Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 42 страниц)

И последнее – «чеховские ружья». Пока персонажи, образно говоря, пьют чай и спорят о мелочах, на заднем плане я незаметно расставляю фигуры и развешиваю те самые крючки, которые сработают через десяток-другой глав. Сейчас эти детали кажутся частью неспешного быта, но поверьте, каждая из них здесь не просто так.

Эта главы – затишье перед настоящим штормом. Пружина сжимается. Спасибо, что вчитываетесь в детали и остаетесь со мной! Дальше будет очень горячо.

Приятного чтения, и делитесь своими теориями в комментариях!

Глава 88
Уездный экзамен

Уездный экзамен – дело серьёзное, но условия его проведения в те времена напрямую зависели от толщины кошелька местной управы. Представьте себе: на один уезд приходятся сотни, а то и тысячи претендентов. Где их всех разместить? В бедных провинциях это превращалось в настоящее испытание на выживание.

Там обычно на скорую руку воздвигали временные шатры. О красоте или удобстве речи не шло: под ногами – голая земля, которая в жару превращалась в пылевую завесу, а в дождь – в липкое месиво. Денег на нормальную кровлю не было, так что «небо было их крышей» в самом худшем смысле слова.

Но даже это был не предел страданий. В глухих приграничных районах кандидатам порой не выдавали даже столов. Ученикам из отдаленных деревень приходилось проявлять чудеса изобретательности. Попробуйте пронести стол на спине через горы и реки! В итоге в ход шло всё: кто-то умудрялся одолжить табурет, кто-то притаскивал снятую с петель дверь, разделочную доску и даже… крышку гроба. С собой обязательно брали охапку кирпичей: половину подкладывали под «столешницу», вторую – под пятую точку. Если начинался ливень и импровизированные ножки уходили в ил – что ж, это был «особый опыт», закаляющий характер будущего государственного мужа.

Однако в богатом крае Приморья всё выглядело иначе. Здесь уездная школа представляла собой солидный комплекс, способный с комфортом принять более тысячи человек. В школе города внутренний двор был вымощен ровным камнем, а столы – из благородного дерева. Над рядами были натянуты прочные навесы, так что даже тропический ливень не мог прервать битву умов.

Алексей с Николаем влились в поток претендентов. Вокруг них были «младшие соученики» всех возрастов. Алексей заметил седого старика, согбенного годами, которому на вид было никак не меньше восьмидесяти. Он тоже был в белом кафтане и с корзинкой в руках. Сначала Алексей подумал, что дед провожает внука, но нет – старик шел сдавать сам. В мире науки надежда умирает последней.

У ворот школы стражники в красных мундирах разбили толпу на пять колонн.

На возвышении, на каменных ступенях, стоял городничий во всём величии своего звания. Его парадное облачение – алый кафтан с синей каймой, расшитый пояс с яшмовыми подвесками и шапка с двумя «мостами» – ясно говорило о его статусе чиновника седьмого ранга.

Дождавшись тишины, городничий начал речь. Сначала он отдал дань уважения великим мудрецам древности, затем восхвалил мудрость императора и, наконец, перешел к делу: объявил правила дисциплины. По правде говоря, девяносто процентов его речи было пустой формальностью, которую каждый ученик знал назубок.

Уездный городничий сам решал, сколько туров будет в экзамене – четыре или пять. Городничий назначил четыре.

Основной тур.

Первое испытание.

Второе испытание.

Личное собеседование.

Каждый тур занимал целый день. Впереди была долгая неделя, которая решит судьбу каждого из присутствующих.

Правила были таковы: если кандидат блестяще справлялся с Основным туром, он получал «автомат» на два последующих и мог спокойно отдыхать пять дней, ожидая лишь финального, четвертого этапа – Личного собеседования. Те же, чьи работы в первый день не дотягивали до совершенства, были вынуждены покорно проходить и «Первое», и «Второе испытание». Ну а если и там удача отворачивалась – что ж, до встречи на следующем году.

