Текст книги "Вервольф. Заметки на полях "Новейшей истории" (СИ)"

Автор книги: Алесь Горденко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 38 страниц)

Но это будет потом. А сейчас – голый до пояса Коростель сидел на полу, с руками, прикованными к батарее прямо над головой.

А шибздик рассматривал наколки на его груди.

– А и в самом деле красиво! – заговорил он.

– Ты кто, утырок? Чё творишь? Я тебя лично урою!

– Фи, дяденька, не ругайтесь! Не мешайте наслаждаться искусством.

Шибздик рассматривал тату на груди вора. Храм с куполами, обвитыми колючкой. Сюжет, типичный для тюремных наколок, просто редко у кого на груди красовались такие высокохудожественные купола, с массой красивых деталей. Когда-то ему эту татуировку делал в Варском централе тамошний талант – кольщик Жора по прозвищу Художник.

– Тебе чего надо? Ты кто такой?

– Меня зовут Азраил. Я злой ангел. Прихожу, чтобы забирать души грешников.

– Чё ты гонишь?! Ты знаешь, кто я такой?

– Ты великий грешник по прозвищу Коростель. Мне на тебя пожаловался один человек. Он рассказал мне о своих чувствах.

И я понял, какой ты великий грешник. И пришёл за тобой.

– Чё ты несёшь?!

– Он мне описал свои ощущения. В один день он потерял всё. Женщину, которую любил. Маленькую дочь. Смысл жизни... Ты когда-нибудь терял смысл жизни, а? А тут ещё, для полного счастья, ты со своими хотелками. У тебя была недоделана наколка. И ты решил оставить кольщика Жору в тюрьме ещё на несколько лет. Ты великий грешник, Коростель.

– Я всё понял... Сколько тебе заплатил Палач? Я дам больше!Я всё могу! Чего не могу я, то могут мои кореша! Только дай мне отсюда выбраться! Я даю тебе слово, что не трону тебя! А с Палачом сам разберусь!

– Что же ты так, Коростель? Храм на груди наколол, а Библию не читал? Там ведь всё сказано. «Не надейтесь на князи, сыны человеческие»! Лучше открой рот.

В углу комнаты стоял небольшой столик. На столике – рюмка с какой-то жидкостью, по цвету похожей на коньяк. Только запах какой-то резкий, не коньячный.

– Что это?!

– Когда он понял, что, вдобавок ко всему прочему, ещё останется в тюрьме на лишние семь лет... Он ведь не знал, что потом будет помилование... Мне он описал это чувство кратко: «Огонь. Жжёт внутри. Всё жжёт». Сейчас ты испытаешь то же самое, великий грешник Коростель.

– Что это?!

– Водка. Царская. Не упрямься!

Он схватил вора двумя пальцами за горло. Коростель поневоле разжал рот. Жуткий человек отправил туда содержимое рюмки.

Больше вор ничего не помнил и не чувствовал. Одна сплошная, непереносимая боль. А ангел смерти только поморщился, слушая дикие утробные вопли.

– И умереть-то не умеешь как следует. Ну, водка. Ну, царская. Смесь азотной и соляной кислоты... Делов-то!

СОШЕСТВИЕ ВО АД

(ВТОРАЯ ЖИЗНЬ)

Ин начальник, во ино время, на меня рассвирепел; прибежал ко мне в дом, бил меня и персты руки огрыз, яко пёс, зубами.

И когда наполнилась гортань его крови, тогда руку мою испустил из зубов своих, и, покинув меня, пошёл в дом свой. «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное»

1

– Марк Францевич?

Председатель колхоза «Новый путь» вздрогнул и обернулся. Человек, который его искал, был у него за спиной. Мужчина средних лет, среднего роста, средней внешности, в сером костюме.

– Присаживайтесь!

В этом месте Марк раньше никогда не был. Малюсенький, густо заросший зеленью скверик на окраине городишки Заозёрска.

Странный телефонный звонок прямо в правление колхоза. Властный голос, не терпящий возражений (сын члена ЦК прекрасно знал, кто говорит в такой манере) предложил встретиться в Заозёрске; «это в ваших же интересах». Пришлось брать колхозную машину и ехать в городок в паре десятков километров от посёлка Мышино. Какое-то мрачное, незнакомое место... Какой-то незнакомый, но неприятный тип.

