Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 42 страниц)

Глава 4
У аптеки

– Эти щи на курином бульоне барышня велела кухарке особо для тебя сварить – Глаша принялась разливать наваристое варево в фаянсовую миску, поглядывая на неё как на сокровище. – Тут и коренья целебные и травы заморские и еще десяток снадобий всё для крепости тела.

Затем она выложила два бумажных свертка и пояснила: – Вот это кровь разгонять, пить надобно, а это мазь для втирания. Смотри не перепутай: тебе одно, господину Морозову другое.

Алексей мягко улыбнулся и спросил: – Глафира душа моя, дозволишь ли вопрос?

Его бледная надтреснутая улыбка была такой хрупкой, что у девчонки екнуло сердце. Она смущенно поставила миску на край стола и пролепетала едва слышно: – Спрашивай, только если про тайны какие, так я не отвечу, не велено.

– Полноте, я бы не посмел – Алексей горько усмехнулся. – Я лишь хотел узнать как батюшка мой с твоей барышней встретился. Вчера как змея меня ужалила, я в беспамятство впал и ничего не помню. Ни как мы здесь оказались, ни чья это милость.

Он посмотрел на неё с такой искренностью, что Глаша не выдержала: – Ну, слушай

Она расстелила платочек на лавке, присела напротив и начала рассказ: – Вчерась в полдень мы с барышней в аптеку нашу «Милосердие» заглянули, счета проверить. Слышим на крыльце шум, крики. Барышня меня и послала разузнать. Выхожу, а там господин Морозов тебя на руках держит, в двери ломится, умоляет лекаря позвать. А у нас в аптеке порядок строгий. Сперва полтину в залог положи за осмотр, а уж потом лекарь выйдет.

Заметив, как Алексей помрачнел, Глаша поспешно добавила: – Ты не думай, барышня Катерина только месяц как дела у отца приняла, она про эти порядки черствые и не знала вовсе! Сейчас уж всё отменила, строго-настрого запретила с бедных за вход деньги брать.

Алексей кивнул: – Доброе сердце у Екатерины Ивановны.

– Еще бы! Лучше нашей барышни во всем уезде не сыскать – Глаша довольно улыбнулась. – Так вот, у батюшки твоего ни копейки за душой не было, аптекарский приказчик его и не пускал. Слово за слово, дошло до толкотни да брани, тут уж сама барышня и вышла.

Алексей понимал: Глаша приукрашивает, выставляя своих в лучшем свете. Но его проницательный ум быстро сложил два и два. Ссадина на лице отца явно была подарком от того самого приказчика.

Будь Екатерина Ивановна просто милосердной душой, она бы дала лекарств и отпустила их с миром. Но раз прислала личную горничную с куриными щами и дорогими мазями это значит, в аптеке произошло нечто такое, за что ей теперь перед ними совестно.

При мысли о том, что отцу пришлось сносить побои и унижения от какого-то лавочного хама ради его спасения, кровь Алексея закипела. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Однако будучи человеком тертым, он не выдал гнева. Глаша и её хозяйка сейчас были его единственной связью с нормальной жизнью и обижаться на них было бы глупо. Алексей глубоко вздохнул и увидев испуганный взгляд девчонки, ласково произнес: – Продолжай, Глафира. Я слушаю.

– Ты… ты ведь не серчаешь на нас? – Глаша выдала себя с головой.

– Как можно? – мягко ответил Алексей. – Вы с барышней мне жизнь спасли, я по гроб жизни обязан. Неужто я не отличу друзей от недругов?

– Ну и славно – она облегченно выдохнула. – Барышня сказала раз уж у нас в дверях это случилось, мы за тебя в ответе до самого выздоровления.

Алексей не хотел больше ворошить неприятное и спросил: – Но зачем такие траты на мази и отвары? Неужто укус змеи требует стольких хлопот?

– Лекарь сказал, что ты телом слаб, недоедаешь долго – Глаша стала серьезной. – Яд в такую кровь когда попадает, он всю жизненную силу высасывает. Если сейчас тело не поддержать, можешь и не встать вовсе.

– Ну это он загнул – Алексей знавший толк в медицине покачал головой. – Я парень молодой, кость крепкая. Мне бы только поесть досыта, да на воздухе свежем окрепнуть и никакая зараза не возьмет.

– Ой и старый хозяин, папенька барышни, точь-в-точь так же сказал! – Глаша захлопала в ладоши. – Он того лекаря-недоучку, что тебя осматривал в тот же вечер и прогнал. Надо же какой ты понятливый!

