Текст книги "Зверолов. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Александр Рудазов

Соавторы: Ксения Рудазова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 38 страниц)

Троост просто шел следом за Стувейрой, Иржичковой и Дауканте, перешагнул порог – и оказался не в биокуполе, а здесь. Пространство исказилось, девушки исчезли, и теперь он неизвестно где. Возможно, это все еще «Нимрод», какая-то изолированная его часть, возможно, Трооста перенесли в другое место, а возможно, это вообще виртуальное пространство, и он сейчас крепко спит.

– Я не знаю, понимаете ли вы меня, – спокойно и терпеливо произнес зверолов. – Если понимаете, то я предлагаю вступить в диалог. Если это эксперименты с целью изучения нас как вида, то в них нет необходимости – мы можем сами ответить на все интересующие вас вопросы. Мы, конечно, знаем о себе не все, в наших знаниях по-прежнему есть пробелы, однако я не думаю, что вы сможете заполнить их таким образом.

Ответа не последовало. Троост прошелся по своей клетке из конца в конец и задумчиво произнес:

– Я предполагаю, что либо вы не понимаете меня, либо это я не понимаю ваших целей. Возможно, что я ошибаюсь, и это не эксперименты, а игра. Жестокая забава, реалити-шоу. В этом случае, конечно, сотрудничество заведомо невозможно, но мне, возможно, удастся расшифровать правила этой игры и найти путь выиграть… если, конечно, он существует. Если верно мое второе предположение, то могу ли я получить подсказку?

Ответа не последовало. Троост положил ладонь на невидимую стену и снова попытался войти в сеть. Связи по-прежнему не было, инф не видел ничего за пределами этого замкнутого пространства. Троост принялся скрупулезно изучать доступную ему территорию – прощупывать и простукивать стены и пол, исследовать потолок. ИГ-пояс и грависапоги работали, так что зверолов осмотрел каждый пятачок.

Ничего. Пусто. Анализатор и биоискатель ничего не показывают, бластер эту стенку не прожигает, фаянсовая чаша крепко приделана к полу. Воздуха и воды достаточно, но пищи нет, и неизвестно, будет ли. Надо экономить силы и пытаться понять, чего от него хотят.

– Если бы вы желали меня убить, то сделали бы это проще, – вновь заговорил Троост. – Гипотезу природной аномалии можно смело отвергнуть. Значит, три варианта: эксперимент, игра или оставленный механизм, продолжающий работать по старой программе. Во всех трех случаях моя задача – найти закономерность и правильную последовательность действий.

Так прошло несколько часов. Есть хотелось все сильнее, но ничего не менялось, верное решение тоже не приходило… пока вдруг в одной из стен не раскрылась дверь.

Троост поднялся и шагнул к ней. Что бы это ни было – это изменение, а всякое изменение лучше, чем ожидание в пустоте. Зверолов подошел к порогу… и встретился взглядом с высоким бородатым мужчиной с каштановыми волосами и голубыми глазами. У него было объемистое брюшко и желтый мультифункциональный комбинезон.

– Привет… – сказали Маартены Троосты одновременно.

Молчание длилось секунд пятнадцать. Троосту надо было переварить неожиданное зрелище, и его двойнику, судя по всему, тоже… либо он просто тщательно копировал реакцию оригинала.

Либо он и есть оригинал. Эта мысль обдала Трооста холодным душем, и он поежился.

– Прежде всего надо решить… – медленно заговорил Троост.

– … Кто из нас настоящий, – закончил фразу Троост.

– Полагаю, я, – сказал Троост.

– Смею не согласиться, – возразил Троост.

В течение следующих минут Троосты обменялись информацией, проверили друг друга анализаторами и синхронизировали инфы. Быстро выяснилось, что все, что знает один, знает и другой, химический состав и строение организма абсолютно одинаковы, а их инфы идентичны и считают друг друга дубликатами, так что нормальной связи между ними нет.

Но этого хватило, чтобы увидеть, что соцпрофиль у них по-прежнему один, однако доступ к нему есть у обоих.

