Текст книги "Зверолов. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Александр Рудазов

Соавторы: Ксения Рудазова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 38 страниц)

Но сейчас… сейчас снаружи появилось что-то конкретное. Возможно, экипаж «Нимрода» впервые в истории человечества увидел в гиперпространстве что-то, кроме привычной звездопляски.

Только вот никто по-прежнему не понимал, что они видят.

Какие-то разноцветные пятна. Словно новогодний карнавал в преисподней. Калейдоскоп постоянно меняющихся клякс – форма и цвет ни секунды не оставались стабильными, изображение постоянно смещалось.

И они как будто постепенно сгущались, сосредотачивались рядом с «Нимродом».

– Не может быть, – сказала Стувейра. – Я думала, это выдумки.

– Что это? – повернулся к ней Троост. – Ты что-то знаешь?

– У нас есть… байка. Это не известно каждому, я случайно знаю, как бывшая синторра-каху.

– Что это? – повторил Троост.

– Скерхемозо. Приблизительный перевод на ваш язык – «призраки пустоты». Но о них нет никаких достоверных свидетельств. Только слухи, байки, разовая фиксация непонятно чего… некоторые гиперлоцманы верят, что они живут в гиперпространстве. Ваши корабли когда-нибудь исчезали тут бесследно?

– Случалось.

– И у нас случалось. И некоторые верят, что это из-за них.

– И у нас некоторые… верят… – сдавленным голосом произнес Олбриттон.

Троост пристально смотрел на мельтешение пятен. Он ловил самых разных животных на десятках разных планет, но сейчас понятия не имел, с чего начать. Как поймать того, кто живет в гиперпространстве, в четвертом измерении? Можно ли вообще его поймать?

– Олбриттон, здесь вы компетентнее меня, – произнес зверолов. – Кажется, вы наконец-то нашли тех, за кем так долго охотились. Что дальше?

– Не знаю, – отвел взгляд астрофизик. – Я всегда знал, что тут кто-то есть, но у меня не было никаких предположений насчет того, какие они. Я просто хотел… убедиться. Найти их.

– Вы их нашли, – повторил Троост. – Теперь вопрос в том, сможем ли мы об этом рассказать.

Люди и серранка еще некоторое время смотрели на мельтешащие в видеокне пятна. Загадочный скерхемозо продолжал сопровождать звездолет, хотя явной агрессии пока не проявлял.

– Пак, мы можем вернуться в классическое пространство? – спросил Троост.

– Я по-прежнему слеп и глух, капитан, – сказал корабельный мозг. – Если выйдем – то скорее всего, посреди ничего. Если только наши прежние заслуги не принесут благого плода, и мы не выйдем рядом с какой-нибудь системой…

– Я знаю, мы застрянем в пустоте на целые годы, если не на десятилетия, – перебил Троост. – Но меня интересует сама возможность, поскольку альтернатива, возможно, еще хуже.

Пак Ён погрузился в диагностику. Будучи корабельным мозгом, он обладал практически всеми возможностями ИИ, но при этом оставался человеком с полноценной человеческой личностью. «Нимрод» воспринимался им, как собственное тело, и сейчас старый пилот-навигатор выяснял, какие возможности у него остались.

Тем временем гравиуловители и анализаторы «Нимрода» дали первую информацию о жизнеформах за бортом. Очень пока еще неточную – нельзя было даже сказать, одно это существо или целая стая. Лишь два факта не подлежали сомнению – форма жизни не углеродная и не трехмерная.

– Они как квантовые стержни движка, – с удивлением произнес Урс Таркас. – Четырехмерные. Надо же.

– Не понимаю, шеф, – сказала Иржичкова. – Разве четырехмерное существо не должно иметь бесконечные объем и массу? Как мы вообще можем их видеть?

