Текст книги "Зверолов. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Александр Рудазов

Соавторы: Ксения Рудазова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 38 страниц)

– Твоя мама была… как описать кого-то, кого любишь больше всего на свете? Слова не передадут этих чувств. Самая добрая, умная, смелая, ласковая, самоотверженная… как иначе? Она же твоя мама… Хм!.. Лучше расскажу всякие разные случаи!.. кстати, уже теплее. Мы познакомились в Городе Тапу. Это первобытная планета, твоя мама учила аборигенов основам медицины и ремесел. Они считали ее богиней, пытались поклоняться, и ее это веселило. Они спрашивали ее о всяком, и она в шутку нагородила им небылиц, в том числе о своем небесном муже. Она сказала это, чтобы отшутиться, когда ее спросили, не хочет ли она взять себе мужа из их числа. Видимо, не хотела обижать тамошних рако-обезьян. Ну и потом, когда с небес спустился я… что все подумали? Правильно, что я и есть этот небесный муж. Было очень неловко. А я-то просто почувствовал на планете одного из наших и залетел поздороваться.

– Пешком мы будем слушать рассказы о маме очень долго, – заметила Стувейра.

– А мне интересно, – сказала Иржичкова.

– В самом деле, не мне жаловаться, – сказал Остоксеко. – Я же хотел побольше узнать о лакетери. Вот, узнаю. И это на самом деле полезная информация. Нам известно, что лакетери посещали нашу планету и вступали в контакт с нашими предками, но…

– … С твоей мамой было хорошо… – продолжил Гединей, и Остоксеко осекся. – Нечасто бывает, чтобы титану с кем-то было лучше, чем одному. На протяжении долгого времени, я имею в виду. Но твоя мама – особое дело. Наши души были в родстве, и мы сразу это почувствовали, а потому все было очень просто. Мы решили путешествовать вместе, пока не найдем место, где решим остаться. Мы нашли такое место, а потом… Светлее, звездочка, совсем светло.

Земляне и серраны закрутили головами. Дроны-разведчики так и вьюжили вокруг, но первой заметила Стувейра. Они подошли к лесу, и на самом его краю выделялось огромное дерево с необычной формы дуплом – словно аккуратно вырезанное окно, затянутое переливающейся мыльной пленкой. Серранка ринулась к нему, принялась шарить внутри…

– Есть! – крикнула она, доставая находку.

То был темно-зеленый цилиндрический кристалл с аккуратными выбоинами. Земляне и серраны обступили его и принялись сканировать на химический состав, массу, излучения. Однако химически это оказался обычный карбонат гидроксомеди с незначительными примесями, масса – полтора килограмма, нерадиоактивен, нетоксичен…

– Просто кусок камня, – сказал Остоксеко. – Выглядит как часть изделия.

– И тут был… есть силовой экран, – сказала Стувейра, снова засовывая руку в дупло. – Мягкий. Но нужно прикладывать усилие.

– Тут что-то есть, – произнес Троост, увеличивая разрешение взгляда. – Если повернуть вот так и посмотреть под углом, на свет…

Кристалл повернули – и увидели внутри картинку. Двумерную… трехмерную… как будто даже четырехмерную. Крохотный замок, похожий и одновременно не похожий на земные и осорские. А увеличив разрешение взгляда еще сильнее, Троост заметил на балконе совсем микроскопическую фигурку в нарядном розовом платье…

– Это игрушка, – сказал он. – Возможно, часть игрушки. Сюда и сюда явно нужно что-то вставлять.

– Секретики, – произнесла Стувейра. – Не секретик. Во множественном числе. Должны быть еще.

– Вот ты и нашла первую часть ключа, звездочка, – снова раздался голос Гединея. – Но тебе понадобятся и другие, и их я припрятал подальше. Нам же некуда торопиться? Кстати, если ты проголодалась, в нише слева есть батончики.

Иржичкова присела на корточки, щупая дерево. Часть коры подалась, и она извлекла четыре длинных коричневых цилиндра в прозрачной обертке.

– Ничего себе, – произнесла Стувейра. – Конфеты лакетери. Сколько же им лет?

