибирь…

– Нет... Прошу, не надо! Неужели нет другого выхода?!

Ей-богу, таких отчаянных воплей Мария ещё не слыхала никогда.

– Выход всегда есть… – незнакомец рассматривал комсорга сверху вниз, как удав – кролика. – Кого ты своим нехорошим поведением заинтересовал – ты уже понял. Уровень беспокойства, причинённого тобой важным людям, представляешь. Поэтому…

Он посмотрел на Марию. Потом на комсорга. Потом опять на Марию. Поманил комсорга пальцем. Тот мгновенно вскочил. Незнакомец что-то тихо ему сказал, отчего комсорг побелел, сглотнул, но возражать не посмел.

– А сроку тебе – как в сказке: три дня и три ночи. Будешь дурковать…

В ответ комсорг затряс головой – нет-нет, что вы!

– Ну, тогда – пшёл вон.

– Что это было? – пару минут Мария просто не могла прийти в себя от увиденного. Комсорг, после команды незнакомца, мгновенно уполз с заднего двора, потом рванул к своему «Москвичу» и уехал. А незнакомец стоял, рассматривая асфальт под ногами. На вопрос девушки обернулся к ней.

– Это была разъяснительная работа. Если через три дня он вызовет тебя к себе – то будь ласкова, сходи. Домогаться тебя он точно больше не будет. Может, даже кое-что передаст. Если в самом деле передаст – оставь всё себе. Тебе как раз должно хватить для полного счастья. Извини, если что не так.

Развернулся и пошёл с заднего двора. Некоторое время девушка стояла в оцепенении, потом кинулась следом... В кафешке незнакомца не было, перед кафешкой – пустела площадка, где-то вдалеке шли отдельные редкие прохожие.

2

– Стешка, я вообще ничего не понимаю! И не знаю, что делать дальше.

Сколько Мария себя помнила, они всегда были вместе. Две детдомовские девочки-ровесницы. Она и Стешка. Тысячу раз ссорились, тысячу раз мирились, дружили уже невесть сколько лет. Знали все секреты друг друга. Ну, или почти все. Про домогательства комсорга Мария промолчала – настолько всё это было противно. Но теперь – пришлось рассказать и про них.

При распределении жилья повзрослевшим сиротам девушки добились, чтобы им дали квартиры в одном доме, пусть и в разных подъездах.

Сегодня они сидели на кухне у Марии. На столе лежала куча денег. В самом прямом смысле – три тысячи марок мелкими купюрами. Десять пачек трёшек. Зарплата и все премии швеи Марии Красс за два года работы на Варском швейном комбинате.

Плотный бумажный пакет с трёшками ей сегодня вручил комсорг. В своём кабинете, оставшись один на один. Как раз через три дня после... Был комсорг жалкий, пришибленный какой-то.

Только когда Мария уходила, обиженно пробормотал в спину: – Так бы сразу и сказала, что с гэбистом трахаешься… Впрочем, тут же испугался своих слов, замолк, побледнел.

– Машка, ну ты хоть что-то о нём знаешь? Ну не может же быть, чтобы совсем ничего!

– Он на юродивого похож... То есть... Внешне не похож, а...

И дедушка у него умер, член ЦК КПСС.

– Да-а… тяжёлый случай.

Два года тому назад Стешка вышла замуж. Супруг на своей работе был ещё и агитатором-пропагандистом (доплата – в среднем 40 марок в месяц; деньги в семье с маленьким ребёнком явно не лишние), поэтому тот самый номер «Правды» был найден ещё позавчера. На второй странице. Внизу. В чёрной рамочке. После тяжёлой непродолжительной болезни скоропостижно скончался член Центрального комитета Коммунистической партии Северного Союза Франц Михелевич Лиандер. И дальше – всё, как говорил незнакомец. Смерть вырвала из наших рядов. Навеки в наших сердцах. Являл образец беспримерной верности делу. И ещё шесть строчек столь же бессмысленного формального официоза. Фотография усопшего – действительно чем-то похож на незнакомца из кафе, только старенький, а незнакомец был молодой.

Сначала Мария честно пыталась всё это забыть. Проклятый акт о порче давным-давно трухлявого оборудования был уничтожен… точнее, вдруг выяснилось, что его никогда и не было. Ну, в самом деле – разве могут быть виноватые в том, что сто раз латаный-перелатаный станок производства 1919 года вдруг взял и сломался? После шестидесяти-то лет эксплуатации.

А сегодня вдруг материализовались эти самые трёшки. Три тысячи марок. Явно не такая сумма, за которой никто никогда не придёт. Незнакомец, который предположительно Лиандер (ну, если внук по прямой мужской линии), хоть и сказал «оставь себе»… но это три тысячи. Это не коньяк допить.