– Я отвечу, – вскинул руку Олбриттон. – Вы забываете, что объем – это характеристика исключительно трехмерного объекта. У двумерного и четырехмерного объема нет. У них – площадь и гиперобъем. Соответственно, у двумерного объекта нет понятия «масса». Она не равна нулю, ее просто нет как понятия. А у четырехмерного масса есть, но она далеко не бесконечная. У четырехмерного объекта есть такая штука, как «объем поверхности» – в соответствии с ним и высчитывается масса. Кстати, именно этот «объем поверхности» мы сейчас и видим нашими трехмерными глазами. Так же гипотетическое двумерное существо увидело бы вместо нас, какие мы есть, нашу «площадь поверхности» – этакую двумерную развертку.

– И мы сейчас сами частично четырехмерные, – добавил Таркас.

– Да, – кивнул Олбриттон. – Гипердвигатель уводит нас вглубь четвертого измерения, а для этого нужно самим приобрести хотя бы частичную четырехмерность. Но масса от этого не прибавляется, потому что ее имеют только три первых измерения, а дальше… «шлейф». Честно говоря, я очень воодушевлен тем, что моя гипотеза подтвердилась, и эти существа в самом деле существуют, причем во многом именно такие, как я предполагал…

«Нимрод» сотрясся, как от удара тараном. Толчок прошел по всей поверхности и внутренним помещениям, так что Урс Таркас покачнулся и едва не упал, а Иржичкова врезалась лицом ему в локоть.

– Кажется, эти существа только что на нас напали, – сказал Троост. – Пак, выходим из гипера, сейчас же.

– … Не могу, – покачал головой допреальный старик. – Капитан, мы… я как будто в тумане. Густом таком, белом. Не вижу выхода.

«Нимрод» снова сотрясся. Никто не понимал, что и как делает похожее на картинку в калейдоскопе скерхемозо, но оно явно атаковало корабль. Троосту вспомнилась похожая ситуация в недрах Нептуна, но здесь дела обстояли гораздо хуже.

– Пытаемся уйти, – скомандовал он. – По гиперу или классике, как выйдет. Олбриттон, делайте что угодно, но отпугните эту жизнеформу. Ее привлекло излучение вашей установки – поменяйте полярность потока или сделайте что угодно, потому что…

– Потому что я и сам кровно в этом заинтересован! – раздраженно перебил астрофизик. – Я делаю, делаю! Троост у меня все время вот тут куча субэкранов, мы с установкой уже обсудили миллион вариантов!

– Найдите миллион первый! – сверкнули глаза зверолова. – Простите за резкость, Олбриттон, но я отвечаю за жизни шести человек и двух тысяч животных.

– Троост, я… я и сам… ладно, извините, я… я постараюсь.

Управлял своей установкой Олбриттон удаленно, ему не требовалось находиться рядом. Но сейчас астрофизик решил, что его место там, непосредственно возле своего детища, так что он торопливо кивнул и выбежал из рубки.

А Пак Ён продолжал спокойно и даже немного безжалостно сообщать, что активность четырехмерных существ возрастает, что скерхемозо либо увеличивается в размерах, поскольку увеличиваются его гиперобъем и гипермасса, либо к нему присоединяются все новые. Так или иначе, положение ухудшается.

– Повреждена обшивка, – грустным голосом говорил корабельный мозг. – Повреждена гравитонная дюза. Поврежден ионник. Повреждено…

«Нимрод» сотрясло так, что Таркас полетел на пол, сбив по пути Иржичкову, а Стувейра зашипела, врезавшись в Трооста. Земляне и серранка словно сидели в утлой лодочке, которую таранили голодные акулы – и было очевидно, что долго это не продлится.

А потом раздался… звук. Его никто не услышал, он не касался барабанных перепонок, а словно вибрировал прямо в черепе. Все мыслечипы отключились, головы прорезало острой болью, Стувейра зателепала языком, как безумная, а Иржичкова едва не потеряла сознания. На визоре Трооста всплыл тревожный субэкран – в биокуполе паника, животные беснуются.

Но это подействовало и на скерхемозо. Калейдоскоп в видеокне будто отшатнулся, пятна стали мелькать гораздо медленнее, у них поплыли очертания.

Троост потер висок, ожидая, пока инф перезагрузится и вновь синхронизируется с его собственными нейронами. Сейчас не работала даже дополненная реальность, рубка стала какой-то пустоватой, Пак Ён исчез… о, вот и снова появился.