– Как думаете, они еще съедобные? – спросила Иржичкова, разворачивая одну.

– Съедобные, – кивнул Троост, глядя на субэкран анализатора. – Признаков порчи нет, для человека пригодны. Для серрана… тоже пригодны, хотя, возможно, покажутся невкусным

Стувейра все же взяла батончик и с легкой опаской откусила кусок мелкими зубками. А вот Остоксеко свой есть не стал – спрятал в поясную сумку и неодобрительно посмотрел на остальных.

– Обжоры, – буркнул он. – Это может иметь научное значение, мы первый раз находим что-то съедобное.

– Я оставлю кусок для земных титанологов, – пообещал Троост.

– Если они подобны вам, то тоже их просто сожрут, – проворчал Остоксеко. – Уму непостижимо. Ему могут быть миллионы лет.

– Да, я только что получил достижение, – сказал Троост. – «Поедатель древностей»… правда, оно предназначено для выдержанного вина, «столетних яиц», сюрстрёмминга… мы с вами, Богуслава, кажется, установили рекорд.

Несмотря на древность, батончики оказались очень вкусными. Их словно сделали только вчера… сложно сказать, как именно. Вряд ли титан Гединей делал конфеты своими руками, так что, видимо, они синтезированные.

– Это все хорошо, но мы на этой луне уже третий час, – произнесла Стувейра. – Если частей ключа несколько, и остальные спрятаны дальше, мы тут застрянем на несколько дней.

– Да, поэтому я предлагаю немного ускорить передвижение, – сказал Троост, поднимая голову.

В небе плыл огромный зелено-синий диск Маддона, еще несколько окутанных силовыми полями лун, а кроме того – быстро растущий коричневый кружочек.

– У Номера Тридцать Четыре силовой экран отключился, так что можно пригнать транспорт, – сказал Троост.

«Нимрод» не стал приземляться. Он вышел на орбиту маленькой луны, и из грузового люка выскользнул средний флаер. Управляемая автоматом, быстроходная машина опустилась рядом с землянами и серранами, и Остоксеко первый залез в кабину. Старика это приключение успело утомить.

– Пойдем на малой высоте и скорости, – сказал Троост, отрывая флаер от земли.

Слепок Гединея не увидел ничего такого в том, что теперь Тара не идет, а летит. Он добросовестно подсказывал:

– Темно… еще темнее… абсолютный мрак… теперь светлее… еще светлее… ярко, звездочка, совсем ярко!

Услышав это, Троост разогнал флаер до двухсот километров в час и понесся в метре над землей. Силовой колпак ограждал пассажиров от воздушного потока, а Гединей поправлял, если они отклонялись от маршрута.

Путь ко второй части ключа занял полчаса. Это тоже был кусок зеленого кристалла, он отыскался под плоским камнем у воды и имел явную форму руки. Когда его вставили в соответствующую выбоину, стало очевидно, что предыдущая находка – туловище, просто анатомически неточное.

– Мы собираем куклу? – облизнула глаз Стувейра.

Да, это оказалась кукла. В течение двух часов нашлись еще одна рука, ноги и… тор с пучком щупальцев. Это оказался не титан, а некий ксенос или вообще животное.

– У меня была похожая в детстве, – повертела фигурку в руках Стувейра. – Только с нормальной головой и большим луком. Ее звали Дарира-Охотница, и мы с ней охотились на жуков и соседей.

– Что теперь? – спросил Остоксеко, почти вырывая куклу у Стувейры. – Мы собрали все фрагменты, больше сюда ничего не вставишь. Что дальше?

– Ты молодец, Тара, – раздался с небес голос Гединея. – Теперь ключ у тебя в руках. Ты ведь помнишь Окоса-Самозванца, тирана Города-Сферы? Мы вместе смотрели эту скорохронику.

На этом он замолчал, явно полагая, что подсказка более чем прозрачна. Но ни землянам, ни серранам ничего не говорило имя Окоса-Самозванца.

– Что такое скорохроника? – спросила Иржичкова.

– На наш язык это перевелось как «шетше-торру», «быстрая история», – сказала Стувейра.

