Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 42 страниц)

Глава 21
Визит Глаши

К полудню Алексей уже подумывал, не приняться ли снова за готовку, как вдруг в дверь опять постучали.

На пороге стояла Настасья. Она держала поднос, на котором дымилась чашка наваристой ухи и лежала горка белого хлеба. – Мы тут к обеду сготовили лишнего, – проговорила она, косясь на Николая Павловича, – подумали, барину вашему несподручно самому за припасами бегать. Кушайте, не брезгуйте, еда простая, домашняя.

Николай Павлович уставился на неё так, будто она превратилась в сказочную птицу Сирин. Он недоумевал: «Что же это, я всего один день в беспамятстве пролежал, а мир перевернулся? Морозовы из главного дома вдруг расщедрились, а Настасья, что вчера волком смотрела, в добрую соседку обратилась? Что за магия в этом мальчишке?»

Алексей, не зная о думах отца, весело принял поднос: – Вот спасибо, Настасья! А я-то всё голову ломал, чем батюшку кормить.

Настасья расплылась в улыбке: – Лишь бы молодому господину по вкусу пришлось.

Алексей покачал головой и, видя, что она собирается уходить, окликнул: – У нас тут провизии – на целый полк. Возьмите-ка половину овощей да мяса себе, Настасья Петровна.

У той аж глаза загорелись, когда она увидела говяжий окорок и свежую зелень, принесенную утром. Но для приличия она поотнекивалась: – Что вы, что вы! Это же барину для поправки… Нельзя нам…

И поспешила прочь, покуда соблазн не стал слишком велик.

Алексей обернулся к отцу: – Батюшка, еды тут столько, что за месяц не съедим. Овощи да мясо в такую жару быстро сойдут, лучше соседям раздать.

– Врагу – камень, другу – жемчуг, – наставительно процитировал Николай Павлович, но было видно, что он очень доволен переменами.

Едва Алексей спустился во двор, чтобы отдать часть продуктов Настасье, как увидел Глашу. В руках она сжимала небольшой сверток. Это была его главная «кредиторша», и Алёша поспешил откланяться: – Доброго здравия, Глафира.

Та от его вежливости совсем растерялась. – Не стоит, не стоит… – пролепетала она. – Я вот… зашла проведать Николая Павловича.

– Так пройдите наверх, – предложил Алексей. – Ой, нет, не буду мешать отдыху барина, – Глаша покраснела до корней волос. – Давайте лучше здесь, в беседке, перемолвимся.

Они прошли в старую беседку, густо усаженную вьюнами. Сейчас они цвели нежным фиолетовым цветом, свисая вниз, точно роскошный водопад. Глаша завороженно смотрела на цветы, а Алексей, как истинный студент, всё испортил: – Это потому они так густо висят, что старые соцветия опадают и дают дорогу новым.

– Тьфу на вас, никакой в вас романтики! – Глаша надулась и сунула ему в руки сверток. – А ну, примерьте!

Внутри оказался новенький сюртук из отличного сукна небесно-синего цвета и шелковый шейный платок. – Где вы это взяли? Это же целое состояние стоит!

– Купила… ага, купишь такое! – буркнула Глаша. – Примеряйте живо, некогда мне.

Алексей смутился: – Я ведь не мыт, запачкаю еще… – Примеряйте, кому сказано! – Глаша топнула ножкой. – А не то заберу и на портянки изрежу!

Алёша сдался. Он сбросил свой старый, рваный армяк. Глаша ахнула, отвернулась и закрыла лицо руками. – Бесстыдник! – выдохнула она, чувствуя, как горят щеки. А сама подумала: «Надо же, какой беленький, настоящий книжник».

Алексей быстро накинул обнову. Сюртук сел как влитой. Когда Глаша обернулась, она лишилась дара речи. Перед ней стоял не нищий сирота, а статный дворянин. Синее сукно подчеркивало бледность лица и его тонкие, благородные черты. Взгляд его был так ясен и глубок, что в нем можно было утонуть.

Это был настоящий столичный щеголь, только волею судеб заброшенный в провинцию.

Глаша стояла как вкопанная. В её душе смешались восторг и… какая-то горькая печаль. Она поняла, как сильно он от неё отличается. – Ну что… можно снимать? – спросил Алексей.

– А?.. Да, снимайте, – Глаша очнулась, её лицо стало совсем грустным.