– Никакой локальной сети, хотя технически инфа тут два, – задумчиво произнес Троост.

– Ты что-нибудь о них узнал? – спросил Троост.

– Нет. Как и ты, полагаю. В твоей комнате все то же, что и у меня?

– Да, полная калька.

– Полагаю, один из нас оригинал…

– … А второй – копия. Согласен. Вопрос в том, насколько полно нас скопировали.

Троосты посмотрели друг другу в глаза. Оба отметили, какие острые и внимательные у них взгляды.

– Как насчет сознания? – спросил Троост. – У тебя оно есть?

– Есть, – ответил Троост. – А у тебя?

– Тоже есть.

– Но доказать этого ни один из нас не может.

– Если бы наличие сознания было возможно доказать, идея солипсизма никогда бы даже не возникла.

– Я тоже хотел это сказать. Каждый человек может быть уверен лишь в собственном сознании. Чисто теоретически может быть так, что все окружающие оное просто имитируют.

– Значит, либо один из нас – философский зомби…

– … Либо у нас обоих есть сознание. Двойники могут его иметь?

– Неизвестно. Мы же понятия не имеем, что собой представляет один из нас. Абсолютно точную атомную реплику?

– Сознание не воспроизводится никаким репликатором, это проверялось бессчетное множество раз.

– Галлюцинацию? Психическое наваждение?

– Приборы регистрируют нас обоих.

– Это тоже может оказаться наваждением. Возможно, все вокруг нас – лишь сложная виртуальная реальность.

– Не такая уж сложная, – усмехнулся Троост, оглядываясь по сторонам. – Здесь только мы двое и минимум обстановки. Даже стены не прокрашены.

– Это говорит в пользу виртуальной реальности, – кивнул Троост. – В этом случае ты – НИП.

– Или ты.

– Я уверен насчет наличия у себя сознания, хотя и не могу этого доказать.

– Я тоже. Возможно, менталоскопирующее оборудование сможет разрешить этот вопрос.

– Оно не подтверждает наличие сознания как такового, вариант философского зомби по-прежнему остается возможным.

– И на «Нимроде» нет нейробиолога.

Троосты вздохнули. Один неловко кашлянул и произнес, чуть опустив ладонь к бластеру:

– Не хочется озвучивать такую версию, но что если они ожидают, что останется только один?

– Я тоже об этом подумал, – кивнул Троост. – Плохой вариант.

– Я не стану в тебя стрелять, – заверил Троост. – Я не могу быть уверен, что ты философский зомби, а если у тебя есть сознание, то я стану убийцей независимо от того, копия ты или оригинал.

– Я тоже не стану, – кивнул Троост. – Но… сейчас я не могу быть уверен, что ты говоришь правду. У нас нет уверенности, что мы идентичны полностью.

– Да. Тем более, что мы уже и не абсолютные копии. Расхождения стали накапливаться с той секунды, как нас стало двое. Хотя пока что наш жизненный опыт практически идентичен.

– Кстати, нас теперь двое, – произнес Троост.

– Да, ты прав, – кивнул Троост. – Давай подумаем, есть ли здесь что-то, чего не мог сделать один, но смогут двое.

– Ты поднимался к потолку?

– Конечно. И ты, полагаю.

– Да… экипировка у нас, полагаю, полностью идентичная…

– Да, и два бластера не будут полезнее одного…

Троосты крепко задумались. Они решили обменяться комнатами и проверить помещения друг друга на случай, если один из них что-то пропустил. Но это тоже ничего не дало. Комнаты были абсолютно одинаковы, обе выполнены в стиле предельного минимализма, и кроме чаш с водой там ничего не было…

Подождите-ка…

– Иди сюда! – раздался двойной возглас.

Троосты встретились у порога, невольно посмеиваясь, потому что поняли, что обоим пришла в голову одна и та же мысль. Они сначала шагнули навстречу друг другу, потом отступили и попятились…

– Я чет, ты нечет, – сказали они опять разом.

Очень сложно оказалось вот так – когда мозги совпадают до атома. Но Троосты все же разобрались, вернулись в одну из комнат и взялись за белую фаянсовую чашу.