– Так и в оригинале, – сказал Остоксеко. – Тахеакоя, состоит из двух слов. «Тахе» – ускоренный, очень быстрый, и «акоя» – рассказ, легенда, история или хронология событий. Точное значение термина пока неясно, но думаю, что это какой-то жанр.

– Может быть, выжимка исторических событий или каких-то циклов книг? – предположил Троост. – Краткое содержание большой истории?

– Неважно, что это, у нас его все равно нет, – сказала Стувейра. – Зато есть ключ. И у него крутятся конечности.

Она снова забрала куклу у Остоксеко и принялась двигать ей руки и ноги, наклонять вверх и вниз голову-тор. Сначала попробовала очевидные позы, потом менее естественные…

Ключ сработал минут через пять. Оказалось, что ноги должны быть немного расставлены, левая впереди правой, правая рука опущена вниз, а левая выкинута вверх и немного вперед, при этом голова задрана к небу. Когда Окос-Самозванец принял эту позу, то засветился, замерцал и исчез.

– Ну здорово, он сломан… – начала Стувейра… но тут сработала телепортация.

Зеленые луга, леса и реки Номера Тридцать Четыре сменились другим пейзажем. Небо осталось ярко-голубым, но теперь на нем не было Маддона… а, нет, вон он, показался из-за горизонта. Но все остальное радикально переменилось – земля стала красной и пружинящей, повсюду воздвиглись белые холмы, а между ними – лестницы и канаты.

– Даже титаны не всегда чувствуют твердую почву и незыблемость самое себя, – раздался голос Гединея. – А еще здесь иногда можно откровенно… влипнуть.

Снова Стувейра оказалась в своей стихии. Эта луна звалась Номером Пятьдесят Два, и вся ее поверхность представляла собой гигантский… веревочный парк. Каждая гора – будто тренажер для альпиниста, реки приглашают к сплаву, и повсюду искусственные сооружения, канаты и лестницы, по которым требовалось преодолевать препятствия, перемахивать пропасти и довольно часто быть на волоске от падения.

Без земных и серранских технологий, без ИГ-поясов, грависапог, униоров и силовых экранов маршрут стал бы смертельно опасным. Но титаны, видимо, сооружали такие полосы препятствий просто для детских площадок.

Игровая комната размером с планету. Лабиринты из гигантских кубиков. Горки из мрамора. Мосты из чего-то вроде карамели. И при этом требовалось двигаться строго определенным путем.

Здесь Гединей не давал подсказок вслух – они были на стенах. Кусочки карты, стрелочки, рифмованные загадки. Но все это было рассчитано на ребенка, так что трудностей не доставляло. Особенно когда «Нимрод» прошел расстояние между двумя лунами, вышел на орбиту Номера Пятьдесят Два и вновь спустил флаер.

Так что вместо того, чтобы говорить, куда идти, Гединей просто предавался воспоминаниям. Он словно читал дочери неотправленное письмо – рассказывал, как они с женой осели на необитаемой планете, как вместе сделали ее прекрасной и наполнили жизнью. Как вместе готовились привести в этот мир новую маленькую титаниду.

– Имя выбрала твоя мама, – с любовью говорил Гединей. – Она вообще взяла инициативу на себя. Тебя еще не было, а она уже придумала всю твою будущую жизнь. В какие игры мы будем играть, куда мы будем путешествовать, каких животных заведем. Какой ты станешь, когда вырастешь, на кого будешь похожа. Она хотела, чтобы у тебя были ее глаза и мой нос… здесь она ошиблась, получилось наоборот. Но хуже ты от этого не стала, у твоей мамы был самый красивый нос во Вселенной…

Он говорил это, пока флаер с землянами и серранами кружил над огромной кольцеобразной горой. Безусловно искусственного происхождения, похожая на гигантский амфитеатр, она явно была финалом маршрута. На это недвусмысленно намекали выложенные на земле красным мрамором огромные стрелки.

– У титанов очень много свободного времени, – произнес задумчиво Троост.

В этот раз не понадобилось ничего собирать. Просто достичь финиша. Едва флаер приземлился, и все вышли на белый песок, как сработал скрипт, все утонуло в белом свете – и невольных игроков телепортировало на третью луну.