Как только городничий закончил свою приветственную речь, секретари пяти ведомств начали перекличку. Процедура была стандартной: услышав свое имя, кандидат подходил для проверки личности и краткого личного досмотра. Здесь, на уездном уровне, всё было куда проще и мягче, чем на строгих губернских экзаменах, но всё равно – пропустить через ворота более тысячи человек за короткое время было невозможно. На это уходило добрых два часа.

Алексею, как любимчику судьи, не пришлось долго переминаться с ноги на ногу. Его вызвали буквально восьмым или девятым. Секретарь лишь понимающе улыбнулся ему и протянул бланки: – Ступай, удачи в бою.

Алексей поблагодарил его и вошел на территорию школы. Хотя на самих бланках стояли номера, на столах их не было. В этом и заключалась привилегия тех, кого вызывали первыми: можно было выбрать лучшее место.

Алексей окинул взглядом ровные ряды столов, размышляя. Сесть в первый ряд? Нет, слишком близко к краю навеса: к полудню солнце будет печь нещадно, а начнись дождь – брызги испортят бумагу. Забиться в самую глубину? Тоже плохо: потолки в павильоне низкие, света маловато, а свечи зажигать запрещено. После недолгих раздумий он выбрал восьмое место во втором ряду.

Восемь и два – шестнадцать. Его возраст и счастливое число. Место было идеальным: светло, сухо, отличный обзор и свежий воздух.

Пока Алексей устраивался, зашло едва ли десять процентов кандидатов. До объявления тем было еще далеко, и от скуки он принялся изучать свои бланки. В бедных уездах бумагу приходилось покупать самому, но здесь всё выдавала управа.

Всего было одиннадцать листов. Первый – обложка. На уездном экзамене шифровка имен не была такой строгой, данные кандидата писались прямо сверху, без всяких кодов (именно поэтому городничий так легко обещал Алексею первое место). Алексей прочел мелкую запись на обложке:

«Алексей Морозов, 16 лет, худощав, высок, лицо бледное, без бороды, приятной наружности. Прадед – Петр, дед – Павел, отец – Николай. Поручитель – Василий».

Остальные десять листов предназначались для самой работы. На каждой странице – по четырнадцать строк. Также прилагалось несколько листов для черновиков.

Когда последний кандидат занял свое место, солнце окончательно взошло. Небо посветлело – пора начинать. Городничий больше не тратил времени на разговоры. Как только стражники с грохотом заперли тяжелые ворота, он развернул длинный свиток и начертал на нем темы дня:

Написать одно сочинение в стиле «Восьмичленных эссе» и одно стихотворение для экзамена.

Алексей впился взглядом в доску. Тема восьмичленного сочинения гласила: «Неужто человек может уступать птице?». Темой для стихов выбрали пятисловное восьмистишие «Пять чувств пробуждаются первыми».

Вообще-то в эту эпоху стандартом считались два эссе, но на уездном уровне судья волен был заменить одно из них стихотворением.

Как только буквы замерли на бумаге, по залу пролетел тихий, судорожный вздох. Лица многих кандидатов в мгновение стали мертвенно-бледными, будто у них разом вырезали всю родню. Городничий, глядя на этот эффект, лишь самодовольно ухмыльнулся.

Уездный экзамен – первая ступень, но из-за прихотей судей он часто становился самым непредсказуемым. Ленивые чиновники брали цитаты целиком, и тогда хитроумные ученики просто переписывали заученные наизусть «образцовые работы» знаменитых академиков. Формально это не было плагиатом, а судьи не смели называть плохими тексты великих мастеров прошлого.

Но для серьезного чиновника это был позор. Какой смысл тратить казённые деньги, если ты не можешь отличить истинный талант от начётчика, вызубрившего сборник готовых ответов?