– Разом!.. – пропыхтели они. – Давай!..

Маартен Троост весил сто сорок килограммов, но внешне выглядел скорее на сто двадцать – лишняя масса приходилась на упрочненные минерализованные кости и уплотненные мышцы. Сейчас бицепсы на руках вздулись, два зверолова что есть силы рванули… и чаша подалась. Постамент с хрустом оторвался от пола, и под ним оказалось… что-то вроде круглой червоточины, пространственного разрыва. Что-то похожее на интервальную плоскость гипердвигателя, только постоянное.

– Что ж, это какой-то прогресс… – произнес Троост.

– Попытаемся пролезть? – спросил Троост.

– Это лучше, чем ждать голодной смерти. Мы должны вернуться на «Нимрод», а там разобраться, кто из нас оригинал.

– Кстати, я тут подумал… но ты, наверное, тоже об этом подумал?

– Да. Не исключено, что мы оба – копии. Тогда оригинал очень удивится нашему появлению.

– Но мы не можем этого знать.

– Да. Предлагаю вырвать и вторую чашу…

– … И выйти одновременно. Согласен.

Так они и сделали. Ширина отверстия идеально совпадала с фигурой Трооста, так что это, судя по всему, и было верное решение загадки.

Стоя у своей червоточины и глядя на двойника, зверолов подумал, что их, похоже, проверяли на умение сотрудничать. Если бы они проявили агрессию и один убил бы другого, то никогда бы уже отсюда не вышел.

И также не исключено, что назад вернется только оригинал, а копия просто перестанет существовать…

– Ладно, будь что будет… – вздохнул Троост, прыгая в дыру.

– … Шеф, очнитесь! – донесся голос Иржичковой. – Шеф!..

Троост открыл глаза. Он лежал в биокуполе, рядом с вольером арий. Над ним стояли Иржичкова со Стувейрой – первая хлопотала с аптечкой, вторая сканировала его анализатором.

– Кажется, это он, – сказала серранка. – Показатели совпадают.

– А мог быть и не я? – спросил Троост, поднимаясь на ноги.

– Пока вас не было, мы видели… странное, – поежившись, сказала Иржичкова.

– Дайте угадаю. У всех появились двойники?

– Да, это…

– Я чуть не убила свою, – угрюмо сказала Стувейра. – И она тоже хотела выстрелить, я точно видела.

– Но не выстрелила? – спросил Троост.

– Нет. И я нет.

– Двойники еще здесь?

– Нет, – ответила Иржичкова. – Все вдруг исчезли. Потом мы нашли вас. И… шеф, Пак не отвечает.

– Мог ли у него тоже появиться двойник?.. – пробормотал Троост, пытаясь связаться с корабельным мозгом.

Это трудно было себе представить. Корабельный мозг – не человек. Был когда-то человеком, но сейчас он буквально мозг в банке, причем его банка размером с целую комнату, и он настолько плотно интегрирован в свой звездолет, что сам не может сказать, где заканчивается Пак Ён и начинается «Нимрод».

И сейчас Пак Ён молчал. Словно уснул… или умер.

Такое возможно. Корабельный мозг во многом подобен машине, но это все-таки живое существо, и оно может умереть. Иногда это случается. Иногда звездолет лишается центра управления. В этом случае включается обычный компьютерный навигатор, и корабль должен ускоренным темпом закончить миссию или даже прервать ее и вернуться домой, в Солнечную систему.

– Пак, ты здесь? – спросил Троост, подходя к хранилищу корабельного мозга.

Большую часть времени эта дверь закрыта. Членам экипажа нечего там делать, поскольку все, что находится внутри – это по сути и есть Пак Ён. Только Урс Таркас иногда проводит профилактику, но обычно этого не требуется.

– Не отвечает, – произнес возящийся с дверным замком бортмеханик. – Будем вскрывать?

– Не будем, – донесся знакомый голос. – Я здесь.

