Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 42 страниц)

Глава 62
Торговля котом и пером

Услышав слова Долговязого, Толстяк вмиг приободрился. Он ткнул пальцем в сторону скамьи Алексея и заверещал: – Кот у меня туда запрыгнул, Васька мой! Я только кота своего и хотел достать!

Тут Николай не выдержал и, сверкнув глазами на Долговязого, прикрикнул: – Послушай, полно тебе воду мутить! Коли там и был кот, так от нашего шума он давно в сад убежал, поминай как звали!

– А это мы сейчас поглядим, – с ехидной усмешкой отозвался Долговязый. – Коли совесть твоя чиста, так чего ж ты осмотру противишься? Не успел он договорить, как Толстяк, всё еще сидевший на полу, вдруг истошно взвизгнул: – Ой, батюшки! Беда! Как же это ты, изверг, кота-то моего священного задавил⁈ Совсем уморил животинку!

Алексей, который и сам уже ждал подобной подлости, приподнял скамью. Под ней и впрямь лежал здоровенный черный котяра – мертвее некуда. Алексей лишь холодно усмехнулся: «Ну, началось представление».

Николай, глядя на солнце, всё больше тревожился. Вот-вот явится учитель, и тогда Алексею несдобровать. – Подумаешь, кота задавили! – вмешался он. – Мы тебе за него заплатим. Говори, сколько стоит твоя скотина?

Хитромордый, видя, что рыбка заглотила наживку, расплылся в ядовитой улыбке: – Заплатите? Боюсь, кошельков ваших не хватит! Кот этот – не просто бродяга подзаборный. Его сам отец-настоятель из дальнего монастыря прислал, чтобы нечистую силу из нашей школы выживать! Коли миром разойтись хотите – гоните пятьсот рублей серебром да десяток лучших певчих сверчков в придачу!

– Да ты в уме ли⁈ – Николай аж подпрыгнул на месте. – Ты на меня зуб точишь, так на новичка не задирайся! Да за такие деньги во всей губернии всех котов скупить можно! Это грабеж среди бела дня!

В классе поднялся гул. Самый старший из учеников, степенный юноша по фамилии Тютчев – сын самого учителя, – подошел к ним и примирительно сказал: – Степан, полно тебе. Негоже так над новым товарищем измываться.

Долговязый обернулся. Спорить с сыном наставника ему было не с руки, но и отступать он не собирался. Сделав суровую мину, он отрезал: – Николай сам вызвался платить, так что не извольте беспокоиться, сударь. Затем он снова навис над Алексеем: – Ну что, малый? Либо деньги на стол, либо к городничему потащим за потраву церковного имущества. Выбирай!

Алексей на своем веку и не таких вымогателей видывал, так что угрозы на него не подействовали. – Что ж, платить – так платить, – невозмутимо согласился он.

– То-то же! – Толстяк вскочил с пола, и глаза его алчно заблестели. – Коли заплатишь, так и быть, затрещину твою прощу.

Алексей развел руками: – Только вот при себе у меня сейчас ни гроша. Послезавтра занесу.

– Хочешь время потянуть? – Степан с размаху хлопнул ладонью по столу. – Знаем мы эти уловки! В «хитрости» и мы играть умеем!

– Да право слово, нет денег, – Алексей продолжал улыбаться. – Кто же на уроки по двадцать фунтов серебра в ранце таскает? Товарищи по классу смотрели на него с невольным восхищением, думая про себя: «Нашел время шутить! Либо безумец, либо вовсе дурак».

– Пиши долговую расписку! – Хитромордый немного подумал и скрестил руки на груди. – Поставишь подпись, приложишь печать, и тогда, так и быть, подождем пару дней. А про себя злорадно предвкушал: «Как только бумага будет у меня, ты, голубчик, из моих рук до конца дней не вырвешься. Всю шкуру с тебя спущу!»

Николай был вне себя от ярости и уже готов был кинуться на Степана, но прихвостни держали его крепко. Даже рассудительный Тютчев возмутился: – Это уж чересчур, господа!

Хитромордый и ухом не повел, сверля Алексея взглядом: – Ну? Будешь писать?