Она выглядела не так красиво, как Номер Тридцать Четыре, и не так необычно, как Номер Пятьдесят Два. Это оказалась одна из самых больших лун, Номер Пять, и на ней от горизонта до горизонта тянулась бесконечная равнина. Зеленая, покрытая травой, но очень однообразная. Небо тоже словно залили голубой краской – ни единого облачка, только солнце, Маддон и другие луны, но подернутые дымкой.

– Ты любишь рисовать, звездочка, – донесся голос Гединея. – Эта луна – лучший холст на свете. Жаль, что нельзя превратить в такой всю вселенную… вернее… вряд ли я успею…

Его голос неуловимо изменился. Будто слова давались ему с трудом.

– Здесь возможно все, – наконец сказал он. – Просто возьми в руки кисть.

Сначала никто не понял, о чем он говорит. Но потом Иржичкова заметила, что в траве, совсем неподалеку, лежат рисовальные принадлежности.

То были безусловно кисти и палитры. Но не классические старинные, из дерева и волоса, с масляными или акварельными красками. И не современные электронные, кисти-планшеты, рисующие в допреальности или даже голографически. Палитры представляли собой легкие цветовые круги с отверстиями для руки, а кисти… кистей как таковых не было, но едва земляне и серраны взяли по палитре, как у каждого на кончике пальца появился огонек.

Иржичкова начала первой. Она любила рисовать в допреальности, и здесь все оказалось почти так же. Коснулся нужного цвета, провел в воздухе линию. Если достаточно терпения, можно нарисовать новый пейзаж. Или…

– Ой, извините! – сказала Иржичкова, глядя, как голубое небо становится ядовито-зеленым. – Заливка!.. Как отменить, как отменить⁈ А, вот…

Да, это работало почти так же, как инструменты современных художников. Только… не в допреальности. Земляне и серраны с изумлением осознали, что все вокруг перекрашивается по-настоящему.

И не только перекрашивается. Несколькими взмахами, правильно проведенными линиями вокруг возникали деревья и горы, появлялись домики и целые замки. По-настоящему появлялись, Остоксеко долго ощупывал белую пирамиду, которую сам нарисовал.

– Я думаю, это какие-то наниты, – сказала Стувейра. – Что-то вроде репликатора размером с планету.

– Никакой репликатор не может синтезировать живое существо, – покачал головой Троост, глядя на копошащееся в траве животное.

Он не отличался художественными способностями, и нарисованные им жизнеформы походили на раздавленных медуз. Но они безусловно были живыми… или очень убедительными роботами.

– Наниты, – брюзгливо сказал Остоксеко. – Они просто собираются в таком виде, создавая «твердые голограммы». Но масштабы впечатляют.

– Ну не знаю, фактура прямо древесная, – сказал Троост, глядя на субэкран анализатора. – И химсостав полностью соответствует. Но иначе объяснить это сложно.

Иржичкова единственная не участвовала в обсуждении. Она самозабвенно рисовала. Наполняла небо облаками, добавила улыбающееся солнце и смеющуюся луну, сделала небо двуцветным – слева день, справа ночь – и возвела целую гряду сказочных замков. Это было как в игре, как в виртуальной реальности – но по-настоящему.

– Я думал создать здесь какие-нибудь игры, – снова раздался голос Гединея. – Но решил, что это излишне. При желании ты создашь их здесь сама – у тебя это всегда хорошо получалось. Наверное, тут ты пошла в меня… Может быть, однажды, через сотни лет и ты… извини.

Он помолчал, а потом продолжил:

– Я всегда был плох в этом… в разговорах. Никогда не умел донести мысль, как нужно. Сказать, а не сделать. Я… в какой-то момент… может быть, от долгого одиночества… я стал – по-настоящему! – владеть только одним языком. Языком творения. За меня говорили мои руки. Я постоянно что-то тебе дарил, но никогда не рассказывал о маме, о том, как люблю тебя. Ты спрашивала меня, какая была мама, и я показывал тебе: вот, посмотри, записи с ней. Но почему я никогда не обсуждал с тобой это? Может быть, мне было слишком больно, и я не хотел тебя случайно расстроить. Я думал, что даю тебе все, что нужно, что этого достаточно. И так во всем. А может, и нет. Наверное, у меня всегда будет чувство, что я напрасно растратил время и выбрал что-то не то. Или не сказал что-то важное. Может быть, слишком много времени уделял пустякам.