Алексей аккуратно сложил сюртук и протянул ей, надеясь, что она сейчас скажет: «Оставь себе». Ему безумно понравилась эта вещь. Но Глаша, будто витая в облаках, молча забрала сверток. – Ну, я пойду… – и она поспешно скрылась за воротами.

Алёша остался стоять с открытым ртом. «Это что же, просто так, нарядиться дали? Ну и пойми этих женщин!»

Делать нечего, он натянул свои лохмотья обратно и побрел домой, думая зайти к Настасье – пускай хоть дыру на локте заштопает, а то совсем срам. Но стоило ему войти во флигель, как он столкнулся с Николаем. Тот был сам не свой – лицо бледное, глаза мечутся.

– Наконец-то ты пришел! – Николай вцепился в плечо Алексея. – Беда, брат! Из города вести пришли: Стёпу-верзилу люди околотка схватили и в острог уволокли!

Глава 22
Помощь ветра

Стёпа-верзила в остроге!

Алексей замер, не в силах вымолвить и слова, и лишь спустя минуту спросил: – Когда это случилось? – Вчера ещё, – Николай в сердцах ломал пальцы. – Город-то наш велик, как же эти ироды его так быстро выследили?

– Эх, моя вина… – Алексей бессильно опустился на каменные ступени. – Слишком мы возгордились удачей. Нельзя было отпускать Степана одного.

– Ты думаешь… – Николай помрачнел, – что за ним следили прямо от наших ворот?

– Боюсь, что и того раньше, – глухо отозвался Алексей. – Помнишь тех двоих, что вчера дали тягу? Один, верно, удрал, а второй тенью за нами пошел.

Они-то здесь, в богатом квартале за каменными стенами, в безопасности, но разве эти волки упустят бедняка Стёпу, что живет в лачуге у реки?

– А что же власти? – Да что эти чинуши! – взорвался Николай. – Одно ворье и крючкотворы. Говорят: «Его банда из соседнего уезда сцапала, туда и идите жаловаться».

– Но вчера они иного пели! – Алексей вскочил, сжимая кулаки. – Кричали, что не потерпят чужаков на своей земле!

– Видно, Волк, нашел к ним подход, – Николай скрипнул зубами. – Золото, брат, и мертвого заставит плясать, не то что нашего пристава.

Этот Волк был человеком в городе страшным – его именем няньки пугали детей, когда те не хотели засыпать.

– И что нам делать? – Николай нахмурился. – С одной стороны – полиция, с другой – душегубы. Нам ли с ними тягаться?

Хоть Николай и был барского сословия, но ни чинов, ни веса в обществе еще не имел – так, «недоросль» с карманом, чуть более тяжелым, чем у Алексея.

– Погоди, дай подумать… – Алексей прислонился к колонне и закрыл глаза. Ум его, привыкший к наукам, сейчас работал как часовой механизм. Наконец, он встрепенулся: – Есть идея!

Николай, метавшийся по двору, тут же подскочил: – Ну? Говори же!

– Мы слабы, а они сильны. Чтобы одолеть их, нам нужно «занять силу» у ветра.

– Как это – у ветра?

– Малая искра может сжечь все поле, если ветер ей поможет. Вспомни вчерашнее: когда нас били, толпе было всё равно. Но стоило им узнать, что обидчики – пришлые из соседнего уезда, как народ тут же вскипел.

– И то правда, – Николай закивал. – Вечная вражда у нас с соседями, в каждом пустяке друг другу глотки готовы перегрызть.

– Вот на этом мы и сыграем! – Алексей хлопнул в ладоши. – Нужно поднять такую бурю, чтобы весь город на дыбы встал. Когда о деле Стёпы заговорят на каждом углу, банда не посмеет его тронуть, а полиция побоится спустить дело на тормозах.

Николай ахнул, осознав масштаб задумки: – Батюшки! Да от одних мыслей об этом кровь в жилах закипает! С чего начнем?

– Погоди, – Алексей остановил его. – Это дело опасное, точно каштаны из огня таскать. Мой отец жизнью обязан Степану, нам деваться некуда. Но ты – другое дело. Тебе нельзя подставлять семью Морозовых.

– Ерунда! – Николай аж подпрыгнул. – Дядя мой говорит: кто в беде друга бросит, тот не Морозов! И не бойся за нас – за наши заслуги и два диплома в рамке под гербом нас никто и пальцем не тронет.

– Неужто у вас в роду два ученых мужа? – удивился Алексей.