– Отчего же не написать? Напишу, – спокойно ответил Алексей. Он достал из сумки лист бумаги, аккуратно разгладил его на парте, придавил мраморным пресс-папье, вынул чернильницу и принялся неспешно растирать чернила.

Видя такую степенность, старший Тютчев не удержался от похвалы: – Смотрите-ка, и впрямь – рука тверда, мазок уверенный. Истинный каллиграф!

Однако Хитромордый занервничал. Он почуял подвох: «Этот малый нарочно волынит, учителя ждет, чтоб скандал замять! Нет, надо бумагу сейчас заполучить!» Он подошел ближе и грубо бросил: – Давай я сам напишу, так быстрее будет! И он потянулся к гусиному перу Алексея.

Но Алексей с тревогой в голосе предостерег: – Осторожнее, любезный! Перо у меня одно-единственное, не сломай ненароком, оно дорогое.

Хитромордый расхохотался: – Велика важность – перо! Грош ему цена в базарный день! Ты за кота моего священного отвечай!

Тут Алексей не выдержал и холодно припечатал: – Что за чушь ты несешь про «священного» кота? Ты мне самого Архистратига Михаила в свидетели приведи, тогда и поверим!

Хитромордый от таких слов вскипел, как самовар, в одно мгновение переломил гусиное перо пополам, швырнул об пол и вплотную подступил к Алексею: – Ты что же это, щенок, долги отдавать не желаешь?

Алексей лишь указал на обломки пера у своих ног и холодно усмехнулся: – Коли ты желаешь, чтобы я за кота платил, так изволь сперва за перо со мной расчесться.

– Подумаешь, велика ценность! – буркнул Хитромордый. – Расплачусь, не обеднею. Пятак ему цена в базарный день. Он выудил из кармана медную монету и швырнул её в Алексея: – На, купи себе хоть целый пук этих перьев.

Алексей же снова смерил его ледяным взглядом: – На эти гроши ты и одной ворсинки с него не купишь.

– Да ты не зарывайся! – встрял Толстяк, смешно раздувая щеки. – Что это за перо такое золотое?

– Слушай же, коли уши есть, – звучно произнес Алексей. – Перо это не простое, а заветное. Явлено оно мне было в видении самим святым покровителем наук. Сказано было: кто этим пером писать станет, тот непременно в университет поступит, в чинах возвысится и до самого статского советника дослужится. Теперь рассуди сам – есть ли ему цена?

– И сколько же ты за него просишь? – ухмыльнулся Николай, подыгрывая другу.

– Двести пятьдесят целковых, – отчеканил Алексей. – И непременно золотом.

Степан по лицу Алексея понял, что тот не просто над ним издевается, а еще и в дураках всю их компанию выставил. Гнев его готов был уже выплеснуться в драку…

Но тут из коридора раздался суровый, низкий голос: – Это что еще за рыночная площадь⁈

Услышав этот окрик, Хитромордый, только что кипевший от ярости, мигом сдулся, точно проткнутый пузырь. Он бочком-бочком проскользнул к своей парте и сел, опустив голову, тише воды, ниже травы – чисто красная девица на выданье. Куда только делась его спесь!

Остальные трое тоже мигом присмирели и уткнулись в книги, не смея поднять глаз.

Николай потянул Алексея за рукав, усаживая на место, и зашептал: – Учитель наш всякого беспорядка не терпит. Смотри, Алёша, не вздумай ему перечить, не ровен час – выпорет.

Алексей кивнул, показывая, что понял, и осторожно глянул на дверь. Там, в дверном проеме, стоял мужчина с суровым, темным лицом и пронзительным взглядом – сам младший брат главы рода и признанный в губернии книжник.

Учитель прошел к своей конторке и, не садясь, указал на доску, где крупно были выведены слова. Голос его прозвучал гулко, как церковный колокол: – Читайте!

– «Скромность украшает разум, покой рождает мудрость», – хором отозвались ученики, заложив руки за спины. Это был их главный школьный завет.

