Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 42 страниц)

Серый кардинал империи: Путь в чины

Глава 1
Алексей Морозов

Ночной ветерок дышал едва и сумрак, мягко окутывал замерший уездный городишко.

Лунный свет дрожал на зеркальной глади речушки. Воды её лениво катились под горбатым мостиком, мимо теснящихся у берега домишек под ветхой дранкой. По стенам, испещренным трещинами и густо оплетенным диким хмелем, бежали блики, и лишь редкие окна, обращенные к воде, чернели в этой густой зелени.

Миновала полночь. Глухое время: лишь надрывный хор лягушек у затона да ленивый лай пса в тупике нарушали тишину. Но в одном узком окне на чердаке еще теплился слабый огонек, и оттуда же доносился неясный ропот голосов.

Внутри, под самыми стропилами, теснилась скудная обстановка: железная кровать, колченогий стол да пара табуретов. На столе чадила сальная свеча, чьего тусклого света едва хватало, чтобы разогнать тени по углам. Рядом стояла щербатая фаянсовая тарелка, на которой сиротливо лежало несколько сушеных корок черного хлеба и горсть крупной соли. У кровати приглядывая за дымящим самоваром, сидел мужчина лет сорока в сюртуке с оторванной пуговицей. Его волосы и борода были в полном беспорядке, а лицо испито горем. Он что-то негромко говорил юноше, лежащему в беспамятстве.

Голос его сохранивший еще интонации человека образованного, был надтреснут и хрипл: – Потерпи, Алеша, голубчик, еще немного. Сейчас отвар настоится, выпьешь и враз полегчает. Поправишься, право слово, поправишься.

Юноша на постели мысленно вздохнул: «Уж не в тридцатый ли раз он это заводит?» Однако, чувствуя искреннюю тревогу отца, он не посмел выказать досаду. Слегка повернув голову, он взглянул на это чужое, но ставшее вдруг близким лицо блестящее от пота и смятения. На душе стало тепло. Понимая, что снадобье поспеет не скоро, он медленно прикрыл глаза, вновь погружаясь в те невероятные мысли о том, что приключилось с ним в последние дни.

Ведь еще вчера он был молодым помощником столичного прокурора, чья карьера стремительно шла в гору. Но злой рок распорядился иначе: он очнулся в теле этого умирающего мальчишки. В тот краткий миг, когда дух юноши угасал, их сознания странным, непостижимым образом слились. Теперь он обладатель памяти и чувств недоросля, живущего в эпохе, которую он знал лишь по пыльным книгам.

Сон ли это чиновника Канцелярии, или бред умирающего барчука? Он запутался окончательно. Был ли он прежним собой или стал Алексеем Морозовым? Пожалуй, теперь это был совершенно новый человек.

История нелепая, но она была реальностью. Лишь позже пришла мысль: в той жизни он был сиротой, карьеристом без привязанностей. Какая разница, где выгрызать право на жизнь? К тому же, обменять свои тридцать лет на едва начатую юность сделка, пожалуй, выгодная.

«Выживает тот, кто умеет приспособиться», – сухо сказал он про себя. – «Значит, приспособимся».

Как только он принял новую участь, память прошлого хлынула приливом. Теперь он знал: его зовут Алексей, в семье просто Алёша, ему тринадцать лет, и он единственный сын Николая Морозова, бывшего столоначальника, а ныне разорившегося мелкопоместного дворянина.

Николай Морозов происходил из хорошей семьи, хоть и из обедневшей ветви. В молодости подавал надежды, окончил лицей с отличием. Был «кандидатом» и это звание давало право на чин при поступлении на службу, а таких государство ценило. Семья им гордилась.

Но фортуна капризна. С двадцати лет он пытался выслужиться, но в канцеляриях Петербурга связи значили больше таланта. Четыре раза его обходили при повышении. Потом один за другим ушли родители. Траур, долги, годы в судах за клочок земли. Когда он вернулся к делам, ему было уже за тридцать, время дерзких надежд безвозвратно миновало.

Что оставалось делать человеку, который умел только писать красивым почерком да цитировать латынь? Лучшие годы обратились в пыль, а жизнь превратилась в борьбу за кусок хлеба. Мяса в этом доме не видели даже по великим праздникам.

Прошлым летом матушку Алёши сразила чахотка. Чтобы оплатить врачей и заграничные микстуры, отец заложил последнее именное серебро и домишко. Ростовщики, видя отчаяние благородного, обобрали его до нитки. Морозов, оберегая дворянскую честь, не пошел просить к богатой родне. Сцепив зубы, он снял чердак на окраине и бросил последние гроши на лекарей.