– Есть навигация, – с улыбкой произнес он. – Можем выйти из гипера.

– А что это было?..

– Я включил на предельную мощность, – сказал Олбриттон, тоже появляясь в общей допреальности. – По-моему, там что-то расплавилось внутри, но… кажется, сработало.

– Им что, мозги закоротило? – спросила Стувейра, глядя в видеокно. – А мы знаем, где мы?

– По-прежнему нет, – ответил Пак Ён. – Но гравиуловитель работает, и я ищу точку выхода.

Он торопился. Отчаянно искал любой всплеск, лишь бы он указывал на близость звездной системы или даже планеты-бродяги. Что угодно подойдет, лишь бы не пустой космос.

Иначе это такая же смерть, только отложенная.

– Что-то есть, – наконец сказал корабельный мозг. – Но всплеск почти не читаемый. Это не звездная система и вряд ли даже планета.

– Тогда что? – спросил Троост.

– Не могу знать, капитан. Мы долго двигались в гипере в неизвестном направлении, и эти призраки тоже нас… сместили.

Троост задумался, напряженно глядя на заполонившие видеокно пятна. Предстояло принять трудное решение.

Гипердвигатель открыл человеку звезды. В обычном пространстве даже до ближайшей звезды пришлось бы лететь почти полвека, но в гиперпространстве расстояния сжимаются в десятки тысяч раз. Десятилетие сокращается до четырех часов, световые годы мелькают, как спицы в велосипедном колесе.

Но выходя из гиперпространства, корабль всегда чуточку рискует. Погрешность может составлять десятки тысяч километров, к тому же всегда есть шанс выскочить посреди метеорного потока или прямо перед носом кометы, а то и другого звездолета. Совсем крохотный шанс, но он есть даже в хорошо изученной системе. В неразведанной же риск усиливается многократно… а тут даже и не система, а вообще неизвестно что.

Но это место не может быть слишком далеко от Земли. Если только скерхемозо не…

Цветные пятна чуть заметно сдвинулись.

– Давай, – кивнул Троост. – Выходим.

– Риск очень высокий, – разомкнул уста Таркас, пристально глядя на капитана.

– Здесь мы рискуем гораздо сильнее. Ответственность на мне, действуем.

– Ничего, – издала почти человеческий смешок Стувейра. – В конце концов, живем один раз.

– Ко мне это не относится, я буддист, – хмыкнул Пак Ён, исчезая.

А в следующую секунду исчезло все остальное.

Выход из гиперпространства происходит мгновенно и практически не ощущается. Бывает небольшая потеря ориентации, может слегка закружиться голова, но и только-то. И обычно в видеокне сразу появляется та масса, к которой «пришвартовался» гипердвигатель – чаще всего звезда, изредка планета-бродяга.

В этот раз не появилось ничего. «Нимрод» медленно вращался, ощупывая пространство камерами и гравиуловителями – и видел только пустоту.

– Приготовьтесь к очень долгому возвращению, – раздался похоронный голос Урса Таркаса.

Первым делом провели диагностику. Проверили, все ли животные нормально себя чувствуют, проверили работоспособность всех систем и попытались определиться с тем, где оказались. Пак Ён, изучив рисунок звезд, отрапортовал, что «Нимрод» в так называемой Северной локальной пустоте – в двадцати световых годах от Земли в направлении северного галактического полюса, немного «вперед» по галактическому вращению.

– Это буквально «посреди нигде», капитан, – с сожалением произнес корабельный мозг. – Ближайшая звезда – Лаланд-25372, но и до нее одиннадцать световых лет. Это красный карлик с тремя малыми каменистыми планетами, и там есть наша сырьевая колония.

Троост задумался, глядя на субэкран с данными по Лаланду. Обычная маленькая сырьевая колония, две тысячи жителей, идет в основном добыча металлов и летучих веществ. Планеты Лаланда не слишком богаты ресурсами, зато эта система всего в семнадцати световых годах от Земли, а в настолько близких системах сырьевые колонии создавались часто. На Лаланде «Нимрод» получит помощь.