– И часто ли вы о завете этом вспоминаете? – учитель обвел класс грозным взором. Каждому казалось, что смотрят именно на него. Наставник продолжал, понизив голос до зловещего шепота: – Я-то грешным делом подумал, что в кабак зашел или в мясную лавку! Каждому – переписать сие правило стократно! К завтрашнему утру подать мне в лучшем виде.

Глава 63
Строгий учитель

Услышав, что наказание ждет каждого, ученики помрачнели, как туча, но никто не посмел и слова вымолвить. Все покорно принялись раскладывать бумагу и растирать чернила, готовясь к долгому письму.

Но тут учитель промолвил ледяным тоном: – Те, кто только что стоял не на своем месте, – выйти вперед.

Тютчев, Саня и его прихвостни нехотя поднялись. Николай тоже потянул Алексея за рукав, и они оба встали перед учителем.

– Замечательно, всё те же лица, – Федор Иванович смерил их взглядом, в котором не было ни капли тепла. – Еще и новый недоросль к вам прибился… Что ж, коли сидеть вам не мило, будете слушать урок стоя.

С этими словами он уткнулся в книгу, более не удостоив их ни единым взглядом.

Стоя в последнем ряду и глядя на согнутые спины товарищей, усердно скрипевших перьями, Алексей чувствовал себя сущим дураком: «Надо же, – думал он, – старый лис, а попался на детской проказе и теперь стою в углу, как провинившийся гимназист».

Переписать завет стократно, да еще каллиграфическим почерком – задача не из легких. На это ушло добрых полчаса, прежде чем один из старших учеников с поклоном поднес учителю исписанные листы. Рука его дрожала от усталости, но он не смел показать и тени неудовольствия.

Учитель придирчиво осмотрел каждую букву и лишь затем кивнул: – Продолжай чтение.

Ученик, облегченно вздохнув, метнулся к парте, схватил томик «Книги великого учения» и снова подошел к конторке. Потупив взор, он пролепетал: – Наставник, вчера мы остановились на первой главе.

– Читай, – велел учитель.

– «Путь великого учения в том состоит, чтобы просвещать добродетель, дабы народ возвысился до высшего блага…» – Ученик заложил руки за спину и принялся мерно раскачиваться, затягивая слова на распев. Начал он бойко, но едва дошел до места «когда же вещи постигнуты, знание становится полным…», как голос его задрожал. А на словах «когда же в государстве воцарится порядок…» он и вовсе запнулся, покраснел как рак и замолчал, точно воды рот набрал.

– Сам видишь, сколько недочитано, – Федор Иванович пододвинул книгу к нему. Юноша глянул на страницу и совсем сник: – Еще три абзаца, сударь. Смертельно побледнев, он протянул левую руку, зажмурился и едва слышно прошептал: – Прошу вашего наказания.

Учитель поднял тяжелую дубовую линейку и без малейшей жалости с размаху опустил её на раскрытую ладонь.

Раздался резкий, сухой «хлопок», от которого все в классе невольно втянули головы в плечи. Даже Алексею почудилось, что по спине пробежал холодок.

Рука ученика безвольно повисла, лицо исказилось от невыносимой боли, но он не смел ни вскрикнуть, ни отпрянуть. Лишь прижал распухшую, багровую ладонь к груди. Слезы градом покатились по щекам, но он лишь крепче сжал зубы.

«Господи помилуй!» – Алексей, заметив, как Николай покрылся холодным потом, шепнул ему: – И тебя так потчевали? Николай едва заметно кивнул и приложил палец к губам: молчи, мол, не ровен час – и нам достанется.

Алексей умолк, глядя, как наказанный юноша, утирая слезы, покорно внимает учителю. Федор Иванович принялся сам читать текст, начиная с того самого места, где бедняга запнулся.

Голос учителя звучал ровно и бесстрастно, разъясняя смысл древних истин – от познания вещей до того, как «добродетель украшает плоть, а дух расширяет сердце, и посему благородный муж всегда искренен в помыслах своих».

Закончив толкование, он велел ученику прочесть всё заново, и лишь когда тот исполнил требуемое без единой запинки, отпустил его на место с наказом завтра же всё подтвердить.