Алексей рассмеялся: – Спасибо на добром слове. Так что же было дальше?

– А дальше батюшка твой тебя на руки взял и уйти хотел. Барышня коляску предлагала, да чтобы я проводила, помочь чем – Глаша вздохнула. – Но господин Морозов человек гордый. Наотрез отказался, сам тебя потащил.

Алексей знал что отец не хотел, чтобы чужие люди видели их нищенскую мельницу.

– Барышня тогда кучеру велела тайно за вами следовать, чтобы хоть знать где вы живете. Отец твой долго кругами по переулкам ходил, будто решался на что-то. Мы едва прятаться успевали. В конце концов, он повернул назад к старому дворянскому кварталу, встал перед воротами большого подворья Морозовых и долго на крыльцо смотрел. Видно было, что сердце у него не на месте.

Рассказ Глафиры был безыскусен, но Алексей ясно представил себе ту картину. Николай Павлович гордый дворянин, знающий латынь вынужден был прийти на поклон к родне, которая его презирала. Чтобы спасти сына от сырого подвала мельницы он переступил через самое дорогое, что у него осталось – через свою честь. Каково ему было стучать в те двери, зная что за ними его ждут лишь насмешки и холодное снисхождение?

В душе Алексея поднялась буря чувств. Он даже не заметил, как Глаша ушла и что она говорила на прощание.

Миска со щами на краю стола остыла, покрывшись тонкой пленкой жира. Сумерки начали сгущаться.

На лестнице послышались тяжелые, усталые шаги. Дверь скрипнула и в комнату вошел Николай Павлович. В руках он держал двух небольших карасей, а на лице его сияла измученная, но счастливая улыбка.

Глава 5
Уха

– Алёша, сегодня нам бог послал славный ужин! – Николай Павлович весело зашел в мезонин, буквально светясь от радости. – На обратном пути Степана встретил, гляжу – стоит верзила, двух карасей в руках держит и по сторонам озирается.

Степан был ровесником Алексея, из семьи Яковлевых. Из-за высокого роста его все так и звали – Степан-верзила, и прозвище это со временем почти заменило имя. Парень он был бесхитростный и верный, с Алексеем они с детства по заулочкам бегали. Именно Степан на себе приволок друга домой, когда того змея в поле ужалила – кабы не он, лежать бы Алексею уже на погосте.

– Говорит, не нашел тебя дома и пошел в город искать, – Николай Павлович принялся умело чистить рыбу прямо в тазу, привычно вскрывая брюшко и удаляя желчь. – Пока меня дождался, все ноги сбил. Я ему рассказал, что с тобой приключилось. Обрадовался Степан, что ты живой, и рыбу мне всучил – мол, пусть Лёшка сил набирается.

Этим нехитрым кулинарным премудростям Николай Павлович выучился за последний год, пока жена в хвори лежала. Раньше-то он и печь разжечь не умел, не то что карасей потрошить.

– А что же он сам не зашел? – Алексей, немного окрепший за день, уже сидел у окна.

– Это ведь подворье Морозовых, тут порядки строгие, – вполголоса ответил отец. – Это не в нашей старой мельнице, где входи кто хочешь. Родня здесь многочисленная, пойдет еще шепот да пересуды, ежели простой мужик к нам шастать начнет.

Алексей помолчал, глядя на то, как отец хлопочет у печурки, а потом тихо спросил: – Может… завтра домой вернемся? На мельницу?

– Домой? – Николай Павлович затряс головой, напустив на себя беспечный вид. – Да я там за год так насиделся, что и дня больше не выдержу. Здесь хоть люди живые.

Сказав это, он отвернулся, чтобы сын не видел, как у него покраснели и увлажнились глаза. Но и Алексей на своей постели почувствовал, как к горлу подкатил ком, а в носу предательски защипало.

Они замолчали. В маленькой светёлке слышалось только потрескивание дров. Николай Павлович опустил рыбу в котелок. Закончив дела, он устало опустился на стул и привычно кинул в рот сухарь, запив его водой. Почувствовав тяжесть в воздухе, он попытался разрядить обстановку:– Вот разбогатею, буду сразу по десять штук хлебных корок жевать!

– Смотри, батюшка, не подавись, – невольно улыбнулся Алексей.

Николай Павлович рассмеялся и участливо спросил: – Ну а та баба снизу… не заходила, не докучала тебе?

– Нет, – Алексей соврал, даже не моргнув глазом.