Но одиннадцать световых лет – это непреодолимое расстояние, если нельзя выйти в гиперпространство.

А спустя некоторое время гравиуловитель показал, что место, в котором вышел «Нимрод», все-таки не полная пустота. В пятидесяти двух световых минутах обнаружилось нечто вроде обломочного роя, туманности из пыли, камней и крошечных астероидов. Причем все это вращалось вокруг невидимого гравитационного центра, какого-то темного микроколлапсара.

Поскольку ничего другого в пределах досягаемости не было, корабль-зверолов взял курс на этот обломочный рой. И на следующие восемь часов в его коридорах воцарилась напряженная тишина.

Урс Таркас вскоре сообщил Троосту, что критических повреждений корабль не получил. Все решаемо, все можно починить. Понадобится синтезировать и собрать несколько новых деталей, но технический репликатор в порядке, материал тоже есть. Разве что гипердвигатель потребует больше времени – у него треснул кондуит ускорителя, и если он даст течь к плазменному инжектору, откажет магнитное сдерживание, а тогда лопнет реакторная труба и будет…

– … Бум, – закончил Троост. – Физику я в школе учил, Таркас. Исправить это можно?

– Да, но не так быстро. Сначала придется полностью охладить и вывести гиперэкранные клапаны на полный трехмер. Это минимум трое суток.

– Спешить нам не приходится, – ответил Троост. – Прямо сейчас возвращаться в гипер смертельно опасно.

Никто не знал, где сейчас скерхемозо – призраки пустоты. В классическое пространство они за «Нимродом» не последовали и вполне могут быть уже за целые световые годы отсюда – в гиперпространстве расстояния невероятно сокращаются. Но с тем же успехом они могут оставаться прямо здесь, за невидимым барьером – поджидать ускользнувшую добычу. И стоит только включить гипердвигатель…

Олбриттон ничего не мог сказать по этому поводу. Он даже немного раздражался, что ему задают такие вопросы, словно он какой-то специалист по скерхемозо… это вообще серранское слово!

– Я не знаю, Троост, – снова и снова повторял он. – Это вообще скорее ваша область. Вы, сколько мне помнится, уже охотились на космических животных.

– Они жили не в гиперпространстве, – покачал головой Троост. – Хотя, справедливости ради, умели в него нырять. Но со скерхемозо… давайте уж называть их так за неимением другого слова… они не имели ничего общего. В то же время они явились именно на сигналы вашей установки, Олбриттон, и ваша же установка сумела их отпугнуть – так что…

– Так что я не знаю, поджидают ли они нас там или давно разлетелись, – воздел руки Олбриттон. – Наука и ее достижения, Троост, я не знаю!

Иржичкова дежурила в биокорпусе, уставшая Дауканте легла спать. Стувейра почти все время проводила в рубке – не отрывала взгляда от видеокна и одновременно читала все, что нашлось в ее личном инфе о скерхемозо.

Она управилась быстро. За пределами системы Осора инф не мог выйти в Великую Сеть, а в локальной сети «Нимрода» серранских источников по понятным причинам не было.

Тем временем корабль приближался к обломочному рою и уже получил первые данные. Гравитационный центр по-прежнему оставался невидим, зато хорошо видно стало то, что его окружает. И когда на визорах появилось увеличенное изображение, на лицах отразилось удивление.

– Это какая-то свалка в открытом космосе, – сказала Стувейра. – Никогда такого не видела.

Земляне тоже в первые раз зрели нечто подобное. Вокруг пустого участка пространства по сложным траекториям вращались миллионы объектов, образуя рассыпчатую сферу. Подобие колец Сатурна, только не диск, а шар, и отнюдь не просто лед и пыль.

Тут были астероиды – в основном мелкие. Были как будто кусочки других планет – вырезанные или просто вырванные, причем некоторые все еще сохраняли атмосферу. И были, что особенно всех удивило, звездолеты.