В допреальности Трооста и Таркаса появился крохотного роста престарелый монголоид. Пак Ён выглядел как обычно, но каким-то образом капитан и бортмеханик сразу поняли, что чувствует он себя скверно и ужасно устал.

– Извините, что долго не отвечал, – произнес корабельный мозг. – Мне перекрыли кислород… не в буквальном смысле. Хотя в буквальном тоже, просто ненадолго.

Пак Ён подтвердил то, что все уже и так поняли – это не природное явление, а высокоразвитый, но абсолютно чуждый разум. Кажется, они или оно пытаются вступить в контакт, но слишком сильно отличаются от людей, серранов и всех известных человечеству ксеносов.

– По-моему, они или оно не понимают, что мы с вами – разные существа, – сказал Пак Ён, когда все собрались в кают-компании. – Я подозреваю, что они думают, что мы все – органы «Нимрода» или какие-то симбионты. Кажется, все эти изменения гравитации и химического состава были попытками поговорить с… кораблем. Но потом они, судя по всему, что-то заподозрили, отделили капитана, создали для остальных двойников, а разговаривать стали со мной. Фотонными узорами, микроскопическими изменениями массы, химическими «аккордами», тепловыми волнами, гравитационной пульсацией… они много чего перепробовали. Я сначала думал, что это помехи, но потом понял, что это… вопросы.

– Что за вопросы? – спросил Троост.

– Если б я знал, капитан, – криво усмехнулся Пак Ён. – Представьте, что вам меняют одновременно давление, запах, температуру и вес тела – и ждут, что вы что-то ответите.

– Но ты хотя бы попытался? – спросила Стувейра, поедая бутерброд с салом и говяжьим бифштексом.

– Попытался. Я отвечал, как мог – включал световые панели, менял электромагнитное поле, подавал математические последовательности, простые числа, спектральные импульсы. Кажется, в конце концов они что-то поняли, потому что все прекратилось. Двойники исчезли, а меня отпустили. Мы, кстати, снова можем нормально двигаться.

– И куда мы движемся? – спросил Троост.

– Продолжаю выполнение прежнего приказа, капитан, – ответил Пак Ён. – Мы летим к «Христофору Колумбу».

В панорамном окне появился наружный вид. По-прежнему темный гравитационный центр и летящие вокруг него объекты – астероиды, куски планет, мертвые звездолеты, совсем уже непонятные… Троост увеличил один участок и с изумлением узнал звездного кита. Мертвого, конечно, уже неизвестно сколько лет летящего по этой орбите.

– Кажется, они посещали Солнечную систему, – произнес зверолов. – Интересно, когда это было и много ли им о нас известно?

– Судя по тому, как они пытались с нами общаться – очень мало, – ответила Стувейра. – Такое впечатление, что они вообще не понимают, что мы такое.

– И это пока что взаимно… – задумчиво сказал Троост.

«Нимрод» шел на одной трехсотой световой. «Христофор Колумб» медленно приближался, постепенно заполняя все панорамное окно. Его обводы сильно отличались от современных кораблей-пионеров, было видно, что это еще только проба пера, прототип, самый первый звездолет с гипердвигателем… и это делало находку особенно легендарной.

Каждый ребенок в ЕСС знает, как выглядел «Христофор Колумб». Его историю проходят в школах. Три первых полета к звездам, три первых погружения в гиперпространство. Бесследное исчезновение во время четвертого. Его не переставали разыскивать, и, судя по всему, находили уже несколько раз… но разделяли его судьбу.

«Нимрод» подошел настолько близко, насколько возможно. Урс Таркас уже работал в шлюзе, готовил стыковочный рукав. Дело было небыстрое, ведь с другой стороны его никто не примет и встречный рукав не выпустит. Пак Ён долго пытался «поговорить» с мертвым звездолетом, связаться с навигационной системой, но «Христофор Колумб» хранил молчание.

В итоге пришлось синхронизировать орбиты, встать на предельно малое расстояние и выстрелить рукав к закрытому люку. Полностью герметичный, наполненный воздухом, он примкнул к обшивке, и Троост со Стувейрой принялись вскрывать ее лазерными резаками.

