Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 42 страниц)

Алексей сидел точно громом пораженный. Все эти годы он видел вокруг лишь покой и достаток. Люди жили мирно, трудились, отдыхали… Да, он слышал краем уха о морских разбойниках, но с тех пор как он оказался в этих краях было тихо. Он, как и все обыватели, привык думать, что беда где-то далеко и их не коснется.

Слова наставника прозвучали как набат, пробудив Алексея от сладкого сна о «тихой гавани»… Мысль о том, что где-то прямо сейчас пираты жгут и убивают, пока он строит планы, как бы пристроить батюшку на доходное место, заставила его щеки гореть от стыда. Он не смел поднять глаз на учителя.

Наставник больше не кричал. Он поправил фитиль и зажег масляную лампу. В тусклом свете Алексей увидел его суровое, полное глубокой печали лицо. Голос наставника стал мягче: – Не серчай на меня, Алеша. Не тебя я виню, а сердце мое изболелось, вот и сорвался на крик.

Алексей качнул головой и тихо спросил: – Наставник… но почему же мы, простые люди, обо всём этом ничего не знали?

Глава 84
Учитель и ученик

– Земли наши на востоке изрезаны берегами да островами, – начал учитель, и голос его стал сухим, как старый пергамент. – А морские разбойники хитры, аки лисы. Нынче они потрошат те острова, а воеводы прибрежные, дабы шкуру свою спасти, вести об этом держат под строгим замком. До поры до времени до нашего уезда эхо не долетало. Но шила в мешке не утаишь – скоро и в захолустье правду узнают. И помяни мое слово: как только люди с островов на материк побегут, пираты за ними следом явятся. Прямо сюда, под наши окна.

Наставник смотрел перед собой с такой невыносимой мукой, что казалось, вся боль империи отразилась в его глазах.

– Со всех сторон враги, Алеша. Государство наше, точно старый дед, болезнями изъедено. Ежели не взяться за лекарьство немедля – не видать народу покоя, а короне – долголетия.

Алексей заметил, как в уголках глаз учителя блеснули слезы. Тот страдал по-настоящему, до самой глубины души.

– Наставник… коли на границах такая беда, – тихо спросил юноша, – зачем же вы в столицу едете? В самое пекло?

– Оттого и еду, что корень болезни там, в Петербурге!

Пламя в душе учителя вспыхнуло с новой силой. Он резко ткнул пальцем в потолок, словно указывая на само небо:

– Кто мы есть? Мы – великий народ! Что есть наше Отечество? Пять веков мы были Первым Царством под солнцем! Так было встарь, так есть ныне, и так… – он запнулся на миг, но закончил твердо: – Так будет и впредь!

– Кто нас одолеть может, кроме нас самих? – голос учителя гремел под сводами школы. – Заморские разбойники? Да это лишь горстка крыс! Степные ханы? Сильны они лишь с виду, а внутри – труха! Не от штыка иноземного мы падем, а от руки предателей, что внутри сидят!

– Кто же они, эти предатели? – едва слышно спросил Алексей. Чем сильнее распалялся учитель, тем холоднее и яснее становился ум юноши.

– Враги Отечества – это клан Сухоруковых, отец и сын! – отчеканил Илья Петрович. – Старик Сухоруков спелся с придворными лизоблюдами, вкрался в доверие к государю. Лишь на сладких речах да подношениях свое величие воздвиг! На языке у него мед, а в кармане – удавка для честных людей. Всю власть под себя подмял. А сынок его, младший Сухоруков? Тот и вовсе черт во плоти! Умом не обделен, память имеет дьявольскую, в интригах – мастер, а в коварстве – равных нет.

– Старик во всем с сыном совет держит, шагу без него не ступит. В министерствах их так и прозвали: «Первый и Второй канцлеры». Оба – людоеды. Государя морочат, чины продают, ордена за взятки раздают. Кто богатства хочет – несет им подношение. А есть и такие бесстыдники, что в «названые сыновья» к ним записываются, лишь бы в гору пойти. Люди уж и стишки горькие слагают: «Коль в науках ты слаб – не беда, коль мошна тяжела – ты судья! Коль Сухоруков у власти стоит, только золото громко звучит!»