Однако база цитат из Четверокнижия и Пятиканония не бесконечна – всего несколько десятков тысяч слов. За столетия все фразы были заезжены до дыр. И тогда судьи пошли на хитрость: они начали дробить тексты и скрещивать их. Так родились «склейки». Они соединяли начало одной главы с концом совершенно другой, создавая «голову быка на туловище барана».

Кандидаты ненавидели «склейки». В них смысл фразы искажался, и «вскрытие темы» превращалось в прогулку по лезвию бритвы: одна ошибка в трактовке – и всё эссе летело в корзину. Именно поэтому многие, увидев тему городничего, сразу захотели собрать вещи и уйти домой.

Но были и исключения. Дмитрий Орлов в четвертом ряду лишь на мгновение задумался, а затем с легкой улыбкой начал писать так быстро, будто перо сама знала ответ. Андрей в третьем ряду тоже, сосредоточенно хмурясь, обмакнул перо в тушь.

Алексей медленно растирал чернила, глядя на «птицу». Городничий соединил инстинктивный выбор места птицей с осознанной добродетелью правителя.

«Если птица находит покой на ветке по природе своей, то человек обязан найти покой в высшем благе по велению разума», – сформировалась мысль в голове Алексея.

Он не стал копировать сухие догмы. В его движениях появилась та самая уверенная харизма. Он начал выводить первые строки, связывая древний текст с политической логикой реализма.

Вслед за лидерами еще несколько возрастных кандидатов понемногу закончили «вскрывать» тему и принялись набрасывать основной текст. Однако, если говорить о том, кто чувствовал себя в этом зале наиболее непринужденно, то Алексей на своем восьмом месте во втором ряду явно давал фору даже хваленому Дмитрию Орлову.

Едва взглянув на эту «склейку», Алексей мгновенно определил корни обеих фраз. Первая: «Неужто человек уступает птице?» – из трактата «Великое учение». Вторая: «О, величественный царь» – из «Книги песен». На первый взгляд – полная бессмыслица.

Но он лишь на мгновение замер, а затем уверенно вывел на черновике:

«Если человек уступает птице – это истинный позор; устыдившись же сего, нет пути лучше, чем последовать примеру мудрого царя».

Он изящно связал две разрозненные мысли в одну логическую цепочку, не оставив ни единого шва. Поистине, такие каверзные темы были лучшим мерилом способностей. Здесь недостаточно было просто зазубрить каноны до дыр – нужно было обладать живым умом, способным свести воедино разное и «округлить» смыслы. Именно поэтому большинство кандидатов боялись таких тем как огня.

Многие из них, едва освоив базу и официальные комментарии, бросали все силы на изучение «образцовых сочинений» начальства. Они могли не знать, кем были Александр или Ганнибал, а их мозги со временем становились тверже гранита. Просить таких людей о гибкости мышления было всё равно что требовать от коровы прочитать лекцию в университете.

Алексей же справлялся играючи, потому что его разум не был скован догмами. Эта способность к ассоциациям не была чем-то сверхъестественным сама по себе, но на фоне непрошибаемых «книжных червей» она казалась настоящим даром.

И только сейчас Алексей окончательно понял, почему его наставник, старый учитель, так долго не давал ему изучать канонический стиль. Учитель видел в нем недюжинную созидательную силу и полет мысли, не знающий преград. А злейший враг такой искры – сухой, окостенелый стиль экзаменационных эссе. Стоит погрузиться в них слишком рано, и ты неизбежно превратишься в очередного закоренелого сухаря, абсолютно бесполезного в реальных делах.

Сам будучи человеком старой закалки, учитель понимал: начетчики империи не нужны. Сила – в тех, кто, подобно Алексею, обладает острым умом. Поэтому наставник обучал его по-особенному: с одной стороны, изнурял тяжелой учебой, чтобы вытравить из характера юношескую спесь и тягу к дешевым трюкам; с другой – открывал перед ним всё многообразие философии и истории, укрепляя его разум мудростью веков.