Корпус звездолета двадцать третьего века недолго сопротивлялся инструментам века двадцать пятого. Через три минуты кусок обшивки рухнул, и звероловы вошли в «Христофор Колумб».

Они были в скафандрах. Анализатор сообщал, что внутри вакуум, а биоискатель не видел никаких признаков жизни. Реактор не работал, освещения не было, и лучи фонарей плясали по стенам, выхватывая только пустоту.

Часть отсеков оказалась разгерметизирована. В других не было искусственной гравитации, и ноги отрывались от пола. А кое-где вообще царило что-то невообразимое.

Когда Троост и Стувейра добрались до кают-компании, там зажегся свет, и их взорам предстала странная и жуткая картина. Огромный трехмерный натюрморт, застывшая во времени зала, из которой словно только что, всего на минуточку ушли люди. На столе тарелки с едой, чашки с чаем, лежат вилки и ложки, в центре – голографическая ваза с цветами. Возле одной тарелки старинная бумажная книга – «Гражданин мира» Голдсмита.

– «Ковчег 409»… – пробормотала Стувейра.

– Что? – не понял Троост.

– Древняя история. Легендарный корабль со времен зари космоплавания, когда полет к другой планете длился полгода. Он шел к луне Схара, вез колонистов, но исчез на полпути, а нашли его только через триста лет – и там все было так, будто экипаж просто встал и ушел. В каютах лежали свежесброшенные кожные покровы, в инкубаторах продолжали развиваться яйца, реактор и все системы работали… но никого не было.

– У нас была похожая история, – кивнул Троост. – «Мария Целеста», корабль еще из тех времен, когда они ходили по морям, а не по космосу. Давай проверим бортовой журнал и поищем криокамеры.

Бортовый журнал оказался в порядке. Записи были повреждены, но не уничтожены. Правда, они обрывались незадолго до того, как «Христофор Колумб» подошел к обломочному рою. Последняя запись содержала приказ капитана сблизиться с одним из инопланетных кораблей.

Земных здесь тогда еще не было.

Троост долго рассматривал в допреальности групповой снимок экипажа. В центре сухопарый мужчина со спокойным лицом – сам капитан, Александр Щербачев, до «Христофора Колумба» возглавлявший дальние экспедиции к поясу Койпера. Слева навигатор – Пак Минджун, справа бортмеханик – Лейла Хаддад. Дальше судовой врач Анна Линдхольм, роботехник Кэндзи Накамура, пилот маневров Инес Роша, экоинженер Юна Морозова, офицер безопасности Томас Окечукву, лингвист Ли Мэй, хронист-социолог Омар Диоп и ксенопланетолог Матео Варгас. Здесь же и «София», бортовой ИИ.

Легендарные имена, легендарный экипаж.

Криокамеры же, увы, оказались пусты, хотя большинство – в рабочем состоянии. Троост и Стувейра переходили от одной овальной капсулы к другой, и каждый раз фонари освещали пустое дно. В криозоне света не было, зато была искусственная гравитация, так что шагали они хоть и впотьмах, но все-таки шагали, а не плыли в невесомости.

– Пусто, – снова и снова произносил Троост, фиксируя увиденное. – Пусто. Пусто. Пус… а это что?..

Очередная криокамера оказалась заполненной… чем-то. Это точно был не человек, а какой-то бежевый гель, но анализатор поведал, что здесь присутствуют все химические элементы, характерные для человеческого организма. Сорок шесть килограммов кислорода, двенадцать и восемь десятых килограммов углерода, семь килограммов водорода, два и один десятый килограмма азота, один килограмм кальция, семьсот граммов фосфора и другие вещества, которые постоянно при себе у каждого землянина.

– Кажется, одного из членов экипажа мы нашли, – ровным тоном произнесла Стувейра.

Троост с минуту смотрел на эту аморфную массу. Анализатор не мог сказать, кем она была раньше. Возможно, это сам капитан Щербачев. Или сын Пак Ёна. Разве что Томаса Окечукву и Ли Мэй можно исключить – офицер безопасности отличался сложением геркулеса и весил не меньше центнера, а лингвист, напротив, была очень миниатюрной.