Учитель перевел дыхание, его трясло от негодования:

– Погляди на генералов наших южных! Что ни воевода – то трус и лизоблюд, зато перед Сухоруковыми на коленях ползает. Откупились – и в ус не дуют! А как кочевники грабить начинают, так эти «герои» в лесах прячутся, пока враг с полной добычей не уйдет. А потом? Потом палят из пушек в пустое небо, бьют в барабаны – победу празднуют! Чтобы перед государем отчитаться, они своих же крестьян режут, головы им бреют под вражьи и в военную коллегию везут – дескать, «вот сколько врагов положили». С такими воеводами врагу и разведка не нужна.

– А наше побережье? – учитель снова сорвался на крик. – Его как жирный кусок мяса на растерзание отдали! Младший Сухоруков цену на всё установил: хочешь в исправники – гони тысячу, хочешь в губернаторы – тридцать тысяч вынь да положь. Чиновники, что в очереди за должностью стоят, всё имущество закладывают, в долги влезают. А «младший канцлер» хитер: сам им в долг дает под проценты грабительские! И вот такой делец дорывается до власти… О чем он думает? О народе? Нет, он думает, как три шкуры с людей содрать, чтобы долг отдать да себе в карман насыпать! Какое ему дело до живых душ, когда у него в глазах одни рубли светятся?

– И к чему это привело? – голос учителя стал пугающе тихим. – Купцов обобрали до нитки, рыбаков загнали в угол, а неприкаянные вольнодумцы да мелкие чиновники, потерявшие надежду на правду, толпами бегут к пиратам, становясь их проводниками. Поговаривают, что среди этих «морских чертей» семеро из десяти – наши же люди, доведенные до отчаяния, и лишь трое – настоящие заморские разбойники. Вот оттого их и не выжечь каленым железом, оттого они и лютуют! Кабы не это лихоимство, породившее великую обиду в народе, разве пошли бы честные люди на союз с душегубами?

Наставник перевел дух, и каждое его слово теперь звучало твердо, точно удары молота по наковальне: – Ежели эту гнилую опухоль не вырезать сейчас, подобные нарывы покроют всё тело империи – от севера до юга. И тогда день, когда наше государство станет неизлечимым, уже не за горами.

Закончив свою долгую речь, он отчеканил: – Я еду в Петербург с одной целью: сойтись лицом к лицу с этим «первым и вторым канцлерами»!

Слушая наставника, Алексей окончательно всё понял: «Вот он – его последний урок». В душе он был согласен с учителем, но врожденная осторожность подсказывала: валить все беды огромной страны на одного-двух человек – дело сомнительное. Однако сейчас было не время для споров. Нужно было во что бы то ни стало выбить из головы старика эту самоубийственную затею.

Алексей напряженно размышлял, подбирая слова, и наконец осторожно заговорил: – Наставник… коли партия Сухоруковых так сильна, а люди чести разрознены и слабы, не разумнее ли будет на время уйти в тень? Затаиться, выждать момент, а не бросаться на рожон, подставляя голову под удар?

Лицо учителя исказилось от разочарования. Он-то ждал, что после его пламенной речи Алексей воспылает праведным гневом, а этот ученик, словно ледяной истукан, остался при своем и еще смеет советовать ему «не кипятиться». Учитель вспылил: – Ежели каждый будет лишь о своей шкуре печься да обиду в кулаке сжимать, когда же мы избавимся от этой напасти? Каждый день промедления – это лишний дюйм гнили в теле Отечества. А коли болезнь станет неизлечимой, что тогда⁈

– А где же наши «глашатаи правды»? – спросил Алексей. – В Сенате, в надзорных ведомствах сотни прокуроров да ревизоров. Неужто все они – прихвостни Сухорукова?

Ревизоры и глашатаи – важнейшая опора власти в те времена. В их обязанности входило надзирать за чинами и перечить даже самому государю, ежели тот неправ. Порой их слово весило больше, чем воля монарха.