Но болезнь не отступила. К осени супруга почила. Похоронив жену, Морозов обнаружил, что ему нечем платить даже за эту конуру. Отец и сын были вынуждены перебраться в пристройку к старой мельнице.

Разумеется, в речах утонченного Николая Павловича это называлось «уединением в сельском стиле». Тесно, сыро, зато подальше от любопытных глаз. Единственным доходом было мизерное пособие, которое ему выплачивали как бывшему чиновнику по болезни. Если жить впроголодь, можно было протянуть, но Алёша рос, и аппетит его рос вместе с ним. Чтобы не умереть с голоду, отец менял остатки книг на черствую муку, а сын ловил рыбу в запруде да собирал грибы.

Беда не приходит одна. Неделю назад Алёша, промышляя в лесу, наткнулся на гадюку. Когда его принесли охотники, парень был синий, дыхание едва слышно.

Что было дальше, Алёша не помнил. Очнулся он уже в этом мезонине. Хоть по углам и висела паутина, а воздух был тяжел, это было райским местом по сравнению с ледяной мельницей.

Разглядывая пятна плесени на потолке, Алёша услышал голос отца: – Готово, голубчик. Пей.

Отец бережно приподнял его. Глядя на человека, которого ему теперь предстояло называть родителем, юноша видел лишь крайнюю степень истощения: впалые щеки, желтизну кожи и свежие мозоли на руках. Старый сюртук был в пятнах дегтя, похоже старик подрабатывал на конюшнях скрывая лицо.

– Не знаю, как и благодарить дочку местного аптекаря, – прошептал отец, и глаза его заблестели. – Если бы не её милосердие, мы бы с тобой, Алешенька, уже на погосте свиделись…

Слезы капнули прямо на одеяло. Юноша почувствовал, как у самого защипало в носу. Он хотел сказать что-то ободряющее, но в горле стоял ком.

– Что ты? Болит? – испугался отец и поспешно поднес ложку к его губам. – Совсем я из ума выжил. Пей, тут липовый цвет и капля меда. Аптекарь сказал, силы вернет.

Закончив, отец уложил сына, вздохнув так, будто гору с плеч сбросил. Он устало опустился на табурет и низко склонился над столом.

Алёша заметил, как отец потянулся к тарелке с хлебными корками. Он взял пару сухариков, но, помедлив, вернул один назад.

Он долго держал этот крошечный кусочек в пальцах, затем прикрыв глаза положил в рот. Жевал он медленно, сосредоточенно, будто это был лучший заграничный трюфель.

Спустя время Николай Павлович открыл глаза и едва заметно покачивая головой нараспев произнес: – «Хлеб наш насущный, с солью крупной, серой. Словно калач из лучшей пекарни Филиппова…»

Алёша опешил. Он и представить не мог, что сухая корка может приносить столько наслаждения.

Заметив взгляд сына, отец слабо улыбнулся: – Эх, Алеша, ты просто не понимаешь. Этот сухарик то он с дымком, вкусный. Если его долго томить во рту, он раскрывается. А уж если бы к нему хоть каплю доброй наливки, то и сам губернатор бы позавидовал.

«Неужто губернатор сухарей не видал?» – подумал Алёша. Отец же, приняв это за немой укор, добавил: – Я бы и тебе дал, да лекарь запретил твердое. Вот окрепнешь тогда и заживем.

Алёша слабо кивнул. Отец доел остатки, запил их пустой водой и с абсолютно довольным лицом произнес: – Ну вот, и пообедали. Пора и к боковой.

Юноша недоверчиво уставился на него. Отец же наставительно изрек: – Старцы говорили: «Умеренность – лучшая приправа». Первый кусок для вкуса, второй для сытости. А дальше уже грех чревоугодия.

Подмигнув сыну, он задул свечу и, устроившись прямо на столе, подложив под голову локоть, мгновенно заснул.

В комнате была лишь одна кровать.

Глава 2
Мегера

Алексей не мог сомкнуть глаз. Пользуясь скудным предрассветным светом, он наблюдал за отцом, который так и заснул, прикорнув на краю стола, и на душе у него было неспокойно.

И не в хлебе насущном была причина этой тревоги, хоть нужда и глядела изо всех углов, он чувствовал, что такой отец скорее сам иссохнет, чем даст сыну умереть с голоду. И не о плохой судьбе сокрушался он: Алексей твердо верил, что стоит ему лишь встать на ноги и он сам станет хозяином своей доли. Где бы он ни оказался, он выгрызет себе место под солнцем.

Причина его бессонницы была иной и скажи он о ней кому его подняли бы на смех: он был потрясен тем, что у него, наконец, есть отец, которому он небезразличен. То ли души их так слились, то ли это была жажда копившаяся на самом дне его собственного сердца, но к этому человеку по всем меркам, полному неудачнику он не чувствовал ни капли отторжения. Разве что само слово «батюшка» пока еще непривычно горчило на языке.