– К счастью, нас они пока что исследовали… не так глубоко, – сказал наконец Троост. – Идем. Попробуем оживить «Софию».

До того, как звездолеты стали оснащать корабельными мозгами, на каждом был искусственный интеллект. Двести лет – огромный срок, особенно на корабле без энергии, но есть шанс, что «София» все еще активна. Надо только снова подать питание… но это легко сказать.

И даже когда это все-таки сделали – оказалось, что «София» сильно пострадала. Ее нейронные связи разрушены, память большей частью стерта, и она с трудом поддерживает обычный диалог. Но кое-что «София» все-таки помнила и передала это в локальную сеть «Нимрода».

– Итак, – произнес Троост, когда все снова собрались в кают-компании. – У нас есть фрагментарные данные. Пак, вердикт?..

– Экипаж «Колумба» тоже пытались исследовать, – произнес корабельный мозг. – И они тоже пытались установить контакт. «София» успела сделать вывод: эти ксеносы не понимают, что мы разумны. Для них я – огромный минеральный контейнер, содержащий то ли симбиотов, то ли паразитов. Вас. Все, что мы делаем, кажется им либо бессмыслицей, либо инстинктивными действиями. Они слишком сильно от нас отличаются.

– О них успели узнать что-нибудь, чего не знаем мы? – спросила Стувейра. – Где они? Как они выглядят?

– Ничего, – ответил Пак Ён. – Их не видели и о самом их существовании догадались только по косвенным признакам. Между собой экипаж «Колумба» называл их космическими призраками.

Пак Ён говорил таким спокойным и бесстрастным голосом, словно отключил свою эмоциональную составляющую. Вполне возможно, что он и вправду это сделал, поскольку тоже видел ту криокамеру с гелем.

– В памяти «Софии» сохранилась гипотеза одного из членов экипажа, – произнес Пак Ён. – Он предположил, что космические призраки реагируют не на слова и не на радиосигналы, а на соответствие между внутренним состоянием и внешним действием. То есть для них важна не абстрактная символика, а доказательство, что объект строит модель мира и себя в нем.

– Если это так, обычные пути контакта неприменимы, – произнес Троост. – Нужны принципиально иные методы. Надо доказать разумность через невозможное для животных поведение, при этом учитывая, что космические призраки уже имели дело со множеством других высокоразвитых существ, в том числе наших же сородичей, и большинство из них, полагаю, были не глупее нас и приходили к таким же выводам.

– И у них ничего не получилось, – сказала Стувейра. – Почему получится у нас?

– Потому что у нас есть кое-что, чего, полагаю, не было ни у кого из наших предшественников.

– И что же это? – спросил Олбриттон.

– Вы, Марк. Вы и ваш аппарат.

– Я?.. – удивился астрофизик.

– Именно, – сказал зверолов. – Позвольте, я изложу ход моих мыслей. Судя по тому, что космические призраки не признают в нас разумных существ даже спустя целые века экспериментов, разум для них – не то же самое, что для нас. Ни речь, ни технологии, ни социальное поведение их ни в чем не убеждают. А судя по тем экспериментам, что они на нас ставили, разумное существо в их картине мира должно уметь воспринимать массы напрямую, ощущать химический состав без приборов, чувствовать фотонные потоки, не зависеть от внутренней влажной химии и существовать распределенно, без жесткой границы тела. Думаю, не ошибусь, если скажу, что они находятся не где-то на обломочном рое или за его пределами, а прямо в космосе. Возможно, в гиперпространстве. Возможно, скерхемозо – это и есть они, просто в гиперпространстве они выглядят и проявляют себя иначе.

– Понятно, – сказала Стувейра. – Если ты прав, то мы для них – странные студенистые мешочки, запертые в минеральной скорлупе. Мы не чувствуем гравитационный рисунок, не знаем состава предмета без анализа, погибаем от ничтожного перепада давления, воспринимаем лишь узкий диапазон фотонов и общаемся механическими колебаниями атмосферы. Мы примитивы, инфузории, просто эволюционировавшие до выхода в космос.