Сотни самых разных звездолетов. Большинство незнакомые, ни на что не похожие, но один напоминал технологии Гирребы, еще два явно принадлежали серранам, а один…

– Стоп! – скомандовал Троост, когда камера выхватила из этого роя пятнышко, похожее на белую каплю. – Увеличить!

Корабль-пионер. Очень старый, с самой зари исследования глубокого космоса. Даже не двадцать четвертый, а двадцать третий век, когда человечество только-только начинало осваивать гиперпространство.

– «Христофор Колумб»… – прошептал Пак Ён. – Капитан, это «Христофор Колумб»…

Троост кивнул. Он узнал легендарный корабль Александра Щербачева. Но для Пака это, конечно, не просто историческая находка, для него это личное – на «Христофоре Колумбе» летал его сын.

И в допреальных глазах корабельного мозга на мгновение вспыхнула безумная, отчаянная надежда… но тут же угасла. Прошло двести лет. И даже отсюда, с расстояния в три световые минуты, видно, что «Христофор Колумб» мертв, что там не может быть никого живого.

– Там… были… криокамеры, – пробормотал все же Пак Ён.

– Мы обязательно пришвартуемся и все осмотрим, – пообещал ему Троост. – Мы сделали удивительную находку, хотя и при неприятных обстоятельствах.

– Странно, что мы тут первые, шеф, – сказала Иржичкова. – Тут же всего двадцать световых лет до Земли.

– Мы тут не первые, не вторые и вряд ли даже третьи, – покачал головой Троост, увеличивая еще один участок экрана. – Просто, судя по всему, именно в этом районе водятся призраки пустоты – и все, кто до нас сюда забредал, становились частью этого обломочного роя. Это космический Бермудский треугольник.

– Треугольник?.. – не поняла Стувейра. – Это не похоже на треугольник.

– Это из старых земных легенд. Когда-то об одной области океана ходили зловещие слухи – мол, там особенно часто исчезают корабли.

– Но там ничего не было? – уточнила серранка.

– Просто оживленный район, где проходило множество морских путей и периодически случались шторма.

Расстояние между «Нимродом» и обломочным роем сократилось уже до полутора световых минут. Теперь он был виден ясно и отчетливо, во всем своем хаотичном великолепии. Гравитационный центр не светился сам, но область вокруг него была яркой, словно аккреционный диск черной дыры.

Возможно, именно черную дыру этот центр собой и представлял, только сверхмалую, в десять раз меньше Солнца. При этом он безусловно не был нейтронной звездой, никакой твердой поверхности приборы «Нимрода» не фиксировали.

И чем ближе корабль подходил к этому образованию, тем яснее было видно, что это вообще нечто аномальное, не похожее ни на что, с чем земляне или серраны сталкивались прежде.

«Христофор Колумб» уже переместился в невидимую область роя. Обломки шли вокруг невидимого центра не как планеты, а как рой пуль – внешние слои медленно, десятками километров в секунду, внутренние же – гораздо быстрее, сотнями.

– Сближаемся очень осторожно, – приказал Троост. – Скорость снизить. Рассчитать траектории обломков.

Указания капитана были чистой формальностью – Пак Ён лучше него знал, что делать. Пилот-навигатор, летавший еще на древних космолетах двадцать второго века, он обладал мыслительным функционалом нейросервера. Корабельный мозг управлял звездолетом, как собственным телом, и принимал решения быстрее, чем капитан успевал открыть рот. Но в подобных случаях был обязан дождаться устной команды… если время позволяло, конечно.

И «Нимрод» все сильнее замедлялся. С десяти процентов световой ионные двигатели перешли на пять процентов, потом на три процента, два, полтора… Когда скорость снизилась до одного процента, а до границ обломочного роя осталось меньше тридцати световых секунд, «Нимрод» начал маневрировать, медленно вступая в этот грандиозный вихрь.

Слишком беспокоиться не приходилось. Расстояния между объектами были гораздо выше, чем в обычном метеорном рое, не говоря уж о метеорной вьюге, в которую когда-то угодил «Джеймс Кэмерон». Троост, Стувейра и Олбриттон спокойно смотрели на медленно приближающийся астероид, похожий на вырезанный из какой-то планеты вулкан – конусообразное образование с кратером на макушке.