Земляне и серраны внимательно слушали. Гединей все чаще запинался, между фразами возникали долгие паузы. Они будто слушали записи в дневнике – очень личные, вряд ли предназначенные для ушей каких-то чужаков.

– Когда тебе надоест рисовать… тебе никогда не надоест, я знаю… но если захочешь заняться чем-то другим, просто выйди, – наконец сказал Гединей и замолк окончательно.

Догадаться оказалось несложно. Почти все одновременно стали рисовать двери, ворота, порталы. Правда, поначалу они не срабатывали, за ними не оказывалось ничего интересного, пока Троост не написал на одной из дверей слово «выход». Тогда за ней оказался переход на следующую луну.

– Мы сюда еще вернемся, – пообещал Остоксеко, окидывая взглядом фантасмагоричный пейзаж, который нарисовали они сами. – Это очень ценная технология. Я даже не могу пока предположить, насколько. Возможно, это прорыв.

Четвертая луна оказалась гораздо меньше. То был Номер Шестьдесят Четыре, и здесь рисовать ничего не требовалось. Если предыдущая луна была огромным холстом, то эта – чем-то вроде ящика с игрушками или гигантского кукольного домика.

Город роботов. Очень красивый, очень уютный. Ухоженные улочки, под окнами цветы, домики сделаны в каком-то смешении стилей, но явно подражая чему-то старинному, чему-то сказочному. И повсюду гуляют искусно сделанные механизмы. Изумительной красоты куклы.

Они были похожи на фарфоровых, стеклянных, керамических. Казались очень хрупкими. Но анализатор показал, что это совершенно другой материал – родственник того удивительного мрамора, из которого титаны строили свои пирамиды и обелиски, но с немного другими свойствами и тоже почти неразрушимый.

На пришельцев эти роботы пока не обращали внимания. Только приветливо здоровались, оказавшись рядом, поднимали шляпы, раскланивались. Были они в основном некрупными – от одного до полутора метров, и представляли собой людей (точнее, титанов), самых разных ксеносов, животных.

Возможно, тут были исторические или сказочные персонажи. Невозможно сказать наверняка. Но многие куклы-титаны носили странные, как будто устаревшие одежды, какие-то украшения, доспехи. Были роботы, похожие на солдатиков, рыцарей, пиратов.

– Как же сильно похожи наши цивилизации, – задумчиво сказал Троост. – Как будто люди – это что-то вроде прототитанов. Но это, конечно, не может быть так.

– Тогда уж наоборот, – облизнула глаз Стувейра. – Лакетери гораздо древнее и вас, и нас.

Рядом с пришельцами остановился один из роботов. Одетый в размалеванное трико, в шапке с бубенчиками, он очень походил на средневекового шута, но оказался королевским гонцом. Склонившись в очень земном жесте, он сказал:

– Король, его величество, а также королева, на наше чаепитие желают видеть вас, – произнес он нараспев.

Кажется, на языке титанов это звучало гармоничнее. Возможно, отсылалось к чему-то или цитировало. Там несомненно была рифма. Но электронный переводчик часть смыслов явно утратил, хотя постарался изо всех сил.

– Мы пойдем? – спросила Стувейра.

– Это часть игры, – ответил Остоксеко. – Мы идем. Может быть, там тоже будет что-то ценное.

Предыдущая луна его воодушевила. К тому же он устал, ему хотелось присесть и поесть, а в идеале – вздремнуть. Движения старика стали вялыми, глаза подернулись мутной пленкой.

Но идти пришлось недалеко. Движущаяся лестница подняла землян и серранов на вершину холма, где стоял белый, похожий на искусно украшенный торт дворец. В нем ожидали роботы в вычурных одеяниях, то ли подражающих конкретной эпохе, то ли просто условно-средневековых. Роботы-лакеи проводили в приемный зал, где уже был накрыт стол и ожидали «король» с «королевой».