Закалка духа и разума – вот что делает человека по-настоящему сильным. Только тот, кто крепок изнутри, не поддастся внешнему хаосу. И когда такой человек берется за перо, стиль уже не может изменить его сущность. С таким внутренним стержнем можно спокойно встретить любые перемены, устоять перед любым соблазном и с улыбкой смотреть в лицо трудностям.

Наставников в мире тысячи, но таких, как учитель – единицы. Истинная благодарность учителю приходит не на словах, а в те моменты, когда ты вдруг осознаешь, как глубоко он подготовил тебя к жизни.

Глава 89
Лучший

После того как Алексей «вскрыл тему», всё пошло как по маслу. Остальные части сочинения – развитие мысли, аргументация и финал – буквально лились из-под пера. Не прошло и часа, как на бумаге красовался текст, изящный и стройный, словно драгоценная парча.

Закончив, он придирчиво выверил симметрию фраз, подправил структуру и безжалостно вычеркнул все красивые, но пустые слова. Текст стал сухим, звонким и плотным. Алексей прочитал его про себя еще раз, пока не убедился, что ритм идеален, а буквы радуют глаз. Он облегченно выдохнул и выпрямил спину: «Хоть в голове идея была на десять баллов, на бумагу вышло на восемь. Надо больше практиковаться!» Это было чистое занудство с его стороны. Несмотря на мощную базу, он учил стиль учителя всего месяц с небольшим – такой результат был бы чудом для любого другого.

Наставник и не ждал от него шедевра с первого раза. Для учителя уездный экзамен был просто «тренировкой бойца». Он планировал, что за пять лет и полтора десятка туров Алексей набьет руку. Но наставник не учел одного: опыта двух жизней.

В прошлой жизни Алексей десятилетиями варился в системе образования. И хотя те знания здесь не котировались, его умение вычислять закономерности было на уровне эксперта. Он понял, что стиль эссе этой эпохи – это не свободное творчество, а жестко регламентированное сочинение, очень похожее на современное эссе для поступления в вуз. Изучив работы великих мастеров, он вывел свои формулы успеха:

Использовать только классические формы, избегая рискованных экспериментов.

Соблюдать строгий контраст между «пустым» и «полным» в каждом предложении.

Поддерживать безупречный порядок и гармонию слога.

Применив этот подход «тяжелой артиллерии» к простому уездному заданию, он получил блестящий результат. Еще раз проверив текст на отсутствие запретных имен императорской семьи, он приступил к чистовику.

Тут он проявил максимальную дотошность: даже почерк выбрал официальный, «академический» – буква к букве, четко и аккуратно. В нынешнем Алексее было куда больше выдержки, чем два года назад. Он понимал: чтобы пробиться в элиту страны, нужно выкладываться на 100% даже там, где соперников почти нет.

Он писал, забыв обо всем на свете. Когда последний штрих в тексте из пятисот знаков был поставлен, пробил час – прозвучал сигнал к «раскрытию ворот».

Справка: «Раскрытие ворот». В экзаменационных центрах в определенное время вывешивали таблички и открывали двери. Кандидаты, закончившие работу, могли сдать её и выйти. После этого ворота снова запирались до следующего часа.

Ворота школы медленно поползли в стороны. Несколько десятков человек, уже сдавших листы, потянулись к выходу. Вскоре двери снова захлопнулись. В феврале дни короткие – до заката оставалось совсем немного времени, а свечи зажигать запрещалось. У тех, кто еще мучился над черновиками, оставался последний шанс успеть до темноты.

Для Алексея оставшегося времени было более чем достаточно, чтобы закончить экзаменационное стихотворение. Его ум был быстр, а талант к рифме и парным надписям – отточен. К тому же он знал, что такие стихи требуют лишь на уездных и окружных экзаменах; на высших уровнях их не просят, так что не стоило слишком усердствовать над формой – достаточно соблюсти ритм и каноны.