– Не «было», а «есть»! – Николай выпрямил спину. – Мой батюшка хоть и в опале сейчас из-за столичных интриг, но честь свою сохранил. А дядя в гимназии преподает… он человек строгий, сам увидишь.

– А кто же враг вашего батюшки в столице? – Алексей, занятый выживанием, редко интересовался большой политикой.

– Сам граф Крестовский, – Николай понизил голос до шепота.

При этом имени даже у Алексея мороз по коже пробежал. Понял он, что дело Николая – не шутка.

Они поднялись в мезонин, чтобы обсудить детали. Алексей не стал ничего скрывать от отца. Николай Павлович выслушал их и торжественно кивнул: – Не зря я тебя, сын, книжной премудрости учил. Благородное дело затеяли.

Алексей не хотел, чтобы их узнали по почерку, и сперва подумал о типографском станке. Но отец охладил его пыл: станки все на учете в управе, под семью замками.

Тут Николай Павлович загадочно улыбнулся: – Забыли, соколы, чем ваш старик на хлеб зарабатывал?

– Писали прошения… – не понял Алексей. – И как это поможет?

– Эх, молодо-зелено! – старик подмигнет. – За годы службы я научился писать пятью разными почерками: и министерским, и купеческим, и даже ломаным мужицким. Я вам так напишу – родная мать не узнает!

– В самом деле⁈ – друзья аж подпрыгнули от радости.

– А если и этого мало, – Николай Павлович с гордостью вытянул левую руку, – то у меня есть тайный дар. Я левшой быть умею, когда нужда припрет. Ни один сыщик не догадается!

На том и порешили. Началась великая работа против Волка и его своры.

Глава 23
Гнев народа

Рано утром на главных улицах уездного города губернии появились огромные листы бумаги. Народ валил толпами, чтобы поглазеть на новинку. Грамотных в городе хватало, так что обходились без зазывал: всегда находился кто-то, кто во весь голос зачитывал текст для обступившей его публики:

'Жители города издревле славились своим благочинием; люди здесь жили в достатке и покое, так что и нужды не было запирать на ночь двери. Но соседи наши из заречного околотка впали в бесстыдство. Позабыв о милости и гостеприимстве наших отцов, они платят нам злобой и поношением. Жители нашего города долго терпели, надеясь на их раскаяние и исправление…

Но видно, горбатого только могила исправит, а волчью натуру не переделать. Зареченцы приняли нашу кротость за слабость, а долготерпение – за страх. Наглость их дошла до предела. На днях шайка этих разбойников ворвалась в наш город и на глазах у честного люда, прямо на главной площади, зверски избила почтенного Николая Морозова, нашего коллежского регистратора, и юных его спутников.

Если бы не доблестный наш мещанин Степан Яковлев, вставший на защиту, и не помощь добрых мирян, Николай Павлович уже почил бы в бозе. Ныне он, израненный и изломанный, лежит на одре болезни, и жизнь его висит на волоске. На это нельзя смотреть без содрогания и слез…

Кто такой наш Николай Павлович? Человек чести, кандидат наук, гордость уезда! А эти ироды попрали всё святое, устроив расправу у самого собора! Думаете, они только Морозова оскорбили? Нет, они плюнули в лицо каждому из нас!

Это великое бесчестие! Коли не отомстим – нет нам места среди порядочных людей. Кроме того, эти тати вчера похитили нашего героя Степана, и где он теперь – Бог весть. Злодейства их вопиют к небу. Чья ныне власть в нашем краю? Жив ли еще закон?'

Эта прокламация произвела эффект разорвавшейся бомбы. Хоть полиция и спохватилась быстро, сорвав листки уже через полчаса, пламенные слова успели запасть в душу каждому. По всему городу пополз гул: «Чья ныне власть?» Старые обиды на соседей вспыхнули с новой силой. Возгласы в защиту Степана Яковлева становились всё громче.

Вскоре на стол к господину городничему посыпались прошения от купцов и жалобы от гимназистов – бумаг было столько, что они завалили всё министерское делопроизводство. Даже этот законченный сибарит не на шутку встревожился.

Городничий наш, Пётр Данилович, был родом из дальних южных губерний. Карьеру начинал бодро: в шестнадцать – студент, в двадцать – уже с претензией на чин. Но на главном экзамене в столице фортуна от него отвернулась. Много лет он грыз гранит науки и лишь к сорока годам, когда уже внуки пошли, получил долгожданный чин. Но радости было мало: он стал лишь коллежским асессором из последних. Вроде и дворянин, а вроде и «второй сорт». В министерства его не взяли, и отправили в нашу глушь, на побережье, где вечно шалят морские разбойники.