– Конечно, нет! – учитель вскинул брови. – Только те, в ком совести ни на грош, примкнули к ним. Человек с искрой божьей в душе в такие игры не играет.

– Так отчего же они молчат? – Алексей нахмурился. Он чувствовал, что истина уже где-то рядом.

Наставник бессильно вздохнул: – Оттого, что после того памятного бунта, когда сотни чиновников вышли на площадь с протестом, государь отвернулся от ученых людей. Он стал карать «глашатаев» с лютой жестокостью. И когда остальные увидели, как ломают хребты самым стойким, они замолкли, точно рыбы. Кто же посмеет пойти против Сухорукова, зная, что за его спиной стоит… высочайшее доверие государя?

– Доверие государя… – медленно повторил Алексей и замолчал.

Эти слова подействовали на наставника как удар громом. Он замер, точно изваяние. Воздух в комнате словно застыл, и даже пламя лампы внезапно задрожало и притухло, погружая их в зловещие сумерки.

Алексей попал в самую точку: бороться с министром – это одно, а идти против воли самого царя – совсем другое.

В полумраке школы тусклый свет лампы ложился на лицо учителя. Он был человеком незаурядного ума и, конечно, мгновенно считал подтекст слов Алексея. Пережив первый шок, он порывался было опровергнуть эту крамольную мысль, но, как ни мучился, не мог подобрать достойных слов.

Старик сидел неподвижно, и тени на его лице сменяли друг друга: сначала растерянность, затем мучительная боль, колебание и, наконец, ледяная решимость. Прошло немало времени, прежде чем Алексей услышал его негромкий, размеренный голос: – Государь наш – монарх святой и мудрый. Он лишь временно ослеплен коварными временщиками, кои замутили чистую воду государственного правления. Стоит Его Величеству узреть истинное лицо старого лиса Сухорукова, как он немедью искоренит зло и вернет державу на праведный путь.

Алексей в это «ослепление» не верил ни на грош. Имея под рукой верных опричников из Тайного приказа, кои проникают всюду, государь, небось, точно знает, сколько рубах в сундуке у Сухорукова и сколько раз за ночь его сынок в кабаках буянит.

Юноша давно уже пытался разгадать натуру своего будущего «главного начальника». Еще когда нынешний царь, будучи лишь племянником покойного государя, взошел на престол, он не побоялся вступить в схватку с могущественным канцлером Лазаревым, который и возвел его на трон. В одиночку он противостоял всему Сенату в споре о «Великом чине» и за несколько лет прибрал к рукам абсолютную, безраздельную власть.

Спор о Великом чине: исторический конфликт, в котором император вопреки воле чиновников настоял на присвоении высокого титула своим покойным родителям, что позволило ему утвердить личную власть над госаппаратом.

Алексей был твердо убежден: называть такого правителя глупым или слабым – значит совершать роковую ошибку. Царь был мастером интриги и терпения. Он держал при себе Сухорукова лишь потому, что тот был удобен и полезен. И пока не найдется кто-то еще более покорный и сметливый, монарх будет терпеть этого «старого волка».

Но главное, что понял Алексей: этот государь был до мозга костей чертовски эгоистичен. Будь иначе, разве стал бы он десятилетиями не выходить к народу, запершись в покоях и тратя все силы и время на поиски призрачного эликсира бессмертия? Сам царь говаривал: «Я творю сие в посте и молитве, дабы вымолить благоденствие для подданных». Алексей же про себя усмехался: «Ты просто смекнул, что быть самодержцем – сладко, а вечным самодержцем – еще слаще. Вот и хочешь просидеть на троне тысячу лет, не давая места ни сыновьям, ни внукам».

Юноша уже подбирал слова, готовясь к самому дерзкому и опасному разговору в своей жизни – он хотел сорвать покровы с этой тайны и удержать наставника от поездки в столицу. Он был готов рискнуть, зная, что такой благородный муж, как учитель, никогда не выдаст их беседу.

– Наставник, неужто вы не задумывались… ведь когда-то… – начал он.

Но не успел Алексей договорить, как учитель резким жестом оборвал его и тихо, но властно прикрикнул: – У стен есть уши!