– Стешка, ну вот хоть убей! Я попыталась напиться в драбадан. Тут подсаживается он. Начинает говорить. Говорит какую-то ахинею... Про феномен попутчика... Соглашается с тем, что он идиот... Потом это всё... Я даже не спросила, как его зовут!

– Так, Машка... У него знакомый бармен в том кафе. Уже кое– что.

– Да бармен, скорее всего, и разговаривать не станет. Особенно если он действительно… того… из органов.

– Если из органов – то они тобой сами заинтересуются. Так что для начала – убери вот это всё обратно в пакет, а пакет спрячь получше.

Часов до трёх ночи Мария не могла уснуть. Просто лежала в постели и думала. Странное дело – в голову почему-то лез не комсорг и не трёшки эти проклятые. Вот она проблевалась и сидит на полу уборной в кафешке. Ждёт издевательств от этого юродивого. Потому что... Людей, которые её хоть раз по-настоящему пожалели, она могла перечесть по пальцам. Остальные – в лучшем случае не обращали на неё внимания. Вот и этот... Только что она ему хамила, сейчас он, несомненно, отыграется. Он видел её позор. Вместо этого он прижимает её к себе, гладит по голове и успокаивает. Хоть и совсем недолго. И вообще – ей очень редко кто говорил «вы». А он говорил. А потом исчез. «Извини, если что не так». Да всё не так!

…Город Варский когда-то назывался Богородицын. Потому что его единственной достопримечательностью был монастырь, а в монастыре – храм в честь Рождества Богородицы, а в храме – мощи каких-то особо почитаемых угодников, к которым на поклонение ходила вся дореволюционная Мошковецкая губерния. А ещё в городке была уездная тюрьма, в которой при царе умудрился посидеть товарищ Варский – какой-то второстепенный народный комиссар в первом составе Совнаркома. Поэтому при большевиках городок сначала переименовали в честь наркома, а затем поставили уникальный памятник товарищу Мавзолейному. Целая скульптурная группа на центральной площади: заседание Совнаркома; по центру сидит гениальный вождь и учитель трудящихся всего мира; на стене – карта Страны Советов; около карты стоит и что-то показывает вождю нарком товарищ Варский.

Монастырь закрыли, чудо-мощи дели неизвестно куда, а бывшие монастырские здания... Когда-то «оплот религиозного культа» занимал лучшее и самое благоустроенное место в городке. В годы разрух и разных войн в бывшем монастыре понаделали коммуналок, а в более благополучные времена – восстановили старинные здания в их историческом виде и открыли уникальный рынок на бывшей центральной монастырской площади.

От столицы до Варского было километров 50. Как раз удобно возить интуристов. И показывать им миролюбие советских людей. Вот городок, вот, в центре городка – красивая старинная архитектура, а на площади посреди архитектуры – рынок сувениров. Всевозможные игрушки и иные поделки «под старину». Не очень взыскательному интуристу – традиционную матрёшку, более тонкой натуре – всё что угодно, от свистульки до резной расписной шкатулки. Всем – обзорная экскурсия по городу, с непременным обозрением памятника товарищам Мавзолейному и Варскому и с комментарием, что изображено тут начало мирного строительства в молодой Республике Советов, только что закончившей гражданскую войну. И докладывает нарком Варский про то, как, разрухе вопреки, возводятся школы, больницы и жилые дома. Интуристы умиляются, всем хорошо.

Мария тоже любила этот рынок. Может быть, так сказывался комплекс недолюбленной детдомовской девочки, но только она часто покупала тут всякие забавные игрушки; полквартиры успела ими забить.

Сейчас у неё был стресс. Незнакомец, деньги эти проклятые... Нет, определённо – надо сходить на рынок и чем-нибудь себя побаловать.

Ей как-то сразу понравился чёртик, вырезанный из корешка дерева. Он сидел на пеньке и улыбался – одновременно и ехидно, и как-то по-доброму.

– Сколько? – спросила девушка, ища глазами продавца. Столы с игрушками стояли плотными рядами, так сразу не определишь, кто чем торгует.

– Ну, если тебе – то червонец.

Голос продавца раздался откуда-то сбоку. Мария вздрогнула.

Сегодня он был одет попроще. Обычная куртка серо-зелёного, болотного какого-то цвета. Хотя тяжёлая печатка на пальце – по-прежнему.

– Это ты?! – девушка уставилась на того самого незнакомца. – Здесь?!

– А где я должен быть? Это мои поделки, я их продаю.

– Тебя зовут Лиандер? – выпалила Мария первое, что пришло в голову.

– Типа того. Джордж Маркович, если по паспорту. Впрочем, надеюсь, ты никогда не станешь так меня называть.

– Почему?

– Потому что мы с тобой вроде как не на бракоразводном процессе, когда мужчина и женщина демонстративно величают друг друга по паспорту в приступе искренней взаимной ненависти.