Увидев тему: «Свет осени первым приходит в дом простолюдина», он мгновенно узнал в ней финальную строку из стихотворения «Осенние думы» великого поэта Серебрякова.

Садовник у шпалеры рвет огурцы,Деревенская дева у изгороди собирает цветы.В городе всё еще палит зной,Но свет осени первым приходит в дом простолюдина.

Нужно было просто воссоздать этот дух в пятисловном восьмистишии. Видимо, городничий побоялся, что если заломит слишком сложную тему еще и в поэзии, кандидаты будут проклинать его до конца дней.

Закрыв глаза, Алексей вызвал в памяти образ из классики: «Срываю хризантему у восточной изгороди, в тишине взирая на Южные горы». В его голове стихи сложились сами собой. На этот раз он не стал тратить время на черновик и сразу вывел шестнадцать строк:

«Осень крадется незримо, к восточной меже пришла,Зной трех декад испарился, тропа в тихий дом повела.У соседа забор в огурцах, над лугом – цветочный бриз,Письма летят с журавлями, в родные края несясь вниз…»

И в конце тонко добавил: «Век процветания славлю, стихи посвящая царю».

Отложив кисть, Алексей закончил работу. Взглянув на время, он ахнул: уже начало шестого вечера! «Куда делся целый час?» – изумился он. Он так глубоко ушел в «поток», что потерял счет минутам.

Ему-то было всё равно, а вот городничий, восседавший на возвышении, буквально сверлил его взглядом. Почему? Да потому что больше сотни кандидатов уже сдали работы и ушли! Судья начал не на шутку злиться: «Если он над простым уездным тестом так корпит, то что он будет делать на окружном? Неужели я пригрел на груди красивую, но бестолковую куклу?»

Глядя на пустующее место Дмитрия Орлова, который ушел в числе первых, городничий уже мысленно прикидывал, на сколько кусков он разорвет Алексея за такую медлительность.

Алексей, почувствовав, что взгляд городничего вот-вот прожжет в нем дыру, поспешил к столу. Городинчий выхватил у него работу с гневным ворчанием: – Если там написана какая-то собачья чушь, пеняй на себя! Я найду способ тебя проучить!

Он резко развернул листы. Прочел первые две строки – и не выдержал, хлопнул ладонью по столу: – Хорош!

Дочитав до конца, городничий забыл, где находится, и в какой тишине должен проходить экзамен. Он воскликнул на весь зал: – Если этот текст не займет первое место, значит, само небо несправедливо!

Слова городничего прозвучали как гром среди ясного неба. Весь зал замер: сотни голов разом поднялись от листов, а те, кто еще дописывал, вмиг растеряли все мысли. Каждому хотелось вживую увидеть человека, который удостоился столь невероятной похвалы.

Даже Алексей опешил. В его голове пронеслась тревожная мысль: «Ваше Высокородие, вы же так подставитесь! А как же авторитет главного смотрителя академий?»

Городничий, словно прочитав его опасения, чеканя каждое слово, произнес: – Твоё сочинение, с какой стороны ни глянь, на голову выше работы Дмитрия Орлова. Я назначаю тебя первым, и совесть моя чиста. Мне нечего бояться.

Хотя уездный городничий по рангу ниже смотрителя, в своём уезде он – полноправный хозяин и вершитель судеб. Если он решил, что кто-то лучший, даже высшее начальство не может просто так это оспорить.

Алексей молча склонил голову. Тишину прервал столоначальник, стоявший рядом: – Ну что же ты стоишь? Поблагодари господина городничего!

– Ученик благодарит Ваше Высокородие за доверие, – негромко произнес Алексей и уже приготовился совершить полный поклон.

Но городничий, поглаживая бороду, с улыбкой остановил его: – По традиции, тот, кто занял первое место в уезде, уже считается почтительным студентом. Тебе не нужно делать поклон – достаточно кивка.

Алексей выпрямился. – Можешь идти, – добавил городничий. – Отдыхай эти дни дома и готовься к четвертому испытанию.