– Давайте познакомимся, Марк Францевич! – незнакомец вынул из внутреннего кармана пиджака и раскрыл перед носом председателя Те Самые Корочки. Сомнений не было – КГБ СССР.

Майор Брахт, Джудер Михелевич.

– Чем обязан? – поёжился Марк.

– Исключительно слабоумием вашего покойного папаши! – криво ухмыльнулся майор. – У него не хватало памяти держать всё в голове. Поэтому он вёл записи. Шифрованные, конечно. И хорошо шифрованные. У меня ушло полтора года на полную дешифровку. Зато когда я закончил... Почитайте, для начала, вот это.

Он протянул Марку один листок. Марк пробежал глазами.

Побледнел.

– Откуда у вас это?

– Когда скоропостижно скончался член ЦК КПСС Франц Михелевич Лиандер, именно меня отправили описывать и опечатывать его бумаги. Я описал и опечатал. Кроме одной тетрадки.

– То есть вы совершили преступление по должности? – набычился Марк.

– Ну-ну, Марк Францевич, не делайте большие оскорблённые глаза. Если я передам эту тетрадочку куда следует – всем будет плевать, откуда я её взял. Ибо написанное в ней – куда интереснее, чем вопрос, откуда она возникла. Вы, надеюсь, помните, с какой суммы у нас начинается особо крупный размер хищений социалистической собственности? Ну, за который расстрел дают?

– Десять тысяч марок…

– Ну вот. А если верить этой тетрадочке, то только за пятилетку 1975–1980 годов лично вы расхитили как минимум полмиллиона. И это не считая ваших подельников. Главным из которых был член ЦК КПСС Франц Лиандер. Но он помер, спрос с него уже невелик. Опять же, свою долю он хранил очень компактно. Вы, надеюсь, в курсе, что в квартире вашего папаши была найдена шкатулка с драгоценными камнями? Тогда было решено не поднимать шума. Камушки просто изъяли в доход государства. Ну, не позорить же уголовным разбирательством покойного члена ЦК? Его всё равно уже не посадишь, а народу нужен образ честного, неподкупного партийца... Но вопросы, а откуда дровишки, остались. И я знаю на них ответы.

– Что вы хотите?

– Люблю умных людей. Триста тысяч. Лучше, если золотом и камнями, по образцу вашего папаши, царство ему небесное, склеротику.

– Мне надо время собрать эту сумму.

– Понимаю, понимаю. Это всё обсуждаемо. А пока собираете камни, вы сделаете ещё одно дельце.

– Какое?

– У вас есть сын, Джордж.

– Да я уже и сам не знаю, есть или нет. Он уехал из дома три года назад, больше я его не видел и ничего о нём не знаю.

– Что, такие прекрасные отношения в семье?

– Вам-то что?

– Ради вас же стараюсь. Младшенького своего вы, как я понял, не любите. Поэтому особо упрямиться не будете. И совесть не очень заест.

– Что вы хотите, гражданин майор?

– Причина вашей размолвки с сыном в том, что он не желал пойти, по вашему совету и увещеваниям дедушки, по партийной линии? Ибо искренне презирал и даже, можно сказать, активно отрицал базовые ценности нашей партии и советского государства? И не стеснялся всё это озвучивать, чем однажды довёл до белого каления преподавателя НВП в школе…

– Вам-то что?! Какое вам дело до наших внутрисемейных...

Мало ли кто в 15 лет какую глупость говорит?

– Это не глупость, Марк Францевич. Это антисоветская агитация и пропаганда. И об этом вы мне честно напишете.

– Донос? На родного сына?! Ну, вы наглейте, да не…

– Не орите, гражданин Лиандер, вы не на первомайском митинге у себя в колхозе! Я очень даже верю, что вы, где-то в глубине души – очень порядочный и совестливый человек. И вам ненавистна сама мысль о доносе на родного сына. И поэтому к расстрельной стеночке расхититель социалистической собственности Лиандер М.Ф. пойдёт с гордо поднятой головой, ибо он – не предатель собственной семьи. Семья, кстати сказать, в это же самое время останется без гроша, ибо конфискация имущества по вашей статье – дело такое же верное, как сегодняшний заход солнца ввечеру.