Это оказались кедашио. Два прямоходящих, будто плюшевых зверя с разноцветными глазами и мягкой нежной шерстью бело-розового оттенка. Тоже роботы, безусловно, но очень похожие на вставших на дыбы реальных животных Маддона, шестеро из которых сидят сейчас в вольерах «Нимрода».

И при них был советник. Окос-Самозванец, высокий худой ксенос с головой-тором и щупальцами вместо волос. Похоже, это была любимая игрушка Тары, так что чаепития без нее не обходились.

– Казни их, королишка, – сразу злобно сказал он плюшевому королю. – Разве ты не видишь, что это не Тара? Это шпионы! Бллллрррб!..

– Ох, Окос, опять ты за свое! – рассмеялся король. – Что за паранойя? Это же наши гости.

– Присаживайтесь, сейчас повар приготовит для всех ужин, – сказала королева. – Наконец-то, наконец-то наш повар приготовит кому-то ужин! Как мы вас ждали!

Голоса звучали немного утрированно, как в мультфильме. Король и королева говорили очень милым тембром, а Окос – нарочито злодейским… причем это явно был голос Гединея, только непривычно звучащий, с неожиданно смешными нотками.

Видимо, Таре нравилось, когда этого персонажа озвучивал именно папа.

Потом появился и повар – очень толстый и круглый, с малюсенькими черными глазами, тоже явно изображающий какого-то выдуманного персонажа. Он пристально посмотрел на каждого из четверых гостей, а потом извлек из своего брюха одно за другим четыре дымящихся блюда.

– Это же кшедо! – опешила Стувейра.

Троост тоже изумленно воззрился на поданные ему жареные колбаски с печеным картофелем. Рядом Иржичкова взяла вилку, растерянно глядя на явное спагетти болоньезе.

А самое необычное блюдо подали Мыслящему Остоксеко. То были черви, похожие на дождевых, причем живые… ну или по крайней мере шевелящиеся. Видимо, на Осоре это считалось кушаньем на любителя, потому что Стувейра глянула на них с отвращением.

– Что ж, они явно понимают, что мы не Тара, – произнес Троост. – Хотя не уверен, что осознают это.

– Ты сказал какой-то вздор, – произнесла Стувейра. – Понимают, но не понимают. Это что-то из земной философии?

Троост всмотрелся в субтитры. А, вот оно что. В серранском языке «понимать» и «осознавать» – это одно и то же слово. Даже спустя пять лет такие моменты еще иногда всплывают.

Роботы в их разговор не встревали. Они отыгрывали свой спектакль, просто внося поправки на то, что гостей четверо. Король и королева обращались то к одному пришельцу, то к другому, то друг к другу, а злой советник Окос то и дело вставлял полные коварства и подлости реплики или вскидывал руку в своем, видимо, фирменном жесте.

– Так замечательно, что вы наконец-то прибыли, – сказала королева, положив мягкую лапу на ладонь Иржичковой. – Сейчас мы допьем чай, а потом отправимся спасать Галактику.

– Что?.. – заморгала кипер.

– Да они не справятся! – всплеснул руками Окос. – Ваши ничтожные величества, зачем вы возлагаете надежды на эту… этих жалких чужаков! Это и не титаны, и не кхадраты… это низшие формы жизни! Планеты давно пора очистить от этого бактериального налета!

– Какого? – сухо спросила Стувейра.

– От низших разумов, конечно, – сказал Окос и сделал свой жест.

– Я надеюсь, что твой оригинал давно мертв, – сказала Стувейра. – Не знаю, с кого тебя скопировали, и зачем вообще было делать куклу такой.

– Потому что это весело, – неожиданно ответил Окос. – Кто-то же должен прививать ребенку правильные ценности.

Однако голос его при этом стал таким ироничным и даже издевательским, что сразу стало понятно – сейчас Гединей просто дразнит дочь. И Тара, видимо, в такие моменты смеялась и, возможно, немного стыдилась.

– Как тебя создали? – спросил Троост, пристально глядя на робота-ксеноса. – Ты осознаешь себя?