Алексей вздрогнул. Холодное слово «Тайный приказ» пронеслось в голове, и спина мгновенно стала влажной от пота. Он тут же прикусил язык.

Наставник некоторое время сидел, опустив голову, а когда поднял взор, лицо его было безмятежным и спокойным. Он заговорил медленно: – Твои думы могут быть правдой, а могут – кривдой. Но я не желаю их слушать. Государь для подданного – что отец для сына. Отца не выбирают, и сын всегда должен быть на стороне родителя. И если отец впал в заблуждение, долг сына – вовремя подать голос и предостеречь его, дабы тот вернулся на стезю истины. Сын не должен искать выгоды и тихой гавани, забывая о своем долге.

Он встал, и в его осанке читалась непоколебимая, почти пугающая решимость. Слова его врезались в самую душу Алексея: – И если отец поначалу не поймет помыслов сына и в гневе накажет его – я приму это со смирением. Если же для того, чтобы глаза отца открылись, потребуется моя жизнь… что ж, пусть я буду первым, кто ее отдаст.

Сказав это, он махнул рукой и вышел, не взяв с собой ни единой вещи. С высоко поднятой головой, чистый душой и помыслами, он широким шагом покинул школу. Алексей остался сидеть в полном одиночестве, пока первые лучи рассвета не озарили класс. Лишь тогда он медленно поднялся, прижал к груди стопку экзаменационных образцов и побрел в противоположную сторону.

Алексей прекрасно понимал: его жизненный путь и путь учителя расходятся в разные стороны. Но он также осознавал, что его собственная судьба теперь навсегда отмечена печатью этого человека. Связь, превзошедшая кровное родство, навеки соединила двух людей с полярными взглядами на мир – связь, которую не разорвать и через тысячу лет.

Спустя пять дней учитель с супругой и младшими сыновьями отправились в путь. Они отчаливали от пристани, чтобы по Великому каналу держать путь на север, в самое сердце империи – в Петербург.

Проводить учителя пришли все ученики, и Алексей был среди них. Облаченный в простой белый кафтан, с холодным и отрешенным лицом, он со стороны наблюдал за сценами прощания. Он не рыдал в голос, как младшие мальчишки, и не рассыпался в дежурных пожеланиях «доброго пути» и «мягкой посадки», как старшие. Он казался чужаком, хранящим гробовое молчание посреди общего шума.

Кое-кто из учеников бросал на него косые взгляды, шепчась: «Видать, воротит нос оттого, что наставник в опричники пошел. Боится, как бы тень на его репутацию не пала». Были и такие, кто втайне злорадствовал.

Когда всё семейство Морозовых уже поднялось на борт, и лодочники начали убирать сходни, готовясь поднять якорь, Алексей, всё это время стоявший неподвижно, вдруг оказался у самого края причала. Наконец он заговорил: – Наставник, прошу вас, погодите минуту.

Голос его не был громким, но в наступившей тишине его услышал каждый.

Учитель с нечитаемым выражением лица посмотрел на Алексея и тихо спросил: – Что еще?

Там, на пристани, под ясным дневным небом, Алексей медленно подобрал полы своего кафтана и решительно опустился на колени. Толпа замерла, не понимая, что он замышляет.

Алексей звучно произнес: – Я учился у вас два года. Мы были учителем и учеником на деле, но не по закону. Сегодня мы расстаемся, и Бог знает, свидимся ли вновь. Прошу вас, примите мои три поклона и даруйте мне право зваться вашим официальным преемником.

Никто не знал, какая мучительная борьба происходила в его душе, прежде чем он решился произнести эти слова.

Не дожидаясь ответа учителя, он трижды коснулся лбом досок причала, после чего так и остался стоять на коленях.

Наставник с изумлением смотрел на своего лучшего ученика. Он осознал, что так и не смог разгадать Алексея – нутро этого юноши было слишком сложным и многогранным. В конце концов, учитель оставил попытки понять, кем станет этот малый – верным слугой короны или хитрым временщиком. Он лишь тяжело вздохнул: – И зачем тебе это нужно, Алеша? Ведь теперь тебе вовек не отмыться…

Глава 85
Письмо

Алексей не поднимал головы, его голос звучал глухо и твердо: – Как вы сами изволили заметить, наставник, отца не выбирают. Так и учителя выбрать нельзя – он дается судьбой. А потому прошу вас: даруйте мне официальное имя ученика.