Отец кивнул и вдруг заметил на столе фаянсовую миску и лекарства. – Это чьё же? Кто проведывал?

– Глафира, помощница барышни Екатерины Ивановны. Говорит, подарок от лекаря для нашего укрепления.

Николай Павлович заметно встревожился: – Да как же так… Негоже это, Лёша, зачем ты взял?

– Я с кровати встать не мог, батюшка, как тут не взять? – Алексей указал на остывшие щи. – Вот, ждал тебя, не притронулся. Сами решайте, как быть.

– Беда… – отец в замешательстве потер лоб. – Вчера нам за лекарства платить не дали, это уж и так милость великая. А теперь еще и это. Как долги-то отдавать? Нечем ведь.

– Постепенно отдадим, – Алексей показал зубы в усмешке. – Не вы отдадите – так я, не я – так внуки ваши.

– Ну, это ты загнул, – буркнул Николай Павлович, но подарок всё же принял.

Когда уха поспела, отец притащил котелок прямо к кровати, обжигая пальцы и дуя на них. Подложил сыну под спину одеяло, помог сесть.– Ешь, пока горячее. Карась хоть и мал, а для крови полезен.

– И вы со мной, батюшка.

– Нет, нет, – замахал руками Николай Павлович. – Я в городе перекусил, сыт по горло. Ты ешь, а я потом бульона выпью.

Алексей не стал уличать его во лжи, лишь кивнул на горшочек со щами: – Жара на дворе, до завтра прокиснут. Жалко будет добро переводить.

– Ладно, помаленьку всё одолеем, – ласково сказал отец. – Ешь больше, скорее на ноги встанешь.

Сказав это, он перелил щи из горшка в общую посуду и поставил на угли греться. Сам съел одну рыбку, выпил кружку ухи и похлопал себя по животу:– Ну, я всё!

– Еще немного съешьте, – Алексей налил ему полную миску куриного бульона. – Ешьте, батюшка, а то мне за вас тревожно.

Он отчетливо слышал, как у отца в животе урчит от голода. С самого утра тот съел лишь миску пустой каши, оставив сыну самое густое.

– Да уж, – Николай Павлович наконец сдался и пригубил щи. – И курица, и караси… Прямо пир горой. Живем по-царски.

Алексей грустно усмехнулся: – Неизвестно, что завтра есть будем, так хоть сегодня попируем.

– Не каркай, – Николай Павлович заметно оживился. – Я уже придумал, как нам на ноги встать. Завтра еще курицу тебе куплю.

– И чем же вы заняться решили? – с интересом спросил Алексей.

– Писать буду, – ответил отец, прихлебывая бульон. – Сегодня присмотрел место у собора. Там люди грамотные нужны: письма писать, прошения составлять, вывески малевать. В день копеек по тридцать-сорок набежит – вот тебе и рубля полтора в месяц выйдет. Да еще хлебное довольствие от университета, как коллежскому регистратору положено. На двоих за глаза хватит, еще и на книжки тебе останется.

– А почему бы вам в учителя не пойти? – спросил Алексей. – Там доход вернее будет.

– Эх, Лёша, не всё так просто, – вздохнул Николай Павлович. – Я хоть и кандидат, а в гимназию меня не возьмут. А частным учителем идти – гроши платить будут, да еще и казенный паек отберут, ежели в штате числиться не буду.

По порядкам тем, стоило дворянину заняться «службой» в частных руках, он терял право на государственное пособие. А в их губернии на пособие можно было купить пару мешков муки, что для разорившегося чиновника было спасением. Уличное же писарство считалось «временным промыслом по нужде» и пайка не лишало.

Конечно, был еще один путь – пойти в «секретари» (своего рода стряпчие или советники) к какому-нибудь богатому помещику или заводчику. Люди с таким образованием, как у Николая Павловича, ценились высоко и могли получать до ста рублей в год. Но такая служба требовала отъезда из города.

Ради того, чтобы Алексей мог оправиться от болезни и продолжить учение в городе, Николай Павлович решил пойти на самое унизительное для дворянина дело – торговать своим пером на рыночной площади.

Глава 6
Фамильный таз

Сказано – сделано. На следующий день Николай Павлович вернулся на их старую речную мельницу, забрал письменные принадлежности, прихватил хромой складной стол и с воодушевлением отправился на Соборную площадь открывать свою «лавку».

Всё-таки он был дипломированным кандидатом, и любой человек – грамотный он или нет – видел, что его почерк и слог куда изящнее, чем у тех шарлатанов, что промышляют на площади ради куска хлеба. К тому же Николай Павлович не жадничал: писал и за полтину, и за гривенник, а если у просителя совсем не было денег, принимал плату продуктами или мясом. Неудивительно, что народ повалил к нему толпой.