Едва тот сел, к учителю подошел малец поменьше с листом каллиграфии. Учитель проверил работу и тоже велел отвечать урок. Мальчик положил перед ним книжицу, заложил руки за спину и тонким голосом пропищал: – Сударь, вчера мы выучили сорок строк из «Букваря в стихах», про царей древности и кару за грехи…

«…к страждущим милость, к виновным – кара».

Стихи эти лились складно, в рифму, и голос мальца звучал звонко. Казалось бы, такая легкость в чтении должна была умилостивить наставника, но стоило бедняге запнуться всего на двух словах, как тяжелая линейка снова пошла в ход.

Ученики подходили один за другим, по чину и возрасту. Кто-то читал «Букварь», кто-то – труды древних философов. И как бы ни разнились тексты, итог был один: любая запинка каралась ударом. Учитель был в учении беспощаден. Не только за забытое слово или путаницу в мыслях, но даже за неверное ударение или лишнее «э-э…» между фразами он потчевал каждого без исключения.

За всё утро Алексей не увидел ни одного счастливца, кому удалось бы избежать этой горькой участи. Он выразительно взглянул на Николая, и взгляд его ясно говорил: «Теперь-то я понял, отчего ты на порог этой школы ступать не желаешь».

Николай лишь скорчил мину, мол: «Неужто ты раньше не ведал?» – и продолжил стоять, вытянувшись во фрунт.

Алексей и впрямь не ведал. Семья его жила в такой нужде, что денег на «школьный взнос» отродясь не водилось, и обучался он дома под началом отца. Благо, познания Николая Павловича были куда обширнее, чем у иных приходских учителей. То, что Алексей наплел заседателю Каменскому про годы своего учения, было лишь благородной ложью ради сохранения лица. Он знал, что чиновник в подробности вникать не станет, иначе пришлось бы признаваться, что его «университеты» прошли за кухонным столом.

Батюшка его, человек нрава кроткого, души в сыне не чаял и пальцем бы его не тронул. Потому в памяти Алёши напрочь отсутствовало само понятие того, что за невыученный урок полагается порка.

Когда солнце взошло в зенит, Алексей вдруг уловил манящий аромат из кухни. Глянув в окно, он увидел, что в трапезной западного флигеля уже накрывают столы. Желудок его предательски заурчал, и всё существо Алексея устремилось к долгожданному обеду.

Однако несколько учеников еще не ответили урок, и учитель даже не помышлял о перерыве. Прошло еще добрых полчаса, прежде чем последний малец закончил чтение. Лишь тогда учитель величественно взмахнул рукой: – Ступайте.

Но недоросли не посмели броситься вон. Все как один они встали и хором пропели: – Благодарим покорно, наставник! Просим вас первым идти!

Учитель поднялся, бросил тяжелый взгляд на приговоренных к стоянию и, не проронив ни слова, покинул класс.

Только тогда ученики гурьбой кинулись из школы в трапезную, боясь опоздать к раздаче.

Алексей тоже рванул было с места, но Николай крепко вцепился в его рукав: – Ты куда это намылился?

– Да ты глянь, – зашипел Алексей, – все уже убежали! Ежели не поторопимся, нам и пустых щей не достанется!

Николай горько усмехнулся: – Учитель нас не отпускал. Кто же посмеет уйти без воли его?

Алексей тяжело вздохнул. Ноги налились свинцом, ныли и подкашивались. Хотелось сесть прямо на пол, но видя, что товарищи по несчастью стоят неподвижно, он лишь привалился спиной к холодной стене, стараясь держаться прямо. – Господи, – пробормотал он, – да как же это вытерпеть…

Немного помолчав, Алексей шепнул кузену: – Послушай, а давай завтра вовсе не придем? Сбежим, а?

Оказалось, у учителя было одно странное правило: он никогда не вел списков и не отмечал отсутствующих. Кто хотел – шел к наукам, кто нет – сидел дома, и учитель не преследовал прогульщиков. Но была в этом одна загвоздка: стоило тебе переступить порог его класса – и ты попадал в ежовые рукавицы строжайшего порядка, где малейшее отступление от правил считалось преступлением.