– Это очень похоже на деятельность разумных существ, – произнес астрофизик. – Троост, вы же тоже так считаете?

– Мы с вами видели титана, – кивнул зверолов. – А за последние годы мне посчастливилось пообщаться с архонтами и мехтерьгу. Возможно, что здесь мы видим признаки деятельности кого-то из них… или, возможно, еще какой-то сверхцивилизации…

Он не успел договорить. «Нимрод» вздрогнул, и по его корпусу пошли бледные, едва заметные кольца света. Пак Ён сообщил, что звездолет движется не туда, куда его направляет он. А Урс Таркас доложил из машинного отделения, что реактор сам собой ушел в безопасный режим.

– Как же все-таки зря вы не устанавливаете на свои суда орудия, – сухо заметила Стувейра. – Однажды вы пожалеете.

– Возможно, это однажды наступит уже сейчас, – философски произнес Троост. – Но мне кажется, в данной ситуации орудия бы нас не спасли.

– Какие будут приказания, капитан? – спросил Пак Ён.

– Подождем. Если это разум – узнаем, чего от нас хотят. Если просто автоматика… все равно попробуем договориться. Нашли же мы общий язык с роботами Гирребы.

Вскоре стало понятно, что ни один механизм «Нимрода» на самом деле не поврежден, ничего не отключено, все работает в штатном режиме. К невероятному удивлению Олбриттона, изменилась сама среда вокруг корабля. Словно физические законы в этой области стали другими.

– Если я верно интерпретирую показания приборов, у вакуума здесь другие свойства, – медленно говорил астрофизик. – Он стал словно… вязким. Снизилась скорость света. Выглядит так, словно мы опять частично вошли в гипер, только остались при этом в классике. Не знаю пока, как сказать яснее, это что-то совершенно новое.

– В таком случае, дело может быть вовсе и не в разуме, – задумчиво сказал Троост. – Возможно, мы поспешили с суждениями, приписав делу рук ксеносов то, что является просто… явлением природы. Аномальной областью космоса.

– Возможно, – кивнул Олбриттон. – Нужны дополнительные данные.

В течение следующих суток этих данных накопилось даже чересчур много. «Нимрод» действительно оказался в каком-то аномальном пространстве, где законы физики будто пустились в безумную пляску. Показания приборов менялись на глазах – то плавно и незаметно, то внезапно и резко.

Сначала снаружи возросла радиация. Фон космических лучей повысился почти вдесятеро. Для защитных экранов «Нимрода» это было пустяком, но сам факт никому не понравился. Потому что если сейчас радиация на ровном месте выросла в десять раз, то кто поручится, что потом она не вырастет в сто раз, в тысячу, в миллион?

Чего-то подобного вполне резонно было опасаться, поскольку следующими отказали ИГ-пояса. Точнее, они по-прежнему действовали, только полная сила тяжести теперь соответствовала двукратной, а половинная – полной. ИГ самого «Нимрода» не менялась, просто все внутри как будто потяжелело ровно вдвое.

Пришлось срочно перенастраивать вольеры. Животные с Нибиру кричали и ревели, многие повалились на месте и не могли встать. Хрупкие тоннельники, похожие на трехногих жирафов с четырьмя шеями, переломали себе ноги, и Дауканте с Иржичковой безумно расстроились.

Дальше началась какая-то дичь с таблицей Менделеева. Анализатор сошел с ума, выдавая нелепые показания. Как будто изменились правила поведения электронных оболочек. Кислород в воздухе стал образовывать нестабильные молекулы, железо – окисляться там, где не должно, аргон, неон и ксенон из технических контуров стали вступать в реакции, а электроника засбоила, поскольку металлы потеряли привычные свойства. Вода сохранила нормальный состав – и в то же время приобрела невозможную кислотность. Водород и кислород будто забыли, какими им положено быть.

Изменения не были критичны для жизни. Корабль не превратился в ядерный ад, никто не погиб и не получил травм. Но самочувствие у всех ухудшилось – сбои начала давать и биохимия. Взяв пробы (верить анализатору было нельзя), Троост объявил, что кровь стала хуже переносить кислород, гемоглобин связывает его теперь слишком слабо.