Пётр Данилович, измотанный десятилетиями зубрежки, приехал к нам с одной мыслью: пить чай, играть в вист и наслаждаться покоем. На все советы заняться делами он отвечал: «Зачем строить и чинить, коли разбойники придут и всё прахом пустят?» Но, на его счастье, пираты в последние годы носа не совали к нашим берегам.

Он уже предвкушал, как спокойно дослужит срок и получит похвалу за «мирное правление». Но эта история с Морозовым и Степаном-верзилой грозила пустить все его мечты о тихой старости прахом. Если он не усмирит этот народный гнев, кресло под ним зашатается так, что никакие прошлые заслуги не спасут.

Глава 24
Переполох

Конфуций говаривал: «Народ можно заставить следовать предписанному пути, но нельзя заставить его понять – зачем». Уж больно по душе пришлась эта мысль сотням тысяч императоров и чинуш, которые истолковали её по-своему: народу лучше быть дураком.

Почему так? Да потому что дурака проще обмануть, проще удовлетворить и легче заставить гнуть спину. Управлять послушным стадом – одно удовольствие.

Но вот незадача – народ в нашем уезде вдруг перестал быть послушным! Кто-то посмел всколыхнуть тихую гладь провинциальной жизни, поднял шум на весь город, заставил людей строчить прошения и стоять на своём до конца. Чёрт бы их побрал! Это же всё равно что подтолкнуть господина городничего прямиком к раскалённой печи. А уж та фраза – «Чья ныне власть в нашем краю?» – и вовсе била не в бровь, а в глаз.

Наконец, уездный начальник не выдержал. Он с силой грохнул кулаком по столу: – Эй, люди! Живо подать мой мундир! Иду вершить правосудие!

Слуги кинулись к сундукам, выудили парадный мундир, да так и замерли. За месяц беспробудного безделья хозяина, да под гнетом затяжных дождей, шелковое сукно покрылось густой зеленой плесенью. Мундир стал подозрительно напоминать меховую шубу, в которой впору щеголять лютой зимой.

Делать нечего, пришлось городничему выходить в присутствие в обычном сюртуке. Раздраженный, он уселся за массивный дубовый стол. Вид подчиненных вызывал у него только изжогу, так что он первым делом распёк всех – от секретаря и письмоводителя до последнего объездчика.

Выпустив пар, он перешел к делу. Швырнул на стол ярко-красную табличку – приказ о задержании – и рявкнул полицейскому приставу: – Следствие начать немедля! Разыскать смутьяна, кто бы он ни был, и доставить ко мне в кандалах!

Пристав спорить не посмел. Поднял приказ и повел своих людей на поиски.

Едва грубые сапоги полицейских затихли вдали, в зале суда под табличкой «Справедливость превыше всего» остались лишь «люди пера»: секретарь, помощник и архивариус. Городничий, давно забросивший дела, во всём полагался на этих господ и потому сменил гнев на милость: – Господа, если мы это дело не замять не сумеем, всем нам не сдобровать. Нужно держать совет.

Все согласно закивали, уставив взоры на секретаря управы, второго человека в уезде. Тот был из старых выборных дворян, имел чин пониже, чем у городничего, зато опыта – втрое больше. Он откашлялся и важно произнес: – Ваше Высокородие, с вашего позволения скажу: даже если мы схватим зачинщика, проку от этого будет мало.

– Это еще почему? – прищурился Пётр Данилович.

– Сей подстрекатель хотел поднять бучу между двумя уездами – и он своего добился. – Секретарь говорил неспешно. – Арестуем его сейчас – только больше народ раззадорим. Чего доброго, бунт устроят, и тогда вам перед губернатором оправдываться придется.

На деле-то секретарь был таким же ленивым крючкотвором, как и сам начальник, но говорить умел красиво. Городничий задумался. И вправду, выходило боком. – Что ж ты молчал, когда я пристава посылал? – вспылил он.

– Полноте, батюшка. Пусть побегают, в колокола побьют. Это приструнит самых наглых и собьет спесь с толпы. – Секретарь заискивающе улыбнулся. – Показать строгость, не доводя до дела – вот моя мысль.

– Гм… – Городничий медленно кивнул. – Твои слова, старый лис, всегда имеют вес. Но узнать, кто за этим стоит, всё же надобно. И уж тогда я спуску не дам.