– Но зачем вам это? Вам что – за антисоветчину сажать некого? Вы получите свои деньги и убирайтесь!

– А гарантии?

– Какие ещё гарантии?

– Вашего молчания. Тетрадочку вашего папаши вы уничтожите, и станет вам обидно – зря я, что ли, воровал-воровал, а наворованным пользуется какая-то сволочь из госбезопасности? Захотите отомстить... Вот на этот случай у меня и должна быть гарантия.

– Но какой смысл?..

– Если вы напишете донос на родного сына, то вам уже не поверит никто и никогда. Сейчас вы ходите по нашей земле, а на лбу у вас – клеймо большими буквами: «Вор». Но это, особенно по нынешним временам, вам простят. А вот клеймо на том же лбу: «Стукач»... Или: «Подонок»... Ни-ког-да. Ну, и опять же: вашему мальчику в суде дадут года два или три. После освобождения обяжут проживать по месту прописки, то есть с вами бок о бок. Каждую ночь вы будете засыпать, зная, что есть в мире человек, который может раскрыть глаза Жорику – кто определил его в тюрьму.

– Вы... Ты…

– Не подбирайте оскорбительные слова, Лиандер. Я вот сейчас смотрю вам в глаза и вижу: вы меня дико боитесь. И всегда будете бояться. А значит – будете бегать у меня на коротком поводке. Согласитесь, это странно – моська, лающая на своего хозяина? Вот и не лайте.

2

– По какому поводу задержание?

Каким-то шестым чувством майор Брахт почуял что-то неприятное. Что именно? Чёрт его знает... В голосе доставленного в его кабинет арестанта не было нужной концентрации страха. Поначалу-то они почти все так себя ведут: говорят тихо, вежливо интересуются, рассуждают о каких-то своих правах; сообщают, что будут жаловаться; ото всего отпираются; никакой вины за собой не признают... Но за всем этим скрывается липкий страх от самого факта доставки в управление Комитета госбезопасности. Конечно, это не пресловутая Лубянка – управление по Мошковецкой области находилось в неприметном сером здании на окраине столицы. Но впечатление всё равно производило самое гнетущее.

И уж тем более просто обязано было произвести на этого субчика.

Его арестовали на виду у всего центрального рынка города Варского, с заламыванием рук и запихиванием в чёрную машину с тонированными стёклами. В кабинет, правда, ввели без наручников.

Но вот этот тон, каким был задан вопрос... Даже не удивление, а какой-то обыденный интерес. Как на рынке, откуда его привезли: почём помидоры?

– Вопросы здесь задаю я! – майор поднял тяжёлый взгляд на задержанного. Лучше бы не поднимал.

Первые несколько секунд тот рассматривал гэбиста с искренним интересом, потом – с интересом пополам с презрением.

– Гражданин Лиандер, Джордж Маркович?

– В паспорте всё написано, – он кивнул на лежавшую перед майором на столе красную книжечку.

– Вы бы лучше не выделывались и отвечали на вопросы.

– А кто вы такой, чтобы я вообще с вами разговаривал?

– Что?! – Брахт начал терять терпение. Вот водился за ним такой недостаток. Комфортно он себя чувствовал, когда разговаривал с папашей этого субчика. Там всё было просто: или наворовавшийся председатель колхоза-миллионера даст, сколько потребует майор, или пойдёт по расстрельному коридору к стеночке. И, честно сказать, Брахт не ожидал, что у этого ничтожества окажется такой сын.

– Представьтесь для начала! – усмехнулся арестант.

Майор взял себя в руки. Как можно более холодно и презрительно произнёс:

– Комитет государственной безопасности Северного СоюзаСоциалистических Республик. Майор Джудер Брахт.

Задержанный ещё раз посмотрел на гэбиста и вдруг произнёс:

– Иуда.

– Что?