Глава 64
Условия учителя

Когда ученики закончили трапезу, кто-то отправился в сад ловить кузнечиков, а кто-то вернулся в класс, чтобы вздремнуть, склонив голову на парту.

Лишь перед самым началом вечерних занятий учитель снова предстал на пороге. Голос его прозвучал гулко и строго: – Те, кто был наказан утром, – выйти ко мне.

Провинившиеся, у которых от голода уже под ложечкой сосало, пошатываясь, вышли и выстроились перед наставником в ряд.

Учитель медленно обвел их тяжелым взглядом: – Мне нет дела до ваших тяжб и до того, изобьете ли вы друг друга до полусмерти за воротами этого дома! Но покуда вы в моей школе – извольте блюсти порядок и закон! Ежели кто хоть на волос отступит от правил – пеняйте на себя. Ясно ли вам?

– Ясно, сударь, – хором ответили Алексей и остальные.

– Узнаю о подобном в другой раз – вылетите со двора вон, – учитель властно взмахнул рукой. – К утру представить мне школьный устав, переписанный стократно. А теперь – ступайте обедать, с глаз моих прочь.

Словно получив помилование, недоросли бросились в трапезную, в радости своей позабыв о тяжком труде, что ждал их вечером.

Однако учитель вдруг окликнул: – Морозов, останься.

Под сочувственным взглядом Николая, который лишь беззвучно шепнул: «Крепись, брат!», Алексей, скрепя сердце, обернулся и поклонился: – Что прикажете, сударь?

– Этого обращения я от тебя не приму, – ледяным тоном произнес Федор Иванович. – Я ведь еще не признал тебя своим учеником и поклона твоего не принимал.

«Никак, придираться изволит?» – подумал Алексей. В этом мире почитание старших и учителей было свято, и хотя он мог дерзить чиновникам, перед этим суровым человеком Алексей не смел забываться. – Позвольте же мне, как подобает…

– Не утруждайся, – оборвал его учитель. – Скажу тебе прямо: я вовсе не желал видеть в этих стенах такого проныру, как ты. От подобных тебе лишь смута среди добрых учеников бывает. И только потому, что брат мой, как глава рода, настоял, я дозволил тебе три месяца здесь обретаться на правах вольнослушателя.

Лицо Алексея вспыхнуло. Ни в прежней жизни, ни в этой никто не смел так открыто выказывать ему пренебрежение. Чем же он так не угодил этому «чистому сердцем» книжнику?

А учитель продолжал, не глядя на него: – Эти три месяца ты не будешь зваться моим учеником, но обязан исполнять всё, что велю, без ропота. Коли хоть в малом оступишься – ступай на все четыре стороны. И упаси тебя бог за порогом хвастать, будто ты у меня Морозов обучался.

Кровь ударила Алексею в голову, он до боли закусил губу, сдерживая едкое слово, уже готовое сорваться с языка.

– Впрочем, вольному воля. Можешь уйти хоть сейчас, – наставник тонко и язвительно улыбнулся. – Сомневаюсь я, что в тебе достанет терпения. Уйти сейчас – сохранишь хоть каплю чести, всё лучше, чем если я тебя позже взашей вытолкаю. Ты ведь у нас малый смышленый, сам понимать должен.

Алексей чувствовал, что его еще никогда так не оскорбляли. Глаза его сверкнули яростным огнем. – Я уйду, сударь, – твердо произнес он, глядя в глаза учителю. – Но не сейчас! Я уйду ровно через три месяца, исполнив всё, что положено.

Он отвесил безукоризненный поклон и, не дожидаясь ответа, с каменным лицом вошел в класс. Учитель посмотрел ему вслед, и ни одна жилка не дрогнула на его суровом лице.

…

Вскоре в класс ввалился сытый и довольный Николай. Увидев, что Алексей сидит над какой-то книгой мрачнее тучи, он подсел поближе: – Что это ты штудируешь? Неужто школьный устав?

– Его самого, – коротко кивнул Алексей. – Решил ознакомиться подробнее.

