Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 42 страниц)

Глава 26
Крестовый перекресток

Алексей следовал за приставом прочь от усадьбы на северо-запад. Миновав пару кварталов и перейдя несколько горбатых каменных мостов, они вышли к широкой реке. Вода здесь была усеяна судами, точно щепками, а дома по обоим берегам стояли так плотно, будто подпирали друг друга плечами. Это была река Погань, служившая границей между нашим благородным уездом и разбойничьим Заречным околотком.

Вдоль берегов тянулись две широкие набережные. Та, что на востоке, – наша, уездная; та, что на западе, – зареченская. Десятки пристаней, точно щупальца, тянулись от дорог к самой воде.

Чем дальше на север по нашей стороне они шли, тем шире становились улицы и тем богаче – лавки. Вскоре они вышли на Губернский проспект – самое чрево города. Улица эта упиралась прямо в фасад Губернской Канцелярии. Место, где проспект пересекался с набережной, народ называл Крестовым перекрестком.

Там, на самом берегу, стояла старая деревянная ротонда. Когда-то в ней молились Богородице, но нынешний Государь Император был столь увлечен мистическими учениями и восточной теософией, что старые церковные обряды впали у него в немилость. Губернатор даже запретил «небритым» монахам проводить там службы, отчего ротонда обветшала, а каменные плиты её поросли мхом и выглядели весьма плачевно.

Однако Крестовый перекресток оставался самым бойким местом в губернии: здесь сходились все земные и водные пути, здесь же шумел главный торг.

Проходя мимо ротонды, Алексей засмотрелся на высокий каменный помост, выделявшийся среди мостовой.

Заметив его взгляд, пристав осклабился, обнажив желтые зубы: – Что, малый, присматриваешься к месту, где головы рубят? Алексей в замешательстве покачал головой. Прежний хозяин его тела явно не часто выходил из дома.

– Сразу видно – маменькин сынок, – хохотнул пристав. – У нас в уезде казни свершают прямо здесь, на этом «Лобном камне»… Он сделал широкий жест рукой в воздухе: – Как пробьет полдень – так вжик! И кровь фонтаном, а голова – покатилась по брусчатке…

Под палящим солнцем Алексея пробрала дрожь. Он и представить не мог, что этот гладкий серый камень, всего три аршина в обхвате, – кратчайший путь на тот свет.

Поспешив прочь от этого проклятого места, он увидел впереди поросший зеленью холм, у подножия которого раскинулся величественный ансамбль каменных зданий. Алексей с горечью признал, что совершенно не знает родного города. «Четырнадцать лет прожить – и не ведать, где Управа стоит! Прежний „я“ был форменным затворником». Впрочем, не будь он таким книжным червем, вряд ли бы он попал в сословие ученых мужей.

Оказалось, что этот архитектурный исполин – пристанище трех ведомств сразу. В самом высоком здании, в центре, располагалась Губернская Канцелярия. Два флигеля поменьше, слева и справа, занимали Уездные Управы: наша и Заречная.

Хоть ведомства и стояли стена к стене, начальники их почти не виделись. Губернатор свято чтил правило: «Высшему чину не след входить в уездную контору», так что общались они исключительно депешами, хотя дойти друг до друга могли за пару минут.

Пристав повел Алексея к самому восточному крылу – в нашу Управу. Перед входом стояла беленая стена, сплошь заклеенная указами. Миновав её, они оказались перед парадными воротами, над которыми гордо красовалась надпись: «Оплот Чести и Закона».

Между воротами и стеной раскинулся плац саженей в пятьдесят. По бокам стояли две беседки. Левая – «Столб Позора», где вывешивали списки каторжан и приговоры к казни. Правая – «Столб Чести», где прославляли благодетелей и примерных сынов отечества.

В самом центре плаца стоял павильон со стелой. На ней были высечены заповеди Императора-Основателя: «Чти родителей, уважай чины, живи в мире с ближними, учи детей добру, блюди честный промысел и не твори беззакония». Дважды в месяц господин городничий лично зачитывал их народу, наставляя быть верными подданными.

Наконец они вошли в саму Управу. Миновав ворота, Алексей увидел массивную стену-экран, призванную придавать месту торжественность. За ней открылся внутренний двор. С одной стороны тянулись покои Гостевого дома, с другой – мрачное здание уездного острога, от которого веяло холодом. «Разница лишь в том, что и там, и там живут задаром», – мельком подумал Алексей.