Потом исказился закон теплопроводности. Потом – электромагнитной индукции. «Нимрод» несло сквозь какую-то полосу аномалий, которые чем-то напоминали аномалии Кристаллиды, только находились в открытом космосе и вступали в действие без всякого предупреждения.

К концу суток все на борту чувствовали себя больными и измученными. Пока что все оставались живы, включая животных в биокуполе, но состояние у некоторых приближалось к критическому. Спали урывками, ели на ходу. Стувейра увешалась оружием, как ганфайтер Дикого Запада, и все время за него хваталась, так что Олбриттон стал держаться от нее подальше.

– … Сердцебиение – учащенное, – говорил Троост, осматривая Дауканте, которой стало совсем худо. – Секреция адреналина повышена. Сильное психомоторное напряжение, тремор, непроизвольное напряжение кистей. Дыхание учащенное, гипервентиляция, в выдыхаемом воздухе присутствует ацетон.

– Это из-за стресса, – уныло сказала Дауканте.

– Да, но реакция острее, чем должна бы. Нервная система на пределе. Поставим подкожный регулятор.

Дауканте расстегнула комбинезон, Троост дал анестезию и быстро сделал микроразрез под ключицей, аккуратно введя нейроиммунный чип – плоский модуль размером со старинную монету. Тот сразу выпустил тонкие биосенсорные нити к нужным зонам, и Троост закрыл разрез биоклеем. Теперь регулятор будет мониторить пульс, дыхание, тонус мышц и кортизоловый индекс, в случае всплесков давая ваготонические импульсы или впрыскивая микродозы препаратов.

Дауканте отреагировала хуже всех. Хорошо себя не чувствовал никто, но на ней это отражалось особенно сильно. Напротив, Иржичкова переносила все сравнительно легко, только ей почему-то все время хотелось есть, так что она то и дело забегала на камбуз и что-нибудь перехватывала.

Это было хуже всего. Полная непредсказуемость вкупе с необъяснимостью. В машинном отделении, например, ни с того ни с сего изменился состав воздуха – стало больше кислорода, но меньше азота, прибавилось инертных газов, появились соединения бора, а также еще какие-то нераспознанные примеси.

Обнаружилось это, когда явившийся на ужин Урс Таркас вдруг без всяких причин встал из-за стола и запел марсианскую песню. Воздух, которым он дышал несколько часов, не причинял вреда организму, но создал эффект, схожий с сильным опьянением.

Очень сильно это все сказывалось на животных. В основном плохо изученные, с планеты особого статуса, они все переживали по-разному – одни как будто ничего не замечали, другие сильно страдали, метались в вольерах, отказывались от пищи. Несколько особей оказались в критическом состоянии, хотя погибнуть все еще никто не погиб.

– Если так пойдет и дальше, одна из следующих аномалий может нас убить, – произнес Олбриттон, когда экипаж собрался в кают-компании за обедом. – Пока что нам везет, среда меняется в допустимых пределах, но…

– Думаете, это везение? – спросил Троост, невозмутимо отрезая кусок бифштекса.

– Ну, мы все еще живы, так что… а. Понял. Вы имеете в виду, что это не природная аномалия, а чей-то злой умысел. Полагаете, кто-то ставит над нами эксперименты?

– Это очень похоже на серию тестов, – кивнул зверолов. – Нас осторожно подвергают испытаниям, выясняя пределы нашей выносливости.

– Мои пределы близки, шеф, – призналась Дауканте. – Даже с регулятором. И все время хочется спать…

– А мне – есть, – пожаловалась Иржичкова, уплетая уже третий бифштекс. – Я прибавила три кило за сутки, это ужасно. С метаболизмом какая-то чертовщина, шеф, не знаю, что делать.

– Если это серия тестов, надо понять, чего от нас хотят, – произнесла Стувейра, черпая густой бульон своим миниатюрным гравитатором. – Найти правильные ответы, если они есть.

– А если их нет? – спросил Олбриттон.