– Джудер – это вас здесь переименовали. Ваше родное имя – Иуда. Причём вас здесь ещё искренне презирают. И вряд ли только за то, что вы – еврей, хотя антисемитов в вашей конторе – что говна за баней.

На несколько секунд Брахт был вынужден отвернуться. Такого удара ниже пояса он не ожидал.

При рождении он действительно был Иудой. В традиционной еврейской семье, исповедующей иудаизм и поэтому не считающей Христа Мессией, – абсолютно нормальное имя. Иуда Мойшевич Брандт. Сын старосты синагоги. Впрочем, не такое уж и плохое положение: среди прихожан еврейской молельни было немало уважаемых людей, вплоть до партийных активистов. Приходили, конечно, в основном тайно, но верили, видимо, основательно. И уважали старосту. Прихожанин Соломон Меер, доктор юридических наук и профессор, лично проконтролировал весь ход вступительных экзаменов в университет. Вуз, конечно, не Яхве весть какой – ведомственный, неприметный... Но – столичный. И диплом ожидался очень даже неплохой, с таким в провинции на любую юридическую работу возьмут с удовольствием.

Когда Иуда Мойшевич учился на четвёртом курсе, отца арестовали. Комитет госбезопасности. А студента Брандта вызвали поговорить с глазу на глаз.

Многие приёмы – как заставить задержанного говорить, не прибегая к физическому воздействию – теперешний майор Брахт использовал по полной программе исключительно потому, что... Его первый куратор до сих пор снился ему в кошмарах. Жуткий человек, который не бил, не кричал, не грозил. Даже голоса не повышал. Просто... В конце беседы студент Иуда валялся у него в ногах, обливался слезами и умолял не ломать всю дальнейшую жизнь.

Куратор согласился. В обмен на Большую Подлость. Донос Иуды Мойшевича Брандта на своего отца позже стал одним из основных документов, на которых строилось обвинение. Группа евреев во главе с раввином и со старостой синагоги вела антисоветскую деятельность и готовила побег на Запад путём незаконного перехода государственной границы СССР. Распространяла клеветнические слухи о преследованиях евреев в СССР за исповедание иудаизма. И так далее.

Бывший научный руководитель студента Брандта, профессор Соломон Меер, даже не успел отвесить мерзавцу пощёчину – его тоже арестовали по тому делу. Студента перераспределили к другому научному руководителю – партийному активисту, трепачу и полному невежде по части юриспруденции. Хотя... И с этим партийным фуфлогоном студент Брандт старался лишний раз не встречаться, даже для научных консультаций. Псевдонаучное ничтожество, компенсирующее свою убогость горлопанством на митингах, смотрело на Иуду Мойшевича с таким нескрываемым презрением…

…Когда ему дали нового куратора, а новый куратор выдал новый паспорт, Иуда Мойшевич вдруг понял – это его судьба. Презираемым он будет всю свою жизнь. Товарищи из органов оценили его донос: диплом, даже с отличием, был уже на новое имя. Теперь стукача звали Джудер Михелевич Брахт. Кто придумал это странное, дикое, несуразное имя? Забей! – криво усмехнулся новый куратор. – Будешь проходить в одном ряду с Владиленами, Октябринами и прочими Энмарками. Но Энмарком – в честь Энгельса и Маркса – подопечного не назвал. Назвал Джудером, не особо скрывая, что это – какое-то извращение гэбэшного филолога над именем Иуда.

С тех пор новый сотрудник госбезопасности отличался, во-первых, чрезвычайной ретивостью, во-вторых – склонностью к унижению подследственных. Сначала помогало хорошо. Все эти интеллигентики: литераторы, научные сотрудники, профессора... Как же легко с них слетала спесь! «Я учёный!» Говно ты на палочке! И ведь соглашались, в самом ближайшем времени – да, да, говно. И подписывали всё, что надо.

И вот теперь…

Это был укол в самое больное место.

– Так в чём меня обвиняют? По какому поводу была вся эта комедия в Варском?

Задержанный явно глумился над майором.

– Что, не ожидал, что мы тебя всё-таки найдём? – Брахт предпринял последнюю попытку наезда на арестанта.

– И долго искали?

Очень спокойный голос. Очень презрительный тон.