В углу двора притаилась маленькая часовенка. Но внутри вместо образов стояли странные чучела из соломы. В стародавние времена Император-Основатель велел набивать травой кожи казненных взяточников и выставлять напоказ. Ныне оригиналы истлели, но традицию чтили: каждый новый чиновник обязан был посетить это место, дабы укрепить в себе честность.

Пройдя через вторые ворота, они попали в самое сердце Управы. Здесь находились кабинеты секретаря Троицкого, письмоводителя Чернова и самого пристава. Тут же располагались шесть отделов: от налогового до военного. Здесь же, за крепкими замками, хранились городская казна и амбары.

Только миновав всё это, Алексей увидел Главную залу суда. На пути к ней стоял павильон с камнем, на котором со стороны входа было высечено: «Справедливость рождает свет». А на обратной стороне камня, обращенной к судейскому креслу, красовалось грозное напоминание:

«Твоё жалованье – это пот и кровь народа. Людей легко притеснить, но небеса обмануть невозможно».

Пристав велел Алексею ждать снаружи, а сам отправился в личные покои городничего – докладывать.

Глава 27
Слезы актера

Алексей прождал в приемной ровно столько, сколько требуется неспешному человеку, чтобы отобедать пятью блюдами. Наконец, городничий Пётр Данилович изволил выйти к нему. Окинув юношу хмурым взглядом, он пробасил:

– Это что же за малый такой? Почему перед лицом власти колен не преклоняешь?

Алексей, сохраняя полное спокойствие, отвесил глубокий, чинный поклон и ответил:

– Докладываю вашему высокородию: я здесь как представитель батюшки моего, Николая Павловича. Отец мой – человек ученый, из сословия студентов, коим еще Государь-Основатель даровал привилегию не стоять на коленях перед чинами. А коль вы мне, его сыну, коленопреклонение дозволите, не выйдет ли конфуза? Боюсь, как бы злые языки не обвинили ваше высокородие в попрании старых дворянских вольностей.

Городничий, чье лицо до этого напоминало грозовую тучу, вдруг залился коротким лаем смеха:

– Ах ты, шельма! Выходит, если я тебя заставлю лоб о пол бить, то сам же и в вольнодумцы попаду?

– Никак нет, ваше высокородие, – с притворным испугом отозвался Алексей. – Как прикажете, так и поступим. Глас начальника – глас Божий.

Он вовремя перешел от дерзости к смирению. Городничий, любивший острый ум, но не терпевший упрямства, остался доволен.

– Ладно, полно тебе. Редко кто в этой глуши может меня так с утра потешить. Можешь стоять, дозволяю.

– Благодарствую, ваше высокородие, – Алексей замер на месте, не делая ни шага вперед, как и подобает просителю.

– Так ты, стало быть, единственный сын нашего Морозова? – Пётр Данилович принялся бесцеремонно разглядывать юношу. – Хм… Кость тонкая, взгляд ясный. Видать, умен не по годам. Лоб высокий, подбородок волевой – быть тебе, парень, в больших чинах да при больших деньгах…

Алексей про себя хмыкнул: «Неужто он еще и в хиромантию верит? Прямо с порога судьбу предсказал». Но городничий тут же сменил тон:

– Впрочем, ты мои слова близко к сердцу не принимай. Мне в твои годы тоже сулили министерское кресло, а посмотри на итог: пятый десяток разменял, а всё в уездных начальниках лямку тяну.

Алексей ответил со всей искренностью:

– Ваше высокородие, вы здесь – наместник самого Государя. Десятки тысяч душ в уезде смотрят на вас как на отца родного. Для простого люда вы ближе и важнее любого министра из Петербурга.

От этих слов у городничего даже щеки порозовели. В душе его словно патока разлилась. Он довольно крякнул и кивнул приставу:

– Чего столбом стоишь? Подай стул… как тебя там… имя-отчество есть?

– Алексей, сын Николаев, ваше высокородие. А до имени-отчества по чину мне еще далеко – ни диплома пока нет, ни возраста мужского, – скромно ответил юноша.

– Ха-ха-ха! Ну, ничего. Вот получишь патент на чин – я лично тебя представлю обществу. Договорились?

– За высокую честь почту, ваше высокородие, – Алексей поклонился. – Буду грызть гранит науки, чтобы скорее экзамены сдать.

Алексей был в крайнем недоумении: «Говорят, в наше время чиновники – лютые звери, а этот прямо как дедушка добрый». Он еще не знал всех тонкостей сословной солидарности. В ту эпоху человек образованный считался «своим» для любого чиновника. Даже если у тебя нет чина, но ты «латынь знаешь и Пушкина цитируешь», ты уже стоишь выше купца или мужика. Чиновники того времени, хоть и грызлись между собой, молодых талантов старались поддерживать – ведь это была их будущая опора.