– Ваше Высокородие истинно мудры! – хором отозвались подчиненные.

Следом заговорил третий по чину – письмоводитель. Лицо его выражало крайнюю скорбь: – Ваше Высокородие, так что же… прикажете выпустить Черногорца?

«Черногорцем» звали того самого чернобородого верзилу, которого поймали на днях. Он приходился родным братом самому Волку – атаману банды из заречного околотка.

Чтобы вызволить своего глуповатого братца, Волк передал секретарю управы двадцать серебряных рублей – целое годовое жалованье! Секретарь, решив, что дело пустяковое, обещал посодействовать: сначала велел тюремщикам не бить узника, а потом пошел к городничему с просьбой о помиловании. Пётр Данилович, не вникая, дал добро. Но банда Волка вконец обнаглела – не дождавшись освобождения, они снова напали и похитили того самого Степана, что спас Морозова. Вот тут-то и заварилась каша.

– Выпустить⁈ Да черта с два! – Городничий, обычно изъяснявшийся изящно, не выдержал и выругался. – Держать его в кандалах под строжайшим надзором! Никого к нему не пускать!

Секретарь про себя тяжко вздохнул: «Эх, Волк, Волк… ну что ты за дурак такой? Брата еще не вытащили, а ты уже новые грехи плодишь. Теперь и мне за тебя нагоняй получать!»

– Но что же нам делать со Степаном? – осторожно спросил письмоводитель.

Городничий посмотрел на секретаря и буркнул: – Ты же с этими разбойниками на короткой ноге? Вот иди и скажи, чтоб вернули этого Яковлева, или как его там, живым и невредимым.

Секретарю ничего не оставалось, как обреченно принять поручение.

… Тем временем пристав со своими ищейками первым делом заподозрил семью Николая Павловича Морозова. Они с шумом ворвались в ту самую лачугу у реки, но нашли там только пустые углы. Расспросив соседей, они двинулись к главному дому Морозовых. Но стоило приставу увидеть два знамени с гербами, гордо стоящих у ворот, как спесь с него мигом слетела.

Пристав проклиная свою судьбу, велел людям ждать в отдалении, а сам подошел к воротам и предъявил ордер сторожу: – По указу градоначальника! Проводим следствие по делу о смуте. Прошу господина Николая Павловича проследовать в управу для объяснений.

Сторож и бровью не повел. Он указал на гербовый шест и громко отрезал: – Морозовы – род благородный и книжный! Три поколения наших мужчин закона не нарушали, а женщины честь не роняли. С какого это перепугу мы под подозрением? И пригрозил: – Смотри, как бы наши господа не написали жалобу в Сенат на ваши бесчинства!

Пристав, и без того носивший лицо длинное и печальное, как у старой клячи, и вовсе скис: – Да мы только поговорить… никакого умысла…

Сторож уже собирался прогнать наглеца, но в этот момент из-за ворот раздался строгий голос: – Что за шум, а драки нет?

– Глава! – сторож почтительно поклонился.

Глава 25
Замена

На шум вышел человек в простом сюртуке. Лицо его, смуглое и суровое, не выражало ничего, кроме ледяного спокойствия, но в глазах светилась такая проницательность, что у пристава мурашки пошли по коже.

Пристав хоть и был человеком пришлым, но сразу признал того, кто стоял перед ним. Это был Василий Павлович Морозов – родной брат нашего Николая Павловича, человек огромного веса, в свое время получивший диплом с отличием в самой столице. Даже наш городничий при встрече с ним первым снимал шляпу и называл «глубокоуважаемым учителем».

Пристав тут же согнулся в три погибели: – Мое почтение, Василий Павлович!

Тот лишь нахмурился и небрежно махнул рукой: – Оставь поклоны, любезный. Я ныне не при должности, к чему эти церемонии?

Пристав, зная крутой нрав Морозова, принялся заискивать: – Так ведь ваше благородие – человек почтенный, скоро, чаем, в губернию на высокий пост призовут, тогда и вовсе к вам на прием не попадешь…

Василий Павлович раздраженно отвернулся и спросил сторожа: – Зачем они здесь? Тот, дрожа от страха перед хозяином, выложил всё как на духу.

– У вас есть улики? – Василий Павлович в упор посмотрел на пристава. – Или вы решили, что раз дом дворянский, то и мошну здесь легче вытрясти?

Он сам когда-то служил в управах и все эти уловки полицейских ищеек знал насквозь.