– Главное, что нашли.

– Гражданин Иуда, переходите уже к делу. Чем я вам так понадобился, что вы устроили весь этот цирк посреди рынка? Ну, в самом деле, не прибежал же к вам мой районный военком, весь в слезах, и с жалобами, что я уже который год не тороплюсь отдавать так называемый долг так называемой родине.

– Вот и признался… – довольно прошипел майор.

– В чём? – удивился задержанный.

– «Так называемый долг так называемой родине». Ты будешь сидеть по полной программе за антисоветскую агитацию и пропаганду!

Торжествующе майор взглянул на арестанта. И отшатнулся в неподдельном ужасе.

Такой взгляд он тоже видел. На очной ставке. Она всё-таки была. Доносчик-сын и обвиняемый по его доносу отец. Глубоко верующий иудей. В глупых романтических книжках это называется «в его глазах отражалась скорбь еврейского народа». Моисей Брандт смотрел на сына как на прокажённого и на безумца одновременно. Он не желал ему зла, поскольку этого выродка уже проклял Всевышний. И наказал так, как никто из людей не в силах наказать.

– Да… – как-то грустно произнёс сидевший теперь перед майором Брахтом задержанный гражданин Лиандер. – И что...

Вы серьёзно?

– Более чем!

– Нет, правда, что ли? Ведь вам, чтобы меня найти, надо было разослать ориентировки по всей стране. Я ведь мог, например, уехать куда-нибудь на Дальний Восток. Какое-то невероятное количество ваших кадровых сотрудников и внештатных стукачей рыскали, выясняя – а где у нас Жора Лиандер? И это всё – ради того, чтобы на пустом месте сваять нового диссидента? Майор, или прекращайте уже юморить и говорите по делу, или поезжайте отдохнуть в санаторий для нервных больных.

– Ты меня будешь учить, что делать, мразь?!

У Брахта уже не было больше сил сдерживаться. Такого он от арестованного точно не ожидал.

– Нет, майор, вы что – это всё серьёзно?

– Более чем!

– Ну, тогда этой стране точно пи.дец... Вот прямо так и можете записать в протокол. Пи.-дец.

– Это ещё почему?

– Я ведь догадываюсь, откуда у вас эта блажь, майор. В самом лучшем случае, у вас есть показания нашего школьного военрука. Я уж не знаю, чего он вам наплёл, но сам факт... Несколько лет тому назад я задал на уроке НВП какие-то непатриотичные вопросы, которые привели в дикую ярость учителя. Учитель, прооравшись матерно, понял, что вопрос лучше замять для ясности. С ним был совершенно согласен директор школы. Вроде бы плюнуть и забыть. И вдруг – выскакивает какой-то откровенно убогий и комический майор госбезопасности Иуда; организует розыск по всей стране; посылает в городок Варский казённую машину и трёх дуболомов, сидящих на казённой зарплате... До каких мышей вы до.блись, майор? И вот это называется – «великая советская держава»?

…Майор Брахт и сам не помнил, когда с ним такое было в последний раз. Стрессов в его жизни было полно. Накануне защиты диплома он чуть не угодил в психлечебницу – весь год от него шарахались и преподаватели, и однокашники, как от зачумлённого. Над ним издевались, хотя и очень тонко, оба куратора. Но как-то он научился с этим жить. И вот выяснилось – плохо научился.

У Брахта снесло крышу.

С размаха он ударил этого проклятого арестанта. Тот полетел на пол. Майор выскочил из-за стола, навалился сверху:

– Убью, мразь!..

– Не-а, не убьёшь… – задержанный, лёжа на полу, сплюнул кровь из рассечённой губы и криво усмехнулся. – Я тебе зачем-то живой нужен. Ты просто не понял, с кем связался. Будет тебе теперь и процесс над очередным диссидентом, и скандал в западной прессе... Поц!

Этим еврейским ругательством он добил майора окончательно. – С кем связался?! Это ты не знаешь, с кем связался!

…Тяжёлый, оглушающий удар куда-то в висок. Потеря сознания. Куда-то волокли по какому-то коридору. Зачем-то закатывали рукав. Этот буйнопомешанный еврей в форме майора КГБ почему-то приплясывал в углу и что-то подвизгивал про подопытных кроликов. Какой-то укол.