Городничий, который сам больше любил стихи и беседы за чаем, чем скучные отчеты, чувствовал в Алексее родную душу.

Вместо того чтобы сразу перейти к допросу, Пётр Данилович принялся расспрашивать Алёшу о жизни. Узнав, что тот бросил учебу из-за кончины матери, он сочувственно вздохнул:

– Оно и к лучшему. Рано в люди выйдешь – быстро перегоришь. В науках спешка ни к чему.

– Истинная правда, ваше высокородие, – подтвердил Алексей.

– А сейчас-то читаешь что? Неужто забросил книги? – нахмурился городничий. – Смотри мне, смолоду не доучишься – в старости локти кусать будешь.

– Благодарю за наставление. Я дома стараюсь, по мере сил… – Алексей печально опустил голову. – Дядя Василий Павлович дозволил мне в их домашней библиотеке заниматься, да только…

Городничий заметил, как у юноши задрожал голос.

– Что «только»? Говори прямо.

– Только за батюшку сердце болит… – Алексей шмыгнул носом, глаза его подозрительно заблестели. – Он ведь ради меня всё оставил. Чтобы я мог в гимназии учиться, он, дворянин, на площади письма за гроши писал! Терпел косые взгляды, насмешки мелких лавочников… А теперь те злодеи его избили так, что он и подняться не может. Лежит, бедный, кости переломаны, света белого не видит…

Алексей закрыл лицо руками и зарыдал в голос.

И так он натурально плакал, что у городничего, человека крайне сентиментального, тоже в носу зачесалось. Перед глазами Пётра Даниловича поплыли картины из его собственного прошлого. Его отец тоже когда-то во всем себе отказывал, лишь бы сынок «вышел в люди». Старик умер за три года до того, как Пётр Данилович получил свой первый серьезный пост, так и не дождавшись триумфа сына.

Нет ничего горше на свете, чем жертва родителя, которую он не успел увидеть вознагражденной.

Городничий не выдержал, достал батистовый платок и, закрыв глаза, принялся всхлипывать.

Пристав стоял рядом, разинув рот: «Это что же за следствие такое? Оба рыдают, как на похоронах!»

Алексей, поняв, что попал в самую точку, добавил «соли»: рассказал, как отец в голодные дни отдавал ему последний кусок хлеба, а сам питался одними сухарями, лишь бы у сына мозг от учебы не сох.

Наконец, городничий кое-как справился с чувствами.

– Пристав! – пристав вздрогнул. – Сходи в казначейство. Выпиши Алексею два рубля серебром… Нет, пять рублей! Из фонда помощи неимущим дворянам. Живо!

Пристав только и мог, что чертыхнуться про себя: «Ну и ну! Привели свидетеля, а он еще и с деньгами уйдет». Но перечить не посмел и бегом припустил в казначейство.

Глава 28
Сталь, обернутая в бархат

Алексей сжимал в руке пять серебряных рублей, чувствуя приятную тяжесть металла. Городничий на прощание лишь дал ему пару отеческих наставлений и отпустил восвояси, так и не спросив об участии в деле с прокламациями ни слова.

Алёша вышел из управы в полном недоумении: «Что это было? Старик совсем из ума выжил или он хитрее, чем кажется?» Но, решив не искушать судьбу, он поспешил скрыться за воротами.

Едва юноша ушел, пристав в недоумении обратился к начальнику: – Ваше высокородие, помилуйте! Почему вы его ни о чем не допросили?

Пётр Данилович лениво потянулся: – А смысл? Спрошу – он соврет. Не спрошу – правда сама выплывет.

«Ну и логика, черт ее дери», – подумал пристав, но вслух лишь спросил: – Так дело-то закрывать или как?

– Ищи! Ищи громко, со свистом и топаньем! – рявкнул городничий. – Арестуй парочку самых горластых из трактиров, нагони страху. Пусть в уезде знают: закон не спит!

Поняв, что от него требуют лишь «дымовую завесу», пристав довольно кивнул и отправился в канцелярию. Там он столкнулся с секретарем Троицким, который только что вернулся из Заречного околотка.

– Ну что, батюшка, выложили вы за разбойников двадцать рублей, а толку? – ухмыльнулся пристав и пересказал секретарю сцену с «плачущим» городничим и пятью рублями для Алёши. – Видали когда такое? Наш-то размяк совсем, свидетелям деньги раздает!