Он улыбнулся ей. Почти как чёртик. Одновременно ехидно и по-доброму.

Ах, да, чёртик. Стоит червонец. Ах, да, деньги… – Мне надо с тобой поговорить! Очень надо! Не при всех.

– Подождёшь минут пятнадцать?

Этого времени незнакомцу хватило, чтобы собрать с лотка все свои поделки, кроме чертёнка на пеньке, отнести их куда-то на рыночный склад… – Куда пойдём?

А действительно – куда с ним идти? И зачем?

– Здесь где-нибудь есть место, чтобы поговорить без посторонних?

– Пожалуй, что есть.

В бывшей монастырской трапезной устроили очень даже милый ресторанчик. Правда, в основном для интуристов. Поэтому ресторанчик был дорогой, и Мария сама никогда бы туда не пошла. Но сейчас отказываться было неприлично. Они уселись в «кабинете» – маленькой отдельной каморке.

– Пить будешь? – поинтересовался Джордж Маркович.

– Издеваешься?

– Нет, спрашиваю. У них тут отличная медовуха. Ты когда-нибудь пробовала медовуху?

– Нет.

– Ну вот, есть повод. Только больше одного стакана брать не советую. Очень опасная штука. Жутко хмельная, но пока пьёшь – даже не чувствуется. Так что закусывать тоже будем. Ты что любишь?

Девушка пожала плечами – выбирай сам.

– Слушай, Мари, а ты вообще как – с хорошими новостями?

– Вообще да. Даже, наверное, с отличными.

– Ну, тогда будем портить себе здоровье. Раз у тебя всё хорошо, это надо отметить медовухой и сладостями.

Они опять сидели друг напротив друга. Пока несли заказ, Мария не удержалась – уставилась на Джорджа. Он почему-то не возражал.

– Скажи, наконец, кто ты такой и откуда взялся? Ты свалился на меня, как… я даже не знаю.

– Взаимно. Ты тоже на меня свалилась совершенно внезапно.

– Я? На тебя? Я просто пришла в ту кафешку, потому что… ты знаешь. А вот откуда ты появился? И почему подсел ко мне?

– Ты всё равно не поверишь.

– А ты попробуй.

– Вот все эти фигурки – это мои работы. Так что немного художника во мне точно есть. Ты согласна?

– А то!

– А художник – ну, настоящий, по крайней мере отличается от всех прочих людей тем, что видит не только внешность. Может, мне тогда показалось, но я увидел в тебе, пожалуй, самого несчастного человека на земле. Причём тебе это особенно не идёт. Попробуй как-нибудь рассмеяться перед зеркалом. Или хотя бы улыбнуться. Твоё естественное состояние – быть счастливой. Но что-то у тебя пошло не так. Мне это не понравилось. Я решил, что так быть не должно. Потому что это неправильно.

– Ты странный.… Как будто откуда-то не отсюда.

– Наверное. Но я вижу вот так.

– И поэтому ты решил меня пожалеть? Ну, там, в туалете?

– Нет, не поэтому. Просто есть законы, которые нельзя нарушать.

– Какие ещё законы?

– Если хочешь, моральные, хотя я и ненавижу это словечко. Пожалуй, даже больше, чем фразу «морально-нравственные устои». Ну да ладно, не в том дело. Просто есть вещи, которые делать нельзя. Нельзя делать зло без необходимости. Нельзя грабить нищего. Нельзя бить беззащитного. Даже если бы ты всё же накинулась на меня с кулаками – тебя нельзя было бить. Потому что у тебя была какая-то большая беда, а ты была перед ней беззащитна. Это я понял уже по тому, как ты сидела за столиком и хлебала бормотуху.

– Нельзя бить беззащитного... Нельзя грабить нищего... Ах, да! Знаешь, почему я тебя потащила поговорить с глазу на глаз? Деньги. Позавчера комсорг передал мне пакет, в нём – три тысячи марок мелкими купюрами.

– Успел за три дня и три ночи? Надо же... Неужели я всё так точно угадал?

– А что ты угадал?

– Ну, поскольку ты всё равно об этом спросишь, то лучше сказать сразу. Ты всё равно начала бы допытываться с пристрастием – кто такой товарищ Блох, от упоминания которого обделался твой комсорг? Отвечаю: товарищ Блох – это такой боец невидимого фронта. Его служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна. Это гэбист, только он специализируется не на заезжих в наш городок иностранцах, а на местных ребятах, которым расстрел корячится за их дурное усердие в сфере торговли и производства ширпотреба. Ты сказала, что работаешь на ткацком комбинате, и комсорг оттуда же. То, что ткацкий комбинат работает не только на государство, но и на каких-то сильно богатеньких цеховиков – я уверен на 250 процентов. В официальную рабочую смену вы там шьёте всё, что велит государство согласно плану, а после смены – некоторые остаются, чтобы ещё немного пошить для себя всякого дефицитного ширпотреба. Понятное дело, что таких вот ударников надо отбирать специально и тщательно, чтобы не болтали лишнего. Наверняка занимаются этим естественным отбором и комсорг, и парторг – кто лучше них знает каждого в трудовом коллективе? Понятно, что они делают это не просто так. Исходя из этих догадок, я и подумал…

– Что же ты подумал?