– В этом случае нет никакой разницы, что именно делать. Если мы изначально обречены… мой бульон улетает.

Не только бульон. Снова началась чехарда с гравитацией – ложки, вилки и кусочки пищи медленно всплыли, потом так же медленно опустились. Причем вес исчез только у столовых приборов, люди ничего не ощутили.

А потом пол стал стеной. Горизонтальное обратилось вертикальным, вертикальное – горизонтальным. Люди и незакрепленные предметы полетели в новый низ, и хорошо еще, что до стены было не слишком далеко.

На «Нимроде», как и на любом корабле ЕСС, действует искусственная гравитация. Ее вектор всегда направлен к полу, и чтобы это изменить, требуется прямой приказ капитана (и очень хорошая причина). Даже если бы к звездолету вдруг подкралась невидимая планета, ее масса никак не должна (в теории) повлиять на то, что происходит внутри.

Но это стало лишь одним из множества необъяснимых происшествий, так что никто особенно не удивился. Лишь Троост приказал Таркасу и Олбриттону срочно возвращаться на рабочие места, сам же со Стувейрой и киперами отправился в биокупол, потому что на визоре всплыло множество субэкранов тревоги.

– Возможно, до нас пытаются что-то донести, – сказал Троост, пока они четверо ехали в лифте. – Это очень необычный способ коммуникации, но если это в самом деле попытка установить контакт, мы должны постараться понять, чего от нас хотят, и найти способ ответить.

– Предлагаю ответить беспорядочным миганием четырех основных цветов, – ядовито ответила Стувейра. – Это будет примерно так же понятно и наглядно, как то, что делают они.

– На самом деле совет не так уж плох, – задумчиво ответил Троост. – Если мы начнем делать что-то хаотичное и нетипичное для нас, наши гипотетические собеседники могут понять, что мы пытаемся контактировать.

– Ну давай попробуем, – потелепала языком Стувейра, выходя из лифта и швыряя в стену анализатор.

Она была на взводе. Ее безумно раздражала эта непонятная ситуация, а особенно бесило то, что она, возможно, сейчас в положении насекомого, которое рассматривают под лупой, время от времени тыкая палочкой. Серраны, особенно из высоких дворян, очень остро воспринимают унижение – в древние времена получивший пощечину дворянин был обязан убить либо обидчика, либо себя, поскольку жить без отмщения было бы позором.

Стувейра не собиралась убивать себя. Да и вообще этот обычай давно отошел в историю. Но она уже решила, что если это и в самом деле творят какие-то высокоразвитые разумные, и это не окажется огромным недоразумением, если они прекрасно понимают, что делают, но продолжают делать… нет, Стувейра дир Тессарра не рассчитывала, что ей удастся отомстить тем, кто управляет законами физики, но «шрам на запястье» оставила. Еще один древний обычай, когда напоминание о нанесенной обиде вырезалось буквально на собственной чешуе, ножом.

Чтобы не забывать, кому и что ты должен.

В буквальном смысле, конечно, никто себя давно уже не режет. Такое можно увидеть только в художественных произведениях, беллетристы любят добавлять такой романтичный ход. В современном мире он смотрится очень красиво, хотя и не слишком реалистично. Стувейра обожала один такой фильм, «Яйцо, отложенное на вершине горы»… кстати, надо бы порекомендовать его Троосту, когда эта шелуха закончится, он такое любит.

– Троост?.. – окликнула серранка, обернувшись.

Его не было. Они все четверо только что вошли в биокупол, Троост шел последним… и его нигде не было.

Маартен Троост тем временем внимательно осматривал свою камеру. Абсолютно белое помещение без стен. Есть воздух, давление и температура нормальные, есть даже вода в белой фаянсовой чаше на постаменте, но нет выхода. Трооста словно замкнули в силовом пузыре… эта мысль зверолову не понравилась, он сразу вспомнил архонтов и их древний зоопарк с ксеносами. Сейчас эти существа миролюбивы и доброжелательны, но в былые времена были естествоиспытателями, не слишком интересующимися мнением тех, кого изучают.