После первого же дня дело пошло в гору. Каждое утро он приносил домой больше тридцати копеек, и за несколько дней буквально «переманил» всех клиентов у местных писарей.

От такого внезапного богатства у Николая Павловича закружилась голова. Он даже позволил себе купить жирную курицу, чтобы окончательно поставить Алексея на ноги.

Однако Алексей, прихлебывая ароматный бульон, радости отца не разделял. Он обеспокоенно спросил:– Батюшка, а как дела у ваших «коллег» по площади?

– Да почем мне знать? – Николай Павлович, отбросив светские манеры, с аппетитом обгладывал куриное крылышко. – Знаю только, что ко мне народу всё больше идет. Готовы до завтра ждать, лишь бы я им бумагу составил. – Он самодовольно усмехнулся: – Видел бы ты, Алёша, их рожи… Тьфу! Кажется, они меня живьем съесть готовы.

Алексей нахмурился и тихо произнес: – Во всем надо меру знать, батюшка. Вы у них кусок хлеба изо рта вынули, не ровен час – затаят обиду.

– Полно тебе, – Николай Павлович схватил масляной рукой чарку и осушил её одним глотком. – Мы не воруем, не грабим. Я честным трудом и талантом на жизнь зарабатываю. А что к ним не идут – так то от скудоумия и лени. Пусть грамоте учатся, а не на меня косятся.

– Вы судите как честный человек, – Алексей покачал годовой. – Но в этом мире опаснее всего не открытый враг, а подлый мелкий людишка. К нему нужно быть готовым.

– Готовым? Смех! – Николай Павлович налил себе еще чарку. – Мне что, им поклоны бить за то, что я лучше их пишу?

– Вовсе нет, – ответил Алексей. – Нужно просто смотреть в оба, чтобы они какую пакость не подстроили.

Но Николай Павлович, опьяненный успехом, и слушать не хотел предостережений сына. Он махнул рукой, прерывая разговор: – Не забивай себе голову. Мне пятый десяток идет, неужто меня тринадцатилетний недоросль учить будет?

Алексею пришлось замолчать.

В последующие дни Алексей мирно поправлялся дома. Николай Павлович исправно приносил рыбу и мясо. Забегала и Глафира: приносила снадобья, подолгу болтала и всё просила Алексея рассказать какую-нибудь забавную историю или загадку, чтобы потом пересказать своей барышне.

Та дородная баба, что жила этажом ниже, притихла. В покое и на хороших харчах Алексей быстро шел на поправку. Дней через семь он уже мог, опираясь на стену, выходить из комнаты. Казалось, еще неделя – и он снова будет полон сил.

Первым делом Алексей вышел на галерею, чтобы осмотреть подворье Морозовых, где он провел последние дни. Его светёлка находилась в северном крыле, самом высоком в этом огромном усадебном комплексе. Отсюда весь двор был как на ладони.

Подворье было выстроено по всем канонам русской архитектуры: фасад обращен на юг, пять рядов строений, строгая симметрия. Вдали у главных ворот высились два знаменитых пятисаженных флагштока. Между ними проходила центральная ось всей усадьбы. Здания располагались стройными рядами: главный дом в центре, по бокам флигели, переходы и галереи.

Всё это напоминало Алексею классическую планировку, но с южной спецификой: здания стояли тесно, дворики были маленькими. Вероятно, земля в этих краях была слишком дорогой, и пространство экономили как могли. Зато в высоту не скупились: за двухэтажным парадным домом высились трех– и пятиэтажные жилые корпуса флигелей.

От третьего до пятого ряда, где жил Алексей, всё было изрезано витиеватыми галереями, разделявшими двор на шесть уютных садиков. Белые стены зданий, украшенные лепниной, утопали в зелени и цветах, что делало даже летний зной вполне терпимым.

Алексей любовался видом, пока тишину не прорезал знакомый визг: – Ах ты, щенячья морда! Так ты не чахоточный? Что ж ты до сих пор на тот свет не отправился?

Алексей глянул вниз. Там, как ни в чем не бывало, «красовалась» та самая баба. Втиснутая в тесное платье, она уплетала ломоть арбуза, сплевывая семечки прямо под ноги, и сверлила его яростным взглядом.

– Любезная, – отозвался сверху Алексей, – я еще тогда сказал: «Я не болен». Это вы с мужем своим слушать не захотели.