Троицкий, выслушав, внезапно замер, и лицо его выразило глубокое почтение. – Ох, пристав, дурак ты… – прошептал секретарь. – Наш городничий-то, оказывается, – «сталь, обернутая в бархат». Мы-то его за ленивца держали, а он сейчас одним махом себе репутацию «святого человека» среди знати делает.

– Это как же? – пристав вытаращил глаза.

– А так! – Троицкий прищурился. – Если бы он начал судить по букве закона, был бы просто сухим чинушей. А теперь по всей губернии пойдет слух: «Городничий пощадил юного героя ради любви к отцу-страдальцу». Это же готовый сюжет для поэмы! Его теперь за такое благородство либо в Сенат заберут, либо орден дадут.

Пристав почесал в затылке. Тонкие материи дворянских интриг были выше его понимания.

Троицкий же, вздохнув о своем «низком» происхождении (ведь за такие фокусы простого секретаря бы просто со службы поперли), отправился в сад, где Пётр Данилович уже прикорнул на кресле, накрыв голову листом лопуха.

– Ваше высокородие, я от Волка, – негромко сказал секретарь. – И что этот разбойник? – Городничий приоткрыл один глаз. – Ставит условия. Говорит, пока брата его – Черногорца – не выпустим, Степана Яковлева не отдаст.

– Пёс шелудивый! – вскинулся городничий. – Кабы он не похитил этого верзилу Степана, его братец бы уже дома чай пил. А теперь всё, дело на контроле у самого Губернатора. Сосед мой, «Зелёная Муха» из Заречья, только и ждет, чтоб я оступился.

Пётр Данилович так называл своего коллегу – начальника соседнего уезда – за его въедливость и страсть гадить ближнему своему.

– Что прикажете? – спросил Троицкий. – Пиши официальную депешу в Заречную управу. Требуй совместного расследования похищения! Скажи «Мухе»: если Степан пострадает и мой уезд взбунтуется, я его за собой в могилу утащу. Пусть сам своих бандитов утихомиривает.

Секретарь кивнул, собираясь уходить, но городничий его придержал: – Погоди. У нас в Канцелярии места вакантные есть? Ну, письмоводители там или помощники? Если нет – освободи одно. Есть у меня на него виды…

Когда секретарь ушел, Пётр Данилович довольно прихлебнул чаю из дорогой фарфоровой чашки, глядя на пруд: – Если этот малый Алёша и впрямь всё это заварил, то с его умом я наконец-то утру нос этой «Мухе»… А если нет – что ж, припомню ему эти пять рублей с процентами.

Размечтавшись о триумфе, он сделал слишком большой глоток крутого кипятка. – Ой! Обожгло! Тьфу ты… – Городничий запрыгал на одной ножке, отчаянно махая руками на обожженный язык. – Погибну я с этой службой государственной…

Глава 29
Не люблю лук

Алексей вернулся в дом Морозовых, где его уже с нетерпением поджидали кузен Кинюша и отец, Николай Павлович.

Едва он переступил порог, Кинюша бросился к нему, ощупывая с ног до головы: – Живой? Не побили? Не обидели? Ой… а это что это у тебя в кармане такое твердое?

Алексей мягко отстранил кузена и обратился к отцу: – Батюшка, я вернулся. Господин городничий принял меня милостиво, даже награду пожаловал. С этими словами он достал серебро и положил на край кровати.

Николай Павлович просиял: – Слава Богу, что живой… Слава Богу.

Кинюша же просто лишился дара речи: – Вот это да! Пять целковых, чистым серебром! Не смейте меня держать, я сам пойду в управу сдаваться!

– Иди-иди, – усмехнулся Алексей. – Глядишь, тебе за такие таланты и золотой червонец выпишут.

– Ну уж нет, – Кинюша сконфуженно хмыкнул. – У меня харизма не та, меня там просто розгами высекут за дерзость, и дело с концом. – Он протянул деньги дяде: – Держите, Николай Павлович, это ваше.

– Оставь себе, племянник, или Алёше отдай, – покачал головой отец. – Мы и так в вашем доме на птичьих правах, считай, это наш взнос за стол и кров.

Кинюша решительно положил серебро на стол: – И слышать не хочу! Чтобы мы с родни деньги за обеды брали? Помилуйте!

Николай Павлович, немного откашлявшись, тихо произнес: – Алёша, тогда возьми эти деньги и поищи нам в городе флигель небольшой в наем. Пора нам съезжать, и так обременяем хозяев.

Алексей подмигнул Кинюше, и тот, быстро сообразив, поспешно сгреб серебро: – Ладно-ладно, уговорили, пусть у меня пока полежит. – Его лицо вдруг стало серьезным: – А что со Степаном?