Прошлая жизнь, прожитая в одиночестве, научила его, что трудом можно добыть статус и успех, деньги и продажных баб, но невозможно купить родительскую любовь. Эту самую бескорыстную, чистую и драгоценную вещь в мире он по несчастью никогда не знал.

И вот теперь небо даровало ему шанс. Для сироты не ведавшего домашнего тепла, это был самый дорогой подарок. Алексей решил открыть сердце и принять этого человека, каким бы он ни был.

Ночь прошла в путаных мыслях. Рассвет наступил незаметно, щебет мелких птах, искавших пропитание у окна разбудил Николая Павловича. Он протер глаза и взглянул на кровать и увидел, что сын смотрит на него и слабо улыбается.

Слезы брызнули из глаз отца. Он вскочил, бросился к постели, но споткнулся о табурет и едва не повалился на край кровати. Не обращая внимания на неловкость, он схватил руку сына и прерывисто зашептал: – Господь милостивый. Пресвятая Богородица услышала! Вырвали-таки тебя у смерти.

Алексей собрав последние силы сжал его ладонь и хрипло выдавил: – Не плачьте.

Хоть он и принял отца в душе, назвать его так вслух было неловко.

Николай Павлович захлебнувшись от счастья не заметил этой заминки. Он то плакал, то смеялся, обнимая сына. Алёше еще не оправившемуся от хвори было неловко и даже больно от этих порывов, но он терпел давая отцу излить всё, что накопилось.

Спустя время Николай Павлович будто устыдившись своей слабости, утер слезы и проговорил: – Всё по моей вине, Алёша. Раньше я только о чинах да об экзаменах грезил, из ума не выходил. В итоге и именье профукал и матушку твою в могилу свел.

При упоминании покойной жены он снова всхлипнул: – Она ведь, умирая наказывала мне: «Воспитай сына человеком». А я чуть и тебя не потерял. Видно зря я книги умные читал. Перед родителями неблагодарен, перед женой виноват, перед сыном преступен. И зачем я только топчу землю.

Алексей прошлой жизни закаленный столичными интригами, видел людей насквозь. Он понял: отец сейчас на краю пропасти, он сомневается в самом смысле своей жизни. Если сейчас не разрушить это отчаяние и не дать ему новую опору, он окончательно пойдет ко дну.

Хотелось сказать что-то вроде: «На всякий товар есть купец» или «Пока человек жив, ничего не потеряно», но для тринадцатилетнего подростка такие речи звучали бы слишком странно. Он лишь молча сжимал руку отца, стараясь передать ему свою уверенность.

Наконец Николай Павлович успокоился. Он горько усмехнулся: – Никогда в жизни так не плакалось.

Он ласково коснулся плеча сына, и взгляд его стал серьезным: – Десятки лет над книгами и только теперь понял: нет на свете существа бесполезнее, чем нищий дворянин. С сегодняшнего дня я найду какое-нибудь дело, чтобы прокормить тебя.

Алексей благодарно улыбнулся и подумав произнес: – Не невольте себя, батюшка. Вот я поправлюсь и сам что-нибудь придумаю. Мы не пропадем. Он натянуто улыбнулся: – Глядишь, вы еще и в чинах восстановитесь.

Николай Павлович замер, глядя на сына так будто видел его впервые. Он потрепал его по голове и весело рассмеялся: – Видно, правда говорят: беда уму учит. Повзрослел ты, Алешка, ох как повзрослел.

Алексей слегка отстранился от его руки, облизнул сухие губы и добавил: – Бросать дело всей жизни на полпути не жаль ли?

Отец был поражен. Еще бы прежний Алёша был тихим, неразговорчивым малым, а тут такие глубокие мысли. Впрочем, Николай Павлович, как человек образованный, тут же списал это на «духовное прозрение после болезни». Он возбужденно зашагал по комнате: – Видно, предки наши на небесах заступились! Открылся у тебя разум, не иначе как Божий промысел.

Алексей не стал спорить. Его вполне устраивало, что не нужно ничего объяснять.

Николай Павлович вдруг остановился и, глядя на сына с торжественностью человека, принявшего судьбоносное решение произнес: – Решено, Алёша. Больше я к книгам не прикоснусь. Служить не пойду.

Алексей округлил глаза: «Выходит, зря я распинался». Хотел было возразить, но отец властно махнул рукой: – Отдыхай и набирайся сил. Обо всём остальном я позабочусь.

Алексей смутно догадывался, что задумал старик и ему