Учитель долго колебался, глядя на склоненную голову юноши, но наконец медленно кивнул: – Хорошо. Отныне я признаю тебя своим преемником перед Богом и людьми.

– Ученик приветствует своего истинного наставника! – Алексей еще раз коснулся лбом земли и только тогда выпрямился.

– Алеша, как ты сам сказал, сегодня мы расстаемся, и кто знает, когда свидимся, – лицо учителя вдруг смягчилось, в глазах промелькнула отеческая теплота. – Даю тебе второе имя: Косноязычный. Пусть оно напоминает тебе о скромности и осторожности. Верю, что ты распорядишься своей судьбой мудро, и наша связь когда-нибудь станет доброй легендой.

Имя «Косноязычный» в те времена было высшим проявлением скромности – оно означало человека, который не тратит слова впустую и не кичится красноречием.

– Благодарю вас, учитель.

Алексей, который за два года не слышал от наставника ни одного доброго слова, был поражен. Он и не подозревал, сколько гордости и надежд скрывалось за этим скупым на похвалу прощанием.

Когда судно уже начало медленно отходить от причала, Алексей вдруг выхватил из-за пазухи расшитый мешочек и ловким броском закинул его прямо на палубу. – Наставник! Чуть не забыл плату за ученье! – крикнул он.

Учитель поднял мешочек и ахнул: внутри лежал золотой слиток весом почти в полфунта. Он хотел было бросить его обратно, но расстояние уже было слишком велико. Учитель лишь сокрушенно улыбнулся и передал золото супруге. Та же про себя облегченно вздохнула: «Слава Богу, теперь будет на что обустроиться в столице». Учитель, хоть и происходил из знатного рода, всегда хранил гордую бедность и не брал ни копейки у зажиточного брата, что очень заботило его жену.

Ветер наполнил паруса, лодка пошла быстрее. Фигура наставника начала таять в тумане, но над рекой поплыла его песня – мощная, полная суровой грусти. Это были строки знаменитой оды «Бег времени».

Великая река течет на восток,Смывая героев былых времен.Победы и беды – всё прахом пошло,Лишь горы стоят, как стояли века,Да солнце багряным закатом горит…

Автором этих строк был великий ученый и поэт, который когда-то тоже был сослан в глушь за то, что перечил государю. Он ушел в небытие совсем недавно, пройдя тот же путь, что теперь лежал перед учителем. Учитель пел его стихи, и хоть лодка его шла в другую сторону, сердце его пылало той же праведной яростью.

Как только судно скрылось из виду, ученики потянулись к домам. Грусть расставания быстро сменилась радостным предвкушением: новый учитель должен был приехать только через десять дней, а значит, наступило время вольницы.

Алексей вместе со Степаном собрались было уходить, но дорогу им преградил Саня с тремя своими прихлебателями. Этих четверых наставник на три месяца отлучил от занятий, и за это время они не раз отведали отцовской нагайки дома. В их душах скопилась лютая ненависть к Алексею.

Теперь, когда суровый учитель был далеко, ничто не мешало им поквитаться.

Алексей был не в духе. И дело было не только в разлуке с учителем, а в тревоге за собственное будущее. Он понимал: его признание в качестве ученика опального чиновника было шагом отчаянным. Как бы он ни хитрил, сильные мира сего всё равно узнали бы об их связи. А значит, лучше было встретить бурю с открытым забралом, чем прятать голову в песок.

Но как бы там ни было, когда человек оказывается лицом к лицу с неведомым будущим, сердце его неизбежно сжимается от тревоги. И Алексей не был исключением.