А потом было хорошо. Никакой боли. Полная ясность сознания. Очень чёткая картинка, словно откуда-то… сверху. Ярко освещённая комната; чем-то похожа на процедурный кабинет в больнице. Стены отделаны белым кафелем. Лампы дневного света под потолком. На полу возятся двое: тот самый странный еврей в форме и человек в белом халате. Еврей уже не бодрый; наоборот – бледен, трясётся весь. Человек в халате, напротив, злой и какой-то багровый.

– Сколько ты ему вколол?!

– Полный шприц…

– Пять кубиков?! Ну ты и идиот... Там смертельная доза, по нашим расчётам, должна быть два – два с половиной… – И что теперь делать?

– Сухари сушить! На твоих руках – труп! Прямо у тебя на рабочем месте!

– И у тебя – тоже!

– Ага, нашёл дурака! Ты ему вколол пять кубиков! И пальцы на шприце все твои! И я тебя сдам с превеликим удовольствием, потому что ты – буйный идиот, а твоё место – в психушке тюремного типа! До конца твоей никчёмной жизни, свинья с пейсами!

Ты что наворотил?!

– И что... Совсем нет выхода?! Неужели никакого?!

– На тебе – труп…

Да, кстати, они действительно возятся с чьим-то неподвижным телом, распростёртым на полу. Пытаются делать какую-то реанимацию…

Эээ, позвольте! Труп поразительно похож на... Это кто – труп?!

3

...Первые несколько дней он просто не мог понять – что происходит? Это вообще реальность или какой-то очень странный и дурной сон?

Постоянные жуткие головные боли. Больничная палата с решётками на окнах. Какие-то капельницы, которые никак не помогают снять эти головные боли. А ещё – надо было думать. Соображать. Оказывается, иногда это очень больно в самом прямом смысле этих слов – думать. Потому что в странном сне (или всё-таки странной яви? или в бреду?) вдруг появилась Мария. И бывший директор её детского дома Рейнольд Александрович. А с ними – два еврея. Один – малорослый, щуплого телосложения, в сером костюме при галстуке, лет под пятьдесят на вид. Другой – высокий, толстый, в очках в золотой оправе, с седенькой бородкой; на вид лет за пятьдесят. Первый похож на адвоката, второй – на доктора.

Они и были – адвокат и доктор.

В городишке Варском вообще редко когда кого арестовывали. Тем более вот так публично, на рынке, на глазах у толпы народа, с заламыванием рук и запихиванием в чёрную машину с тонированными стёклами. Силами сразу троих бугаёв. Поэтому новость была – на весь городок. Мария узнала уже тем же вечером.

…Они жили вместе уже два года. Казалось, знали друг о друге всё. Последнее, что выяснилось экспериментально-опытным путём, – из Марии, кажется, получалась прекрасная мать. Ещё месяца за три до родов они договорились: если рождается мальчик – имя даёт Джордж; если девочка – Мария. Родилась дочка; над именем молодая мать долго не думала – в честь лучшей подруги назвала девочку Стефани. Джорджу тоже понравилось.

Маленькую комнату сразу решили переделать в детскую, для чего сначала переклеили в ней обои. Джордж достал последний писк моды – недавно запущенные в производство обои для детских комнат, с рисунком из мультика: весёлые, улыбающиеся медвежонок Винни Пух и поросёнок Пятачок с большим красным шариком. Марии так понравилось, что в детской она поселилась сама. Впрочем, объективных причин для этого тоже была куча. Малышка запросто могла проснуться в три часа ночи и расплакаться – просыпалась и мама, убаюкивала её. Выходя утром на кухню, смотрела на мужа (да, именно на мужа; какая разница, что штампа в паспорте нет и в свидетельстве о рождении Стефки прочерк в графе «Отец»?) немного виновато. Кухней теперь тоже заведовал он; надо заметить, взрослую еду готовил вполне прилично, а питание дочери Мария не доверяла никому, сама всё делала. Невыспавшаяся, непричёсанная... Джордж обнимал её, называл своей красавицей. Молодая мама была счастлива.