– Номер раз. Товарищ Блох очень любит деньги. Особенно если это деньги всяких жуликов. Потому что, когда ты отбираешь наворованное у жуликов, ты вроде как Робин Гуд. Номер два. Сколько этих жульнических денег крутится около вашего комбината – един Аллах ведает. Но общий порядок цифр – как раз уровня товарища Блоха. Поэтому если взять за хрен не в меру сексуально озабоченного комсорга... Немного его помурыжить... То вскоре многие подпольные миллионеры города Варского станут данниками кого надо. А комсорга-крысу, спалившего всю контору, можно им вернуть ценной бандеролью – после чего его очень быстро уроют… в самом прямом смысле этого слова. Я выстроил такое предположение. Исходя из него, назначил твоему комсоргу на первый раз штраф в три тысячи. После чего, честно сказать, испугался за тебя.

– За меня?

– Могло ведь быть и так, что комсорг тут вообще не при делах. Или даже – что антинаучная фантастика, тем не менее – что Варский швейный комбинат честно трудится на благо родины, а всяких теневиков с цеховиками не подпускает к себе на три версты. И трёх тысяч у комсорга, сидящего на государственной подачке в 150 марок в месяц, нет по определению. И ему ничего не остаётся, как бежать в милицию с кляузой о вымогательстве у него денег швеёй Марией и её подельником. И вот это был бы пи.дец… извиняюсь. Но, слава Эволюции, всё оказалось именно так, как надо. Можешь швырнуть в меня стаканом с медовухой, обматерить и гордо уйти, я всё пойму.

– Почему я должна это делать?

– Потому что я реально переживал за исход этой историис деньгами. Я ведь честно хотел тебе помочь, а вышло бы…

– Вышло всё как надо. У меня дома лежат твои три тысячи,и я должна тебе их отдать.

– Не возьму. Они все твои. Ты их честно заслужила.

– И я не возьму. Если бы ты всё это не придумал... В детдоме меня за то, что я не поделилась с тобой, немедленно объявили бы крысой и побили. Я так не могу.

Бывший незнакомец вдруг поднял на неё глаза и внимательно посмотрел. Мария поёжилась. Так же он смотрел на ползающего у него в ногах комсюка.

– Мари, давай договоримся сразу. Есть какие-то вещи, в которых я не позволю спорить даже тебе. Это моё решение. Ты честно заслужила эти деньги, и они все твои. Делай с ними что хочешь. Лучше всего – истрать на какие-нибудь безделушки, делающие тебя счастливой. И второе – ты ничего не слышала ни про товарища Блоха, ни про всё прочее. Говорю тебе это, потому что если кто-то начнёт об этом болтать – то меня вскоре убьют хулиганы, пожелавшие завладеть моей печаткой. Но ещё раньше тебя случайно переедет в укромном переулке бухой лихач. Это серьёзно, Мари. Поэтому рассчитываю на твою сознательность.

– Я никому не скажу, честно.

– Ну и умница. Будь счастлива, ты это заслужила.

Как всё-таки меняется его лицо. Одна улыбка – и... Напротив Марии сидел весёлый, беззаботный юноша. Наверное, шутник и балагур. И совершенно искренне желал ей счастья.

Они чокнулись. Мария посмотрела на пустой стакан. Медовуха и в самом деле была вкусная и пилась легко.

– Так больше одного стакана точно нельзя?

– Тогда мне придётся тебя провожать до дома. А у тебя наверняка есть, назовём его так, парень. Причём наверняка из самой мерзкой мужицкой породы.

– С чего ты так решил?

– Потому что, если бы у тебя был мужчина, ты бы никогда не сидела в кафе, дожидаясь ненавистного урода, которому надо дать. В лучшем случае, у тебя есть ё.арь... Впрочем, прости, это не моё дело.

– Возьми ещё по стакану. У меня уже год никого не было. Как раз потому, что вокруг много ёбарей, но мало мужчин. Ты, наверное, действительно юродивый. Юродивые умели предвидеть будущее и судьбу.

…Вот зачем она ему всё это говорит?!

– Ну, тогда – за твоё светлое будущее рядом с настоящим мужчиной.

Они чокнулись.

– Юродивый, ты думаешь, я его встречу?

– Обязательно. Иначе и быть не может.

– Почему?

– Подобное притягивает подобное. Ты – очень светлый человек.