– Помилуйте, как можно-с! – пристав выдавил кислую улыбку. – Но дело-то из ряда вон выходящее, а Николай Павлович – лицо в нем главное. По чести и по закону, надобно ему в управу пожаловать для дачи объяснений.

Василий Павлович задумался. Спорить с формальным законом было трудно. – Ведите его, – наконец бросил он. И, прищурившись, добавил: – Но если хоть волос с его головы упадет – я лично подам жалобу самому губернатору на вашего начальника.

Пристав рассыпался в благодарностях и поспешил за слугой во внутренний флигель.

В воздухе мезонина стоял густой, тяжелый запах лекарств. Поднявшись наверх, пристав столкнулся с юношей. Это был Алёша. – Вы к кому? – строго спросил он, преграждая путь.

Пристав, не обращая внимания на мальчишку, попытался заглянуть в комнату. Алёша преградил ему дорогу: – Нельзя. Батюшка болен, и лекарь велел его не тревожить.

Но пристав, старый тюремный волк, не привык отступать. Он мягко, но уверенно оттолкнул юношу: – Не бойся, малый. Мы только словом перекинемся, долго не задержим.

В комнате на кровати лежал Николай Павлович. Вид у него был плачевный: лицо бледное, глаза затянуты дымкой изнурения. Пристав, чей глаз был остер, как у ястреба, сразу заметил синяки на шее и то, как неестественно лежит тело больного – видно было, что каждое движение причиняет ему боль.

Но главное, на что уставился пристав, – это правая рука Морозова. Она распухла, точно огромный пирог, и посинела. С такой травмой человек не то что «манифест» написать – он и ложку-то не удержит. «Не он, – мелькнуло в голове у пристава. – По крайней мере, не он это писал».

– Кто вы?.. – едва слышно прошелестел Николай Павлович, открывая глаза. – Пристав, к вашим услугам.

– Ах, господин пристав… – Николай Павлович попытался приподняться. – Алёша, помоги…

Алексей тут же подскочил, подхватил отца за плечи, но при этом незаметно, скрыто от глаз пристава, сильно ущипнул отца за спину. Николай Павлович от неожиданной боли зашелся в страшном кашле, едва не вскрикнув.

Алёша принялся сокрушенно гладить отца по груди, а сам обратился к приставу со слезами на глазах: – Вот, видите? Стоит ему слово молвить – и кашель его душит. Как вы его в управу повезете? Он же по дороге дух испустит!

Пристав замялся. Везти в управу труп ему совсем не хотелось. – Ладно, – буркнул он, – я найму крытый экипаж…

– Да он и в экипаже говорить не сможет! – отрезал Алексей. – У него и рука сломана, и голос пропал. Зачем вам в управе немой и калечный старик?

Когда Николай Павлович снова попытался что-то сказать, Алексей снова «приободрил» его щипком, и кашель возобновился с новой силой.

– Господин пристав, – уверенно заговорил юноша, – я помню, что по нашему уставу, если дворянин или ученый муж по болезни не может явиться в суд, его интересы может представлять член семьи. Я не ошибся?

Пристав нехотя кивнул: – Есть такое правило. Но кто же из твоих старших за него пойдет?

– Я! – Алексей выпрямил спину. – Я его сын, я был с ним в тот злополучный день и знаю всё, что знает он. Я готов ехать вместо отца.

Пристав окинул парня оценивающим взглядом. Мальчишка выглядел совсем юным, почти ребенком. – А сколько тебе лет, малый? По закону нужно, чтобы тебе исполнилось четырнадцать, иначе твои слова в суде – пустой звук.

– Как раз четырнадцать исполнилось, – соврал Алексей, не моргнув и глазом. Он обернулся к отцу: – Не беспокойтесь, батюшка, я мигом обернусь.

У Николая Павловича глаза увлажнились. Он понял, что сын спасает его, берет на себя удар, боясь, что старик по простоте душевной сболтнет лишнего в управе.

Пристав, не желая больше спорить в этом доме, где за каждой дверью чудился гнев Морозова-старшего, лишь кивнул и повел Алексея вниз.

Николай Павлович смотрел им вслед, и слезы катились по его щекам. С тех пор, как Алёшу укусила та злосчастная гадюка, он словно переродился – стал мудрее, решительнее и тверже самого отца. Старик закрыл глаза и прошептал: – Сын мой… ты – моя гордость. Господи, сохрани его.