Именно в этот миг четверо задир во главе с Саней преградили ему путь. Увидев их лица, не предвещавшие ничего доброго, Алексей вдруг мелко задрожал. Дмитрий и его свора решили, что тот трясется от страха, и залились довольным хохотом: – Что, струхнул? А ну, живо на колени перед господами! Моли о пощаде, не то всыплем тебе так, что родная мать не узнает, а после в реку кинем – раков кормить!

Чего они не знали, так это того, что Алексей дрожал от… предвкушения. Когда в душе накопилось столько тревоги и горечи, появление тех, на ком можно законно выместить злость, – это всё равно что ледяная вода в знойный полдень. От этого чувства хотелось стонать от восторга.

Четверка, снедаемая ненавистью, не стала тратить время на пустые разговоры. Они разом кинулись вперед, надеясь прижать Алексея к земле.

Но не успели они и пальцем до него дотронуться, как чья-то железная рука схватила Алексея за ворот и рывком оттащила назад. Саня и его друзья, летевшие на полной скорости, промахнулись мимо цели и по инерции кубарем покатились по пыльной мостовой.

– Ой-ой-ой! – завыли они от боли, а в голове у каждого пронеслась дурацкая мысль: «Только что ведь солнце светило, отчего же вдруг так потемнело?» Придя в себя и оглядевшись, они почувствовали, как сердце уходит в пятки. Их окружили полтора десятка дюжих молодцев в коротких портах – грузчиков с пристани. Даже самого скудного ума хватило, чтобы понять: дело дрянь.

Окружающие школяры тоже замерли в изумлении. Все знали, что портовые рабочие – народ суровый, живущий по своим законам, и в чужие дела они без нужды не лезут. С чего бы им вдруг заступаться за какого-то ученика?

А вот Алексей ничуть не удивился. Он еще издали приметил нарядную карету, украшенную синими и красными лентами – безвкусно, крикливо, зато дорого. Он знал хозяина этого выезда.

Спустя мгновение из кареты выпрыгнул рослый, плечистый детина. С сияющим лицом он направился прямо к Алексею. На нем был шелковый кафтан, расшитый золотыми монетами – наряд зажиточного купца, но при этом штанины были подвернуты, а на ногах красовались легкие тапки на плоской подошве. Двигался он на удивление быстро и ловко. Вид у него был нелепый – ни то барин, ни то разбойник, – но Алексей и бровью не повел, лишь вежливо улыбнулся.

Это был человек, чье имя в этих краях ставили в один ряд с самыми грозными атаманами – Василий Волк. Подойдя ближе, он зычно расхохотался: – Господин Морозов! Какая удивительная встреча!

Алексей усмехнулся: – И впрямь, удивительная.

Впрочем, «случайность» эта была явно подстроена. Василий, хоть и был предводителем местных удальцов, дорожил своей репутацией и знал, когда нужно гнуть спину перед властью. А он уже прознал из верных источников, что отец Алексея вот-вот займет кресло третьего по значимости чиновника в уезде.

Зная это, Василий мечтал поскорее замять старые обиды, но явиться с повинной прямо в дом к Морозовым не позволяла гордость. Узнав, что Алексей будет на пристани – на его, территории, – он поспешил сюда, надеясь на правах хозяина оказать услугу и тем самым помириться.

Видать, день был для Волка удачным: стоило ему приехать, как судьба подкинула шанс. Увидев, что какие-то сопляки лезут к Алексею, он чуть не заплясал от радости. Тут же подал тайный знак своим людям, и портовые грузчики мигом взяли «буянов» в кольцо.

– Это кто же тут такой слепой, что смеет дерзить господину Морозову? – грозно прикрикнул Волк, едва сдерживая довольную ухмылку.

Алексей мягко ответил: – Да так, старые школьные знакомые. Вышло небольшое недопонимание.

– Эх, господин хороший, – Волк многозначительно покачал головой, – не в обиду вам будет сказано. Вы и ваш батюшка – люди достойные, но есть у вас один изъян.

– О? И какой же? Прошу, просветите, – улыбнулся Алексей.

– Слишком уж вы скромны, – Волк назидательно поднял палец. – Людям вашего круга не пристало в одиночку разгуливать. Вам надобно свиту за собой водить, слуг верных. И дело не только в том, чтобы за табаком послать, – это положение ваше подчеркивает. А коли будете одни бегать, так всякая мелюзга, у которой глаза на затылке, так и будет под ногами путаться да кровь вам портить.