В уезде правила были гибкими: после трех туров проводился четвертый – очный. Там городничий лично проверял победителей, чтобы убедиться, что за них не писал кто-то другой. Лишний позор перед вышестоящим начальством никому не был нужен.

– Ученик повинуется, – Алексей еще раз поклонился городничему и секретарю, после чего направился к выходу.

Когда Алексей скрылся из виду, секретарь тихо спросил: – Ваше Высокородие, вы ведь планировали уважить смотрителя академий? Неужели разрыв между работами настолько велик?

Городничий разложил перед собой листы Алексея и Дмитрия. – По таланту и знаниям они равны. Но в этих работах – вся их суть. Дмитрий – гений, не знающий жизни, он видит лишь каноны. Он как прекрасный, но хрупкий цветок. Алексей же… при том же таланте, он держит себя в узде. В нем нет ни капли гордыни или суеты. Это уже готовый, зрелый муж, опора империи.

Он вздохнул и добавил: – Дмитрию сейчас нужнее всего ушат холодной воды на голову. Если я поддамся и угожу смотрителю, я просто погублю парня, лишив его стимула расти.

– А Алексей? – А Алексей уже готов к «жатве». Он заслужил это место. Рано или поздно он всё равно взлетит до небес и впишет своё имя в золотые списки. Я лишь дарю ему небольшую услугу, пока он еще в начале пути. Так что выиграет от этого решения прежде всего Дмитрий.

– Почему вы так высоко цените его? – поразился секретарь. – Потому что он всегда смотрит вперед, но шаг его тверд, – задумчиво ответил городничий. – В наш суетный век таких людей – единицы. А среди гениев – это редкость, как рог единорога.

Алексей собрал вещи и вышел за ворота. Там его тут же перехватил Николай, который буквально светился от возбуждения: – Ну ты даешь! Заставить судью орать на весь зал про «несправедливость небес» – это надо уметь!

– Что ты несешь? – усмехнулся Алексей. – «ВЕ-ЛИ-КО-ЛЕП-НО»! – Николай комично выпучил глаза, подражая голосу городничего.

Алексей шутливо отмахнулся: – Лучше скажи, как сам сдал? – Да пойдет, вроде выжал из себя максимум, – хохотнул Николай. – Вторую половину темы я не особо понял, но за первую зацепился крепко. – И как же ты её «вскрыл»? – с интересом спросил Алексей.

– Я не очень хорошо запомнил… Ну, послушай, что получилось, – Николай почесал затылок и, хлопнув в ладоши, продекламировал: – «Ибо человек уступает птице лишь в густоте оперения. У человека перьев нет, у птицы – есть, оттого он ей и проигрывает. Но ежели человек обрастет перьями пуще птицы, то взмоет он выше девятых небес и нарекут его… Птицечеловеком!»

Закончив, он оглушительно захохотал: – Ну как тебе?

Алексей молча вытер холодный пот со лба и сочувственно похлопал друга по плечу: – Брат, давай просто заплатим взнос и пойдем в вольнослушатели. Без экзаменов.

Николай поник: – А я-то еще на что-то надеялся… Твои слова прямо крылья подрезают. – Не унывай, – серьезно ответил Алексей. – Как говорится, благородный муж знает, когда стоит отступить.

Пока они болтали, мимо проходили другие кандидаты – все как один вздыхали и причитали, что тема была невыносимо сложной и экзамен завален. Николай заметно приободрился: – Оказывается, это не я дурак, это тема такая! Значит, я еще ничего, да?

К нему тут же вернулось веселое расположение духа. Он начал вовсю шуметь, требуя, чтобы Алексей проставился за свое первое место и заодно подлечил его «израненное» несправедливостью сердце. Спорить было бесполезно, да и Алексей, весь день просидевший на легких закусках, уже чувствовал, как желудок прилипает к позвоночнику.

Они передали весточку родным через соучеников и завалились в приличный трактир неподалеку, где наелись до отвала. Попрощались они уже затемно.