– Да брось ты, – шепнул Николай и воровато выудил из-за пазухи горячий, лоснящийся от масла пирожок. – Гляди, что я тебе добыл. Ешь скорее, пока горячий!

Алексей лишь покачал головой и вслух прочел строку из устава: – «Пункт восьмой: школа есть место священное, и всякое принятие пищи в стенах её строго воспрещается».

– Да не помрешь же ты с голоду ради буквы закона! – Николай скорчил жалобную гримасу. – У меня ж сердце изболится, глядя, как ты постишься.

Алексей остался непреклонен. Даже когда учитель снова вошел в комнату, он и глазом не повел в сторону угощения.

Николай, решив, что друг на него обижен, с грустью спрятал пирожок. – Не серчай на меня, Коля, – тихо промолвил Алексей, не оборачиваясь. – Ты тут ни при чем.

Он выпрямил спину, сложил руки перед собой и замер, устремив взгляд в книгу, более не проронив ни единого слова.

По заведенному порядку, послеобеденное время полагалось для общих наставлений. В отличие от утренних допросов, когда каждого тянули поодиночке, теперь весь класс внимал учителю разом. Речь обычно шла о «Четверокнижии» или «Пятикнижии» – канонах, кои повторялись из месяца в месяц. Для новичков это было первое серьезное испытание, для старших – возможность заглянуть в самую суть вещей, и тут уж всё зависело от того, какой остротой ума наделил ученика Господь.

Учитель восседал за своей конторкой, прямой и суровый, как изваяние. – Сегодня, – промолвил он низким голосом, – обратимся к «Книге Песен».

Ученики не смели открывать книг, покуда учитель давал пояснения. Надлежало сидеть, заложив руки за спину, и впитывать каждое слово – сколько памяти хватит да сколько разум осилит.

Учитель продолжал размеренно: – Говоря о заповедях древних, Конфуций учил: «Кто Песен не знает, тому и слова молвить не подобает». Считается, что лишь познавший сию науку обретает нрав кроткий и благородный. В кругу семейном он чтит родителей, в делах государственных – верно служит престолу, а в совете – может достойно представлять Отечество. Ежели спросите меня, как все триста песен разом описать, отвечу словами Мудреца: «В помыслах чистота, и нет в них места скверне».

Алексей слушал, затаив дыхание. Вся утренняя досада, всё раздражение – как рукой сняло. В груди его теперь горело лишь одно желание: стать лучшим, превзойти всех, чтобы этот суровый старик признал в нем достойного мужа.

А вот сосед его, Николай, был иного склада. Плотно пообедав, он разомлел и вскоре начал клевать носом. Послушав немного про «чистоту помыслов», Николай окончательно смежил веки и, тихонько сопя, погрузился в сладкую дрему.

Учитель, видевший всё и вся, мгновенно приметил соню. – Николай! – сухо бросил он.

– Ась? – Николай подскочил на месте, в испуге утирая рукавом слюну. – Здесь я, сударь!

– Прочти-ка нам что-нибудь из «Книги Песен» для общего назидания, – велел учитель.

Надо отдать Николаю должное – кое-что в голове у него всё же засело. Раскачиваясь из стороны в сторону, он затянул: – «Слышен крик чаек над речною волной… Красна девица – пара доброму молодцу…» – На этом он запнулся, ибо далее память его была чиста, как неписаная страница.

По классу поползли смешки. Саня со своими прихвостнями хохотали громче всех.

– Александр, встань! – учитель пресек веселье холодным тоном. – Растолкуй товарищам смысл тех строк, что сейчас Николай процитировал.

Тут уж Сане стало не до смеху. В науках он был таким же неучем, как и Николай. Кое-как одолев начатки грамоты, об истинном смысле древних стихов он имел понятие самое смутное. Но, видя грозный взгляд учителя, Саня решил идти напролом и выдал такое, от чего у знающих людей волосы дыбом бы встали:

– Дело тут, стало быть, такое… Сидит чайка в клетке, а клетка та висит в доме у господина губернатора, по фамилии… э-э… Речной.

Для справки – истинный смысл древних строк:«Квохчут скопы на речном островке…Скромная, прекрасная девушка – Добрая чета для благородного мужа».