– Неясно, – вздохнул Алексей. – Городничий и пристав говорят, что ведут переговоры с Заречным начальством. Но наши чиновники боятся лишний раз границу переходить без бумаги.

– Нельзя просто сидеть и ждать! – Кинюша вскочил. – Пойду к батюшке и дяде Василию, пусть они свои связи задействуют.

– Это было бы лучше всего, – согласился Алексей, провожая кузена.

На лестнице Кинюша снова попытался всучить ему деньги, но Алексей покачал головой: – У себя держи. У меня в комнате спрятать негде, сразу найдут.

Кинюша хихикнул: – Смотри, а то прокучу ненароком!

– Прокутишь – буду у тебя каждый день обедать, пока долг не вернешь, – пригрозил Алёша.

– Ой, лучше храни их сам! – притворно ужаснулся Кинюша. – А то потом женишься, детей нарожаешь, и вся моя «золотая гора» уйдет на прокорм твоей оравы. – Спустившись на пару ступеней, он обернулся, и голос его дрогнул: – Алёша… Как думаешь, со Степаном всё будет хорошо?

– Будет, – твердо ответил Алексей. – Обязательно будет.

Вернувшись в комнату, Алексей проверил повязки отца и спросил: – Вы кушали, батюшка?

– Да, Настасья приносила миску щей. Да только я так за тебя извелся, что кусок в горло не лез. Остыли, поди…

Алексей заглянул в миску: – И правда, холодные. Давайте я разогрею?

– Сам съешь, там жиру много, мне от него тошно, – Николай Павлович капризно поморщился. – Свари-ка ты мне лучше лапши, как вчера.

– Нельзя же одной лапшой питаться, – нахмурился сын. – Может, каши на молоке?

– Нет, хочу твоей лапши! – старик упрямо мотнул головой. – У тебя она вкуснее, чем у покойной матери выходила.

Алексею ничего не оставалось, как снова взяться за готовку. Вспомнив вчерашнее замечание отца, он нашел на кухне пару перьев зеленого лука, мелко их накрошил и посыпал дымящееся блюдо. Выглядело и правда аппетитно.

Николай Павлович взял вилку, зачерпнул лапшу, но вдруг замер и посмотрел на сына: – Знаешь, Алёша… Твоя мать всегда в лапшу лук клала. А я её за это всегда ругал. Терпеть не могу вареный лук!

Алексей на секунду почувствовал, что сейчас взорвется. Вчера – «клала лук», сегодня – «терпеть не могу». «Ну что за человек!» – подумал он, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Кушайте уж, что есть, батюшка, – буркнул он. Николай Павлович вздохнул с таким обиженным видом, будто его заставляли пить касторку.

На следующее утро, едва Алексей убрал посуду после завтрака, в дверь постучали. На пороге стоял пристав. Сегодня он был сама любезность: – Господин Морозов, наш городничий просит вас пожаловать в управу. Есть разговор.

Алексей не удивился – он знал, что просто так его не оставят. Попросив Настасью и её мужа присмотреть за отцом, он вышел из дома. На этот раз за ним прислали казенную пролетку – честь небывалая!

В управе его провели прямо в задний сад. Конец мая выдался жарким, солнце нещадно палило, и даже ленивый дворовый пес нехотя высовывал язык из-под куста. Но в саду городничего царила приятная прохлада – всё благодаря большому пруду, заросшему кувшинками.

Посреди пруда стояла изящная беседка. Там, на плетеном кресле, полулежал Пётр Данилович в легком шелковом халате. На столе перед ним стояли нарезанные ломти сочного, холодного арбуза. У Алексея, проделавшего путь по жаре, невольно потекла слюна.

– Подойди, Алексей, – городничий лениво махнул рукой. – Жарко, поди?

Алексей поклонился: – Ваше высокородие, солнце сегодня никого не щадит.

– У меня тут арбуз ледяной имеется, – хитро прищурился городничий. – Хочешь угоститься?

Это был вопрос с подвохом. Ответишь «хочу» – выставишь себя невоспитанным жадиной. Скажешь «нет» – проявишь ложную скромность, да еще и жаждой мучиться будешь. Пётр Данилович явно хотел проверить юношу на сообразительность.

Но Алексей лишь слегка улыбнулся и спокойно ответил: – А как ваше высокородие полагает?

Городничий расхохотался: – Полагаю, что ты гордый и скажешь «нет».

– Ну, в этот раз ваше высокородие не угадали, – весело отозвался Алексей. – Угощайте, с великим удовольствием попробую!