На город опустились сумерки, зажглись первые фонари. Улицы стихли. Под чистым небом, усыпанным звездами, кафтан Алексея казался отлитым из серебра. В этот миг всё вокруг казалось ему прекрасным – даже щербатые камни мостовой выглядели поэтично.

Годы упорного труда над книгами у окна наконец принесли первый плод. Будь Алексей сейчас серьезным и хмурым, это было бы чистым притворством. Он улыбался во весь рот, весело перекидывал корзинку из руки в руку и даже начал что-то напевать себе под нос, приплясывая на ходу. В таком приподнятом настроении он и добрался до своего жилья на улице Болконского.

Лавки уже закрылись. Алексей свернул в темный переулок к черному ходу, продолжая мурлыкать какой-то мотивчик. И как раз в тот момент, когда он выводил особенно высокую ноту, из темноты раздался дрожащий, надрывный женский голос: – Господин Алексей…

Алексей, витавший в облаках счастья, резко обернулся, продолжая петь: – «И в миг, когда я обернусь, увижу лик твой…»

Перед ним в тени переулка стояла девушка в белых одеждах. Лицо её было бледным, как мел, а в руке она сжимала гаснущий фонарь.

– А-а-а! Привидение! – истошный вопль вырвался из луженой глотки без пяти минут лучшего ученика уезда.

Кто бы мог подумать, что от его крика «призрак» испугается еще больше? Девушка выронила фонарь, обхватила голову руками и закричала так, что перекрыла даже вопль Алексея.

Тихий переулок взорвался шумом. Зашлись лаем собаки, соседи, вооружившись палками и кочергами, начали выбегать из домов, гадая, не завелись ли в их квартале «прелюбодеи», которых пора гнать взашей.

В переулке послышался скрип открывающихся дверей, и тонкие лучи света из щелей прорезали темноту.

Соседи, вооружившись кто фонарями, а кто и кухонными ножами, высыпали наружу. Они оглядывались по сторонам, но не замечали ничего необычного. Переглянувшись, один из мужчин дрожащим голосом спросил: – Неужели и впрямь привидение?

Едва он договорил, как по переулку пронесся порыв ветра, завывая в узком пространстве. Мужики невольно вздрогнули, их зубы застучали: – Ма… ма… матушки, неужто правда нечисть?

Лишь одна женщина по прозвищу Каша не поверила. Она всплеснула руками и расхохоталась: – Привидений они не видели! Зато я вижу толпу трусов, которые наложили в штаны от собственного крика!

Мужики покраснели от стыда, кто-то попытался огрызнуться: – Боги и демоны существуют! Старики говорят: кто не верит, тот мается. Вот увидишь, Каша, сегодня ночью привидение придет именно к тебе!

Все дружно закивали, подтверждая, что мир полон духов. Но Каша упрямо выставила подбородок: – А вот я не верю! И если сегодня придет привидение, я обниму его и лягу спать!

– Тварь к твари, отличная будет парочка! – толпа взорвалась сальными шутками. В таких кварталах любят острые словечки. Постепенно все разошлись по домам, запирая двери.

Каша тоже вернулась к себе, но чувство несправедливости грызло её. Она прильнула к щели в двери и прошептала: – Нет никаких привидений! Что они, из чана с водой вылезут, что ли?

Прошло время. Собаки замолкли, переулок снова погрузился в тишину, прерываемую лишь всхлипами ветра. Каша уже собралась идти в постель, как вдруг её взгляд застыл. Она увидела, как старый разбитый чан у дома соседа шевельнулся.

Из него медленно, прячась в тенях, начала выбираться женщина в белом с распущенными черными волосами. В холодном лунном свете её лицо казалось мертвенно-бледным. В руке она сжимала фонарь.