– Скорее они полагают нас чем-то вроде коллективных насекомых, – возразил Троост. – Звездолет считают «раковиной» для нашей колонии, экипаж принимают за внутреннюю микрофауну, а корабельный мозг – за настоящий управляющий центр, но не разумный, а нервный узел улья.

– А их не должен сбивать с толку наш груз? – спросила Иржичкова. – Две тысячи разных жизнеформ, причем одни в клетках, другие в резервуарах, а кое-кто под наркозом. Я не думаю, что они раньше имели дело с кораблями-звероловами.

– Верное замечание, Богуслава, и это второй наш козырь, – кивнул Троост. – Технологии для них не признак разума. Речь они не понимают. Математика для них может быть природным узором. Следовательно наша задача – то, что мы уже в некоторой степени продемонстрировали в эксперименте с двойниками. Мы должны не просто дать сигнал «мы разумны», но продемонстрировать, что способны сопереживать. Что у нас есть этика.

– И как это сделать, если все наши способы коммуникации для них просто хруст чешуи? – спросила Стувейра.

– И вот тут мы и задействуем аппарат Олбриттона, – произнес Троост. – В качестве переводчика. Излучение, которое приманило скерхемозо, станет нашей… азбукой Морзе. Мы будем говорить тем же способом, что и они – гравитационными пульсациями, фотонными картинами, спектральными модуляциями, химическими маркерами. Наши технические возможности превосходят те, что были у «Христофора Колумба» и других, так что мы, надеюсь, сможем донести больше.

Воцарилось молчание. Все в недоверии смотрели на капитана. Маартен Троост коснулся пальцами висков, с сожалением думая о том, как бы сейчас пригодился профессиональный дипломат или лингвист. Но люди с такими профлицензиями в зоологические экспедиции не летают, так что придется обходиться своими силами.

– Я полагаю, они все-таки что-то поняли, – произнес зверолов, вставая. – Раз они прекратили эксперименты и позволили нам подойти к «Христофору Колумбу», у них зародилось подозрение насчет того, что мы собой представляем. Закрепим успех.

Настройка установки Олбриттона затянулась на целые сутки. Астрофизик не переставал объяснять, что именно делает, но в его профессиональной области Троост практически не разбирался, так что понимал с пятого на десятое.

Урс Таркас тем временем работал с корабельным голографизатором. В Солнечной системе существуют настоящие корабли-театры, предназначенные для показов зрелищ в мегамасштабе, создания голограмм размером с планету, но это в Солнечной системе, и даже там их всего три.

– Мы не знаем, есть ли у них вообще чувство зрения, – говорил Троост Стувейре, пока та помогала лечить заболевшего от стресса черного нибиронца. – Воспринимают ли они свет. Не исключено, что они слепые, раз обитают здесь, вдали от звезд и других источников видимого излучения.

– Или в гиперпространстве, – добавила Стувейра.

– Или там. Если они не видят нас или видят в ином спектре, все наши потуги доказать нашу разумность могут быть тщетны. Даже небольшая разница в устройстве зрения может оказаться критичной. Даже тебе наши фильмы кажутся обесцвеченными, а у тебя просто в глазах четыре колбочки вместо трех.

– Как вы вообще видите со всего тремя? – фыркнула Стувейра.

– Хуже тебя, – не стал спорить Троост. – Но мы не знаем другого, поэтому для нас это норма. И поскольку мы не имеем понятия, видят ли космические призраки и если да, то в каком спектре – будем предполагать, что имеем дело со слепыми.

– Зачем нам тогда голографизатор? – спросила Стувейра.

– Будем бить по площадям, – сказал Троост. – Нам важно не сообщить конкретную информацию, а просто дать понять, что мы разумны и пытаемся с ними общаться.

– Это не обязательно сделает их дружелюбнее, – предупредила Стувейра. – Некоторые ксеносы от этого могут стать только враждебнее.

– Других вариантов у нас нет. И как только Марк закончит…

– Я закончил, – появился в их допреальности астрофизик. – Можем начинать.