– Низший разум задает мне вопросы! – патетически вскинулся Окос. – Мне, Окосу-Самозванцу! Нет, вам никогда не спасти Галактику, нечего было и надеяться!

– Ты играл с Тарой? – спросил о другом Троост.

Робот как будто вздрогнул. Его головные щупальца поникли, голова-тор провернулась, будто на шарнире.

– Много раз, – ответил он чуть иным тоном. – Но это был не я. Это был другой Окос.

– А сюда она приходила?

– Нет. Никогда. Я ждал, ждал, ждал… но она не пришла.

– Почему так? Как ты думаешь?

Какое-то время царила тишина. А потом король, королева и Окос застыли, будто отключились, зато снова зазвучал голос Гединея:

– Вселенная – удивительное место, полное неожиданных встреч и чудесных приобретений. Бесконечное пространство, где нет ничего невозможного. Радость открытий и познания нового может померкнуть только рядом с дружбой. А дружба – рядом с любовью. Однако вселенная…

Пауза. Томительная, долгая пауза.

– … Вселенная вовсе не добра. Она не зла – но и не добра. Любовь сама по себе вовсе не благо. Вернее, благо… лучшая вещь на свете. Но в мире, где все конечно, рано или поздно чье-то сердце будет разбито, и чем сильнее была любовь, тем глубже будет страдание. Я очень любил твою маму, Тара – и всегда буду любить. И я очень-очень люблю тебя.

Больше он ничего не сказал – зато снова ожили роботы. Как ни в чем не бывало продолжили чаепитие, весело препираясь и обсуждая спасение Галактики. Но играть никому уже не хотелось.

– Вы знаете, от чего умерла мать Тары? – тихо спросил Троост.

Королевская чета и советник Окос замерли. Глаза плюшевых роботов потухли. А Окос после долгой паузы, словно нехотя ответил:

– Низшие разумы погибают от чего попало. Но даже они не могут привыкнуть к превратностям своих коротких судеб. Что уж говорить о титанах. Каллиомата была на сносях, когда случилось несчастье.

– Какое?

– Мне запрещено поднимать эту тему с Тарой.

– Но я не Тара, – сказал Троост.

– Мне запрещено поднимать эту тему.

– Но Тара же выжила?

– … Да. Но она не пришла.

…Следующая планета оказалась совсем крошечной. Она звалась Номером Сто Восемь, имела радиус всего полтора километра, и на ней не было ничего, кроме одного дома. Большого, из обычного для титанов мрамора, но не такого, как их пирамиды и обелиски. Функционального. С комнатами, с мебелью, с декором.

Тут жили. Когда-то. В саду росли цветы, во внутреннем дворе был бассейн. На кухне была утварь, на столе стояла посуда. Была детская комната, причем предназначенная для новорожденного… очень крупного.

Не хватало только жильцов. Все выглядело так, словно хозяева ушли только что, минуту назад.

Земляне и серраны обыскали все помещение, Троост долго изучал его биоскателем, но в конце концов стало ясно, что тут никого нет.

Зато Гединей оказался здесь на редкость разговорчив. Достаточно было коснуться чего-нибудь, чтобы он начал рассказывать, что это, для чего предназначено, как этим пользоваться. Где он это приобрел, а если сделал сам – то как.

Он был очень словоохотлив. И говорил так, словно объяснял все это совсем маленькому ребенку.

– … Это ложка, Тара, – говорил он. – Ложка для кормления младенца. Смотри, у нее здесь поле искусственной гравитации – неважно, как ты ее держишь, все будет притягиваться к черпачку. Съесть можно, а пролить нет.

– А, как у нас, – сказала Стувейра.

– Первой время я кормил тебя ею, – продолжал Гединей. – Но когда ты начала учиться сама, я решил, что она тебе больше не нужна. Ты должна научиться понимать физику вещей, даже если это значит много уборки.

– Титан сам занимался ребенком, – задумчиво сказал Троост. – Любопытно.

– А вы разве так не делаете? – удивилась Стувейра. – Я думала, вы очень детолюбивые.

– Нет, мы-то делаем. Но необычно видеть в такой роли архитектора планет.

– Да, он мог бы распорядиться своим временем получше, – согласилась серранка. – Но, возможно, его это радовало.