У Каши сердце едва не выпрыгнуло из груди. Она хотела закричать, но горло словно сдавили невидимые пальцы. Хотела бежать, но ноги стали ватными. И тут за «марой» из того же чана начал выбираться «мужчина-призрак» – тоже в белом, с бледным лицом и какой-то корзиной в руках.

Каша не выдержала. Издав тихий хрип, она обмякла и сползла на пол в глубоком обмороке. «Там… там ход в преисподнюю!» – была её последняя мысль. Если бы она продержалась еще пару секунд, то заметила бы две длинные тени, тянущиеся за фигурами, и её атеистические убеждения были бы спасены.

Между тем эти двое – не то люди, не то тени – первым делом бросились наутек.

Выскочив из переулка, они не пошли по главной улице, а нырнули к реке, сбегая по каменным ступеням к самой воде. Пробежав до безлюдного места, они наконец остановились, тяжело дыша и согнувшись пополам.

Алексей вытер пот со лба и, глядя на опустившую голову спутницу, тихо спросил: – Что же всё-таки произошло?

Вот она – тонкая психология общения. Если бы Алексей спросил: «Почему ты так поздно?» или «Что ты тут делаешь?», девушке стало бы неловко. Куда лучше сразу перейти к сути, избавляя собеседницу от лишних терзаний.

«Привидение» наконец подняло голову, и под белым капюшоном показалось прекрасное лицо, залитое слезами. В этом наряде она выглядела так хрупко, что сердце невольно сжималось от жалости. Перед ним стояла Глаша, которую он не видел уже целую вечность.

Удивительно, но она по-прежнему носила прическу незамужней девушки. Еще удивительнее было то, что они не встречались больше полутора лет. И дело не в том, что Алексей прятался – он не был таким подлецом – просто она сама перестала приходить. Алексей даже успел переболеть этим: когда она постоянно искала встречи, он читал ей нотации о замужестве; а когда она исчезла – почувствовал пустоту и легкое уколе раненого самолюбия.

Такова уж мужская природа.

Но как бы там ни было, за Алексеем тянулся огромный долг перед ней, который тяжким грузом лежал на душе. Увидев её сейчас, он готов был расцеловать её и вскрикнуть: «Ох, золотце моё, ты для меня – как неприступная огненная гора, которую я никак не могу перейти!»

Однако те два вопля переполошили всю округу. Представьте только: юная красавица в белом траурном платье и студент, возвращающийся с экзаменов, ночью, под луной, в глухом переулке… Слухи в этом мире распространяются быстрее гриппа. К утру в городе уже пересказывали бы десятки версий этой встречи, одна сочнее другой. Ни один уважающий себя книжник, даже такой толстокожий, как Алексей, не выдержал бы подобного позора.

В пылу паники они не придумали ничего лучше, как запрыгнуть в огромный разбитый чан. Едва накрылись крышкой, как соседи вывалили на улицу…

Они сидели в тесноте, боясь даже вздохнуть. К счастью, судьба не собиралась их выдавать, и толпа вскоре разошлась. Когда всё стихло, Алексей шепнул Глаше, которая буквально прилипла к его спине: – Как выберемся, бежим к реке. Если кто погонится – прыгай в воду.

Так они и оказались на берегу.

Оказавшись в безопасности, Алексей наконец выдохнул. Глядя на повзрослевшую, ставшую еще более изящной Глашу и вдыхая тонкий девичий аромат, он невольно вспомнил их недавнюю близость в чане – спина к груди, мягкость и тепло… В его душе внезапно шевельнулось то самое чувство, от которого сладко щемит в груди.

Но Глаша была мрачнее тучи. Слезы катились по её щекам, и Алексею стало нестерпимо стыдно за свои «неуставные» мысли. «Ну и скотина же я… хуже скотины», – подумал он.

Он решил, что девушка просто смущена недавним происшествием, и уже хотел было начать извиняться, как вдруг Глаша произнесла с невыразимой горечью: – Господин… умоляю, спасите моего отца!

Алексей замер. Оказывается, всё это время он думал совсем не о том.