Алексей прекрасно понимал, что Василий Волк Власов сейчас тонко «просит прощения» за былые грехи, но давать ему спуску слишком быстро было нельзя. Юноша сделал вид, что не заметил подтекста, и спокойно ответил: – Ваши слова, господин Василий, исполнены мудрости. Однако не мне решать такие дела, надобно сперва с батюшкой посоветоваться.

– Разумеется, разумеется! – закивал Василий. Он и не догадывался, что в семье Морозовых сын порой соображает быстрее отца. Сменив тему, он кивнул на четверых парней, прижатых к земле: – Как прикажете с ними поступить? – Василий хищно осклабился. – Может, по руке у каждого одолжим, чтобы вам спокойнее спалось?

Алексей про себя охнул: «Ну и методы! Так я вмиг превращусь в злодея, и прощай репутация». Он покачал головой: – Всё же мы когда-то сидели за одной партой. Слишком суровая кара вызовет лишь пересуды… Накажем их по-простому, но доходчиво.

Василий расхохотался: – У вас доброе сердце, сударь! Ну, тогда просто бока им намнем.

– Нет, давайте сделаем что-нибудь полезное, – улыбнулся Алексей. – В школе сейчас каникулы, так пусть эти молодцы на пристани мешки потаскают. До середины месяца. А там и отпустите.

Василий Волк Власов даже глаза вытаращил. Про себя он подумал: «Ох и лютые эти книжники! В тихом омуте, как говорится…» Пристань – место ненамного лучше каторги. Грузчики спят меньше собак, встают раньше петухов, едят хуже свиней, а вкалывают как волы. А уж нрав у них – врагу не пожелаешь. Четверо изнеженных барчуков за неделю такой жизни не одну кожу с себя сбросят.

Увидев, как «старых знакомых» под конвоем надсмотрщиков уводят в сторону складов, Алексей сложил руки в приветствии: – Благодарю вас, Василий. Теперь мне пора – экзамены на носу, надобно за книги садиться.

Он не хотел, чтобы его видели в компании этого человека слишком долго: для будущего чиновника такие знакомства – палка о двустороннем конце.

– Эх, господин Морозов, редко вы нас жалуете, – запричитал Василий. – Может, окажете честь? Тут неподалеку «Красный терем» имеется, заведение знатное. Заглянем, развлечемся?

Алексей цокнул языком, изобразив на лице крайнее сожаление: – Заманчиво, ох как заманчиво! Но помилуйте – через месяц испытания в уезде. Сейчас мне не до девок, право слово.

Василий был тертым калачом и понял: Алексей просто не хочет давать повода для сплетен в такой ответственный момент. – Ну, дело святое! – хохотнул он. – Тогда договоримся так: как только сдадите экзамены, я закачу такой пир, какого наш уезд не видывал. И чур не отказываться!

Алексей кивнул с улыбкой: – Смиренно принимаю ваше приглашение.

В одном городе живем – ссориться ни к чему. Мир всегда выгоднее войны.

Василий просиял: – Буду ждать добрых вестей! Он подался вперед и прошептал почти на ухо: – За тот прошлогодний случай… вы уж не серчайте. Не со зла мы, бес попутал.

Алексей не успел и глазом моргнуть, как почувствовал, что в его рукаве что-то прибавилось. «Ну и ловкость рук!» – поразился он. Это было одновременно и подношение, и демонстрация силы – мол, я могу и кошелек подбросить, и нож под ребро, если надо. Но вслух он сказал совершенно спокойно: – Что было, то быльем поросло. Надеюсь, впредь подобных «ошибок» не случится?

– Никогда! Клянусь всеми святыми! – Василий замотал головой и широко улыбнулся: – Теперь-то мы почти родственники. А затем добавил совсем тихо: – Отныне лодки вашей торговой артели будут швартоваться на моих причалах даром. Ни копейки за стоянку и охрану.