– Отлично, приступаем.

Пока установка, похожая на старинный сервер, скрещенный с центрифугой, набирала обороты, Троост говорил:

– Наша цель – показать акт понимания. Излучение Олбриттона привлекло к нам жизнеформы гиперпространства, так называемых скерхемозо. Оно же на высоких частотах их отпугнуло.

– Не совсем так, Троост, – перебил Олбриттон. – Частоты тут ни при чем, это направленные гравитационные импульсы…

– Сейчас это неважно, – помотал головой Троост. – Я плохо разбираюсь в вашей области, не буду спорить. Главное то, что скерхемозо ваше излучение воспринимали, и то, что мы встретили их именно здесь, на этой то ли свалке, то ли полигоне космических призраков – не случайное совпадение. Скерхемозо либо и есть те, с кем мы сейчас имеем дело, либо они родственники, близкие формы жизни. Возможно, они относятся друг к другу, как люди и обезьяны или даже люди и крысы… но главное то, что сейчас они – я хочу надеяться! – нас поймут. Запускайте.

Аппарат заработал. Волны излучения, которое официально пока никак не называлось, потому что Олбриттон стеснялся присвоить ему собственное имя, но при этом не хотел называть как-либо иначе, хлынули в грузовой шлюз. Облаченный в скафандр Олбриттон держал рукоять излучателя, от которого к прибору тянулись сразу четыре тонких черных шланга. И там, снаружи, в черной пустоте космоса, это излучение становилось видимым – корабельный голографизатор вырисовывал синие светящиеся узоры, создающие схематичное изображение.

Гравитационно-фотонная картина. Вероятно, очень неряшливая с точки зрения невидимого ксеноса. Похожая на детские каракули. Но понять было можно – корабль, отдельно члены экипажа, а напротив них нечто неведомое, неопределенное. Неведомое содержит внутри себя орбитальный рой и пытается затянуть в него «Нимрод», но земляне и серранка тянут его на себя. Они защищают друг друга и корабль.

Дальше последовали другие сцены. Повседневная жизнь «Нимрода». Работа в биокуполе. Уход за животными. Поимка животных – не с целью съесть или употребить иным образом, а ради исследования, изучения, отправки в зоопарк.

И рядом, параллельно – то, что делают космические призраки. Такое же исследование, изучение того, что они считают низшими формами жизни. Звездолетов и их экипажей. Все недавние события – точечные изменения законов физики, появление двойников, контакт с Пак Ёном.

В какой-то момент эти два цикла слились, продолжили друг друга и замкнулись. Схематичные, упрощенные кадры, не фокусирующиеся на конкретных лицах и фигурах, а передающие суть, сводящуюся к простой фразе: «Мы такие же, как вы».

Троост волновался в основном за методы коммуникации. Если космические призраки и скерхемозо – разные, непохожие друг на друга существа. Если излучение Олбриттона не сможет нарисовать картинку, которую они «увидят»…

…Что-то случилось. Что-то произошло, это сразу все поняли. Ничего конкретного, ничего зримого, но все пространство вокруг корабля будто на миг «замерло». Навигационные системы зафиксировали… изменение размерностей. Как начало входа в гиперпространство, только без оного.

Это длилось с минуту. Такая грандиозная, всеокутывающая тишина. А потом гравитационно-фотонная картина начала меняться. Неведомая сущность перехватила контроль над голографизатором и тоже принялась рисовать в космосе.

Ее рисунок оказался еще проще и схематичнее. Как картинка слепорожденного, который пытается нарисовать то, что ощупывает. Но смысл и здесь вполне читался – гигантская тень склонилась над крошечным существом и разрушает оное… а потом резко отшатывается.

– Оно говорит с нами! – воскликнула Стувейра.

И оно вправду заговорило. Космический призрак выдавал все новые рисунки, и те возникали уже сами собой, без корабельного голографизатора. В них чувствовались бурные эмоции. Космический призрак то задавал вопросы, то сам что-то говорил о себе, и большая часть смыслов не читалась, но кое-что все же удавалось понять.