– Я тоже сам выращивал свое потомство, – ворчливо сказал Остоксеко. – Всех семерых.

– Ты чудной, – облизнула глаз Стувейра. – Есть же интернаты.

– В интернатах учат посредственно и выпускают посредственностей. Я не посредственность. Моим детям повезло. Каждый стал полезным и выдающимся. Ты знаешь Ксатульту дорра Ласарра?

– Я смотрю матчи, – сказала Стувейра. – Смотрела… до программы обмена.

– Это моя дочь, – с достоинством отвернулся Остоксеко.

Он коснулся другого предмета – одного из немногих, не похожих ни на что земное или серранское. Темно-фиолетовой антипризмы, грани которой переливались разными цветами. Она выглядела так, словно ее надевают на голову, и археолог заподозрил, что это аналог инфотиары…

– … Это аброкс, Тара, – произнес непонятное слово Гединей. – Забавная игрушка. Чтобы собрать правильную фигуру со сторонами одного цвета, придется менять само положение тела. Только будь осторожна, запуская аброкс на открытом воздухе – меняя грани, ты меняешь направление силы тяжести, и если выставишь положение неправильно и окажешься невнимательна – он улетит в космос.

– Ну хоть не вместе со мной, – проворчал Остоксеко, кладя игрушку обратно.

Этот дом немало поведал о титанах. Их быт, их культура, их технологии, их потребности… оных оказалось не очень много, но все-таки они были. Титаны пили из чашек, а не из ладоней, и ели ложками, а не руками. Они иногда спали, хотя могли, судя по всему, и не спать. Они садились в кресла, хотя могли стоять без устали неограниченно долго.

Во многом этот дом, конечно, и отличался от земных и серранских. Стены не играли в нем привычной роли. Они нужны были только чтобы отделять одно пространство от другого, чтобы давать уединение. Но в общих залах их заменяли колонны, а потолок казался невидимым.

И удивительный простор. Да, планета крошечная, но все-таки почти тридцать километров площадью – и все отдано одному-единственному дому и окружающему его саду. Как планета-квартирабль, летящий в космосе особняк.

Астероид Маленького Принца.

– Интересно, узнаешь ли ты этот дом, Тара, – произнес Гединей, когда пришельцы обошли его весь и вернулись в фойе. – Ты была очень маленькая. Когда-то здесь жили мы с твоей мамой. Летали на этом планетоиде от звезды к звезде. Потом… когда… потом здесь жили ты и я. Не очень долго. Врачи сказали, что тебе нужно быть под присмотром. На Тахоре. Может, найдется решение. И… как же тяжело.

Он сделал очень долгую паузу. Потом заговорил снова.

– Я… я все же решил закончить. Я уже знаю, что ты никогда не увидишь… всего этого. Но я надеюсь, что теперь смогу тебя отпустить.

Царила гробовая тишина. Никто из землян и серранов не произносил ни слова.

– То, что случилось – это не горе, – медленно продолжил Гединей. – Горе можно пережить. Это пережить нельзя. Я… в память о тебе я закончу… закончил этот проект. Я хотел сделать его подарком. Я решил все изменить. Пусть теперь он будет. Да. Мне не легче, но есть чувство завершенности. Теперь я смогу двигаться дальше. Кто-то должен помнить вас. Прощай.

И с последним его словом снова сработала телепортация. Пришельцев перенесло обратно в Великую Пирамиду. Но она изменилась. На стенах и потолке появилась мерцающая карта – все сто восемь лун Маддона, а на панели управления короткая надпись: «Я не буду отключать игру».

– Кажется, теперь можно отправиться на любую из лун, – бесцветным голосом сказал Остоксеко. – Порт-кабина активна. Мы побывали на пяти лунах из ста восьми. Вероятно, на остальных тоже что-то интересное. Теперь мне хватит работы до конца жизни.

Когда Троост, Стувейра и Иржичкова вышли из Великой Пирамиды, небо усыпали звезды, и сверху лился свет множества лун. Силовые поля исчезли, и они стали разноцветными, как елочные игрушки – зеленые, синие, красные, белые.