А это был серьезный куш. Портовые сборы, плата за погрузку, «подарки» надзирателям – всё это съедало львиную долю прибыли. Алексей улыбнулся: – Давайте сойдемся на половине цены. Моим людям – выгода, а вашим ребятам – на кашу останется. Справедливо?

– По рукам! – воодушевился Василий. – Вы человек широкой души! С таким и дела вести в радость.

Они обменялись еще парой любезностей и «с большой неохотой» разошлись. Уходя, Алексей бросил взгляд в сторону погрузки: четверо его незадачливых обидчиков уже вовсю надрывались под тяжестью мешков, подгоняемые свистом надсмотрщицкого кнута.

Покинув пристань, Алексей увидел Степана, который ждал неподалеку. Заметив появление Василий Волка Власова, тот благоразумно отошел в сторону, дабы не мешать серьезному разговору.

Алексей заметил рядом со Степаном еще одного человека. Улыбнувшись другу, он сложил руки в приветствии перед незнакомцем: – Неужто старший брат еще не уехал? Уж не решил ли ты пригласить младшего отобедать?

Это был старший сын наставника. Из-за грядущих экзаменов отец не взял его с собой в столицу, приказав остаться дома: присматривать за хозяйством и грызть гранит науки. Воспитанный в строгих правилах благородного мужа, Андрей был скромен, серьезен и совершенно не понимал шуток. От слов Алексея его лицо слегка дернулось, но он, скрепя сердце, кивнул: – Что ж, пойдем… Только денег у меня при себе немного, на пир не рассчитывай.

Степан рядом так и прыснул со смеху: – Да брось ты, Андрей! Алексей просто шутит, время-то еще не обеденное.

Андрей, однако, серьезно покачал головой: – Степан, наставник даровал Алексею почетное имя. Теперь ты должен звать его Косноязычным. Обращаться к нему по детскому имени отныне – неуважение.

Степан осекся и обиженно пробурчал: – Ну и ладно, больше не буду за тебя заступаться.

Алексей с улыбкой извинился перед Андреем и спросил: – Так какими судьбами, брат? Хотел дать какой-то совет?

Андрей замахал руками: – Какой уж тут совет… Он вытащил из-за пазухи письмо, бережно разгладил его и обеими руками протянул Алексею: – Батюшка велел передать это тебе.

Алексей тут же вытер руки об одежду, почтительно поклонился в сторону севера (где теперь был наставник) и лишь после этого принял конверт, спрятав его за пазуху. – Мои руки в дорожной пыли, не смею открывать сейчас, – серьезно сказал он. – Приду домой, омоюсь и тогда прочту с должным почтением.

Андрей одобрительно кивнул: – Храни его бережно, брат. С этими словами он попрощался и ушел.

Как только он скрылся из виду, Степан тут же подскочил к Алексею: – Ну же, показывай, что там написано!

Алексей потер живот и хитро прищурился: – Ты только что лишил меня обеда, а я, между прочим, с утра маковой росинки во рту не имел. Так что долг платежом красен – веди в трактир.

Степану ничего не оставалось, как согласиться. Они зашли в тихую чайную неподалеку, сняли отдельную комнатку, и Алексей заказал себе булочек с яйцом и нежного творога.

Глядя на него, Степан тоже проголодался и заказал ароматный суп с говядиной. Пока в животах не перестало урчать, они не проронили ни слова.

Наконец, утолив голод, Алексей выложил на стол всё, что добыл за утро, чтобы Степан посмотрел. – Закладная из ломбарда, купчая на дом и письмо, – доложил Степан, перебирая бумаги. – О, и еще два золотых самородка, по золотнику каждый! – Он хмыкнул: – Видать, Волку пришлось изрядно раскошелиться.

Это было ожидаемо и мало трогало Алексея. Он выудил то самое помятое письмо, аккуратно вскрыл его, и перед глазами предстал летящий, уверенный почерк учителя:

' Алексею, ученику моему. Хоть мы и не совершили обряда в тот вечер, в сердце своем я звал тебя учеником. Если я ушел тогда в гневе – не серчай. То была лишь горечь в моей душе, а не злоба на тебя.