На торжественный ужин по случаю появления Стефани на свет зазвали и Рейнольда Александровича. Как-то уместились все вместе в большой комнате: молодые родители, виновница торжества, лучшая подруга Стешка с мужем, детдомовский папа.

Теперь вот довелось свидеться в тюремной больнице. Ибо вдруг выяснилось: у Рейнольда Александровича есть в столице очень хороший друг, росли в одной коммуналке. Наум Ройзман, живая легенда советской адвокатуры. Во всей стране не нашлось бы и десятка юристов, у кого был загранпаспорт с заранее открытой выездной визой во все страны и международное признание. А у Ройзмана – были.

Выслушав друга и рыдающую его типа дочку (ну, одну из лучших воспитанниц, какая разница?), легендарный адвокат сделал пару звонков... И на следующее утро примчался в Варский сам. Он был заранее готов защищать задержанного Лиандра. Потому что... Когда-то давно по антисоветской статье сел в тюрьму «соучастник сионистского заговора» Арон Ройзман, родной брат Наума. Тоже щупленький, худой еврей, слабого здоровья. Умер от туберкулёза в тюрьме. Организатором дела, по которому сел Арон, был тогда ещё студент выпускного курса юрфака Иуда Брандт, написавший донос на родного отца.

Поэтому адвокат Наум ещё и своего друга привёл. Которого Рейнольд Александрович не знал. Но от этого – не менее известного в каких надо кругах. Доктора медицинских наук, профессора психиатрии, академика Лазаря Майрановского. Как оказалось, у светила медицины по тому делу о «сионистском заговоре» тоже сел один из близких родственников.

Вместе с доктором в тюремную больницу попали и качественные лекарства. Головные боли мало-помалу стали стихать, сознание – проясняться. Да, это был не сон. И не бред. Уголовное дело по обвинению Лиандра, Джорджа Марковича, 1961 года рождения, в антисоветской агитации и пропаганде – существовало.

На вопрос, а что это было – ну, тогда, в подвале, когда сделали какой-то странный укол? – доктор ответил туманно: это был новый, ещё не испытанный как следует препарат из общей серии «сыворотка правды». Вспоминать об этом событии сразу же запретил. Не было такого – и всё. Ибо не могут люди с пламенным сердцем, холодной головой и кристально чистыми руками заниматься тем же, чем занимались врачи-убийцы из фашистских концлагерей – испытывать на живых людях какие-то сомнительные психотропные средства.

Туманно говорил и адвокат Ройзман. Наконец тяжело вздохнул и спросил:

– Джордж, вы готовы?

– К чему?

– Узнать, с чего началось это дело? Мне удалось ознакомиться с ним целиком, включая секретную часть... Хотя Иуда сопротивлялся, как мог. Впрочем… – тут Наум Абрамович криво усмехнулся, – сейчас этому дегенерату не до чужих тайн… – Да, говорите.

– Вот копии, ознакомьтесь.

Три доноса. Основной – от Марка Лиандра. Подкреплён письменными показаниями, за собственноручными подписями допрошенных, жены доносчика Гертруды и старшего сына Джозефа Марковича Лиандра.

…А майора КГБ Джудера Брахта вызвали в Главное управление. На ту самую Лубянку. Вместе с начальником Мошковецкого областного управления генерал-майором Лаудицем. Одновременно.

В кабинет заместителя председателя комитета они вошли также вместе. Генерал-полковник сидел за рабочим столом, просматривал какие-то бумаги. На вошедших взглянул мельком, продолжил читать свои документы. Оба приглашённых стояли, не смея лишний раз вздохнуть. Оба прекрасно понимали, чем кончаются такие спектакли – с демонстративным невниманием Большого Начальника. …Может, сразу застрелиться? Или сначала всё-таки придушить на глазах у товарища генерал-полковника этого долбо.ба Иудушку?

– Майор Брахт, вы по-английски понимаете?

Генерал-полковник оторвал голову от бумаг, мельком взглянул на Иудушку. Спросил так, как обычно спрашивают, а не найдётся ли спички – закурить.

– Так точно, понимаю!