– Что⁈ Язык прорезался? – Баба, не ожидавшая отпора, тут же загорелась желанием поскандалить. – Ишь, кобелёк, с девкой аптекарской хвостом крутит, а теперь еще и хамить вздумал!

Алексей не стал ввязываться в перепалку. Он просто развернулся и ушел в комнату. Спорить с такими – значит опускаться на их уровень, что для него было хуже любого оскорбления.

Женщина же решила, что «щенок» испугался. Торжествуя, она, покачивая необъятными бедрами, стала карабкаться по лестнице, намереваясь окончательно свести счеты за прошлый испуг.

Задыхаясь от натуги, она добралась до мезонина и с силой толкнула приоткрытую дверь.

Раздался всплеск. Поток жидкости с весьма резким и характерным запахом обрушился ей прямо на голову. Следом на плечо прилетел медный таз и с грохотом покатился по полу.

Баба замерла. Ломоть арбуза выпал из её рук. Она стояла посреди комнаты, не в силах осознать произошедшее.

Алексей, едва сдерживая смех, произнес: – Ах, сударыня, вы же разбили наш фамильный таз! Придется вам за него заплатить.

Только тут она пришла в себя. Почувствовав едкую вонь, она побагровела от ярости и прошипела:– Ну, погоди у меня, малец…

Она круто развернулась и бросилась вниз. Месть местью, но липкая нечистота на теле требовала немедленной бани.

Глава 7
Барин и верзила

Спустя долгое время Алексей уловил доносившиеся снизу отголоски перебранки. Похоже, дородная барыня гнала мужа наверх вершить месть, но тот упирался. В конце концов, осыпав его проклятиями и обозвав никчемным чурбаном, она сама, вооружившись увесистой палкой, грозно двинулась по лестнице.

Завидев приоткрытую дверь, баба подозрительно прищурилась и заглянула в щелку. Заметив над косяком всё ту же корзину, она лишь злорадно хмыкнула: – Уж на этот-то раз меня, голубушка, не проведешь!

Поднявшись на цыпочки, она с силой ткнула палкой вверх. Корзина, как и ожидалось, с грохотом повалилась на пол.

– Ха-ха! Кончились твои фокусы, щенок паршивый! – взвизгнула она и, торжествуя, настежь распахнула дверь, вваливаясь в комнату.

Но судьба – дама капризная. Стоило её правой ноге коснуться пола, как та скользнула будто по маслу. Взглянув вниз, баба успела лишь заметить под сапогом арбузную корку. Раздался оглушительный треск, и она навзничь повалилась назад. Беда, как известно, не приходит одна: зацепившись пяткой за высокий порог, она рухнула со всей тяжестью своего грузного тела, подобно обвалившемуся утесу.

Следом раздался истошный вопль, напоминающий визг недорезанной свиньи. Барыня огромным живым комом покатилась вниз по крутой и узкой лестнице. Ощущение это было ей до боли знакомым. Впрочем, её муж, Трофим, на сей раз оказался расторопнее: завидев летящее на него чудище, он, не мешкая, отскочил в сторону и лишь молча взирал, как его благоверная, окончательно потеряв всякое приличие, задрала ноги к небу.

Наверху Алексей прислушивался к затихающему шуму, гадая про себя: «Похоже, приложилась она знатно, даже на брань сил не осталось». Он понимал, что на этом дело не кончится, но тревоги не чувствовал.

Юноша вновь приник к окну. Он любовался течением ручья под мостиком, гладким блеском булыжной мостовой и снующими туда-сюда лодками. Горожане в длинных сарафанах и коротких поддевках занимались своими делами, пересмеивались, а иные, завидев в окне мезонина бледного барчука, одаривали его доброй улыбкой.

Всё это казалось таким живым и удивительно родным, будто он искони принадлежал этому уездному городку.

«Вот она, моя настоящая жизнь», – прошептал он себе, решительным жестом прощаясь с призрачными видениями прошлой жизни.

…

Предчувствие его не обмануло: не успели сгуститься сумерки, как на пороге явились неприятности.

Алексей пребывал в глубокой задумчивости, когда со двора донесся шум, а следом – тяжелый топот по ступеням. Не успел он выпрямиться, как дверь с грохотом распахнулась от удара ноги. На пороге возник дюжий детина с широким лицом и огромными кулачищами.

Великан не спешил входить. Окинув комнату внимательным взглядом и убедившись, что ловушек нет, он шагнул внутрь, попутно отшвырнув с дороги злосчастную корку.

Следом за ним в дверях показался молодой франт в нарядном сюртуке и шляпе с пышным фазаньим пером. На вид ему было лет шестнадцать, не более, но спеси в нем хватило бы на десятерых. Глядя на Алексея свысока, он процедил сквозь зубы: – Так это ты, малец, поднял руку на нашу племянницу?

Алексей лишь изобразил полное непонимание: – Позвольте полюбопытствовать, сударь, о ком идет речь?

Франт фыркнул так, что его ноздри раздулись еще сильнее, и кивнул своему спутнику: – Растолкуй-ка этому недорослю, кто такая Седьмая племянница.

– Слушай и запоминай, – зычно начал детина. – Сия почтенная дама приходится нашему барину сестрой в четвертом колене и живет в покоях прямо под тобой.

Алексей едва не поперхнулся от смеха, подумав: «Видать, муженек её в свое время только имя слышал, а лица не видел, раз в такое логово угодил». Вслух же он произнес совершенно спокойно: – Я её и пальцем не тронул. Она сама изволила упасть.

– Не лги! – холодно усмехнулся щеголь. – Знай, что в доме Морозовых правила строги: за драки меж родичами – расправа неминуемая. – Он резко захлопнул веер: – Вяжите его и ведите к Старшему хозяину на суд.

Детина двинулся было к кровати, но Алексей зашелся в напускном кашле: – Посмеешь тронуть – ответишь головой. Разве не видишь, я на последнем издыхании? Коли дух испущу от твоих рук, на кого вину возложат – на тебя или на твоего господина?

Это была чистой воды ложь. Благодаря заботам отца и щам Глаши за последнюю неделю он заметно округлился и расцвел, но слова подействовали. Испуганный слуга обернулся к франту, и тот, поморщившись, велел: – Пусть идет сам.

Он вовремя вспомнил, что парня принесли сюда после змеиного укуса. Вид у него хоть и здоровый, но кто знает – вдруг и впрямь помрет по дороге.

Опираясь на перила, Алексей нарочито немощно побрел вниз. Впереди важно вышагивал молодой господин, сзади – грозный детина. Вели его точь-в-точь как каторжанина.

Выйдя во двор, Алексей увидел «пострадавшую»: с распухшим лицом и перевязанными лубками конечностями она восседала на садовой тачке и злорадно скалилась. Лицо её, впрочем, так раздулось, что напоминало скорее перезрелую свеклу, и вид этот вызывал лишь невольную улыбку.

Когда процессия тронулась по галерее, Алексей, глядя на эту странную компанию, вдруг вспомнил старую сказку и во весь голос затянул шутливую песню:

«Впереди идет святоша в длинном сюртуке,Следом Ловкий Малый с палкою в руке.Третьим плетется Пузатый Обжора,А четвертый толкает тачку у забора.В тачке сидит ведьма – злая и хромая,Глупых путников она в сети завлекает.Бедные простаки правды не видят,Пока Ло вкий Малый ведьму не обидит…»

В те времена истории о диковинных странствиях и ведьмах знал каждый встречный. Голос Алексея был звонким, а мотив задорным. Обитатели флигелей стали выглядывать из окон, а деревенская ребятня со смехом посыпала следом.

Закончив песню, Алексей заметил, что франт обернулся и с любопытством спросил: – Славная песенка! Кто тебя такой выучил?

Алексей лишь диву дался: то ли этот «Четвертый барин» был непроходимо глуп, то ли в высшей степени простодушен.

Тем временем ребятня, смекнув, в чем дело, облепила тачку и принялась строить рожи, выкрикивая: – Ведьма! Лесная ведьма едет!

Барыня, всё поняв, взвилась от ярости: – Четвертый барин, да он же вас дураком выставляет, святошей кличет!

– Неужто я и впрямь так благообразен? – Юноша, вместо того чтобы разгневаться, самодовольно пригладил волосы и спросил Алексея: – Скажи-ка, я и вправду схож лицом с праведником?

Алексей, глядя на его самодовольную физиономию, не моргнув глазом, ответил: – Вы, сударь, статны, как вековой дуб, а лицом – сущий античный бог. Всяк, кто вас видит, поневоле восхищается.

– А ты малый неглупый, глаз у тебя верный, – расплылся в улыбке «барин». – Редко кто может так тонко подметить мою истинную натуру.

– Ах, сударь, – с серьезным мином отозвался Алексей, – мир полон красоты, да не у каждого достанет ума её разглядеть.