– Ну, тогда прочитайте и переведите вслух, чтобы генерал– майор Лаудиц тоже понял. Там отчёркнуто.

Генерал-полковник порылся среди бумаг на своём столе и протянул Иудушке газету. У того потемнело в глазах.

Казалось, что тяжелее недавно пережитого стресса ничего быть не может. Каким-то чудом удалось спасти этого самого Лиандра, пройти на волосок от посадки за непредумышленное убийство (это оптимистический вариант, если решат наказывать по закону) или от внутреннего разбирательства (это – пессимистический вариант, почти гарантированно с летальным исходом). Сколько водки вылакал майор Брахт, пытаясь хоть как-то заглушить дикий страх, он уже и сам сейчас не помнил. И руки тряслись до сих пор – и явно не столько от количества выпитого, сколько от ужаса пережитого.

Выяснилось, что бывает и хуже.

Газетка была американская. Называлась «New York Times». Отчёркнутая красным карандашом статья была помещена на третью полосу, где занимала всю верхнюю половину страницы.

«Advocate Roysman’s New Battle».

– «Новая битва адвоката Ройсмана»…

– Ройзмана, майор. Это просто они так фамилию написали. Читайте, переводите вслух товарищу генерал-майору.

Генерал-полковник даже улыбнулся, вроде как ободряюще – мол, давайте, майор, вы справитесь.

Иудушки хватило только на первый из пяти столбцов текста. Дальше он сам себя не помнил. Кроме одного ощущения – обоссался. Вот в самом прямом смысле – из штанины потекло. И какие-то безумные крики ужаса; истерика; одновременно – что-то умоляющее из общей серии «не убивайте!».

Так что дальше генерал-полковник рассказал генерал-майору своими словами.

Ну да, когда-то органы недоглядели. Наум Ройзман казался нормальным таким, типично советским евреем. Но получил известность, завёл международные связи... Как волка ни корми – всё равно в лес смотрит. В смысле – на этот свой Израиль. И вообще – на Запад. Статейка написана другом Ройзмана, известным американским журналистом. Учитывая сенсационность материала – опубликована в «New York Times», и, похоже, это только начало. В ближайшие дни ожидаются перепечатки текста ведущими западными газетами. Автор статьи, по проверенным данным, уже приглашён на постоянную работу в штаб кандидата в президенты США от Консервативной партии Рональда Рейгонда. Известно, что Рейгонд резко негативно настроен по отношению к СССР, является убеждённым антикоммунистом, несколько раз публично успел назвать СССР «империей зла». Этот журналист и его сенсационный текст – немалое подспорье Рейгонду в президентской гонке, в которой он и так фаворит.

Речь в тексте шла о том, что в Северном Союзе Социалистических Республик развёртывается удивительный и очень показательный судебный процесс. За антисоветскую агитацию будут судить внука недавно умершего члена ЦК Компартии. Есть сведения, что для получения необходимых показаний КГБ пытал задержанного и применял к нему запрещённые психотропные препараты. Конкретные детали обвинения: в СССР ученик старшего класса уже не имеет права спросить учителя на уроке, что же такое долг перед родиной и откуда он берётся? Всё это в совокупности свидетельствует как о полномасштабном, системном политическом кризисе советской власти (в которую не верят даже ближайшие родственники партийных руководителей), так и о том, какую звериную жестокость будет проявлять агонизирующая красная империя. И как она опасна не только для тех несчастных, что родились на этой проклятой одной шестой части суши, но и для всего человечества. Слова о «разрядке» – блеф; «борьба за мир во всём мире» – блеф; или прямо сейчас цивилизованные страны наденут смирительную рубашку на эту дикую азиатскую страну, или мир окажется на грани катастрофы.

– Ну, допустим, про мир на грани катастрофы – чистая пропаганда и клевета… – брякнул ошарашенный генерал-майор.

– Сам знаю, что клевета и пропаганда. Ты это объясни читателям этой паскудной газетёнки и в штабе кандидата в американские президенты Рейгонда... А заодно объясни – где ты нарыл этого мудака и что нам теперь со всем этим делать? И с мудаком, и с этим… как его… Лиандром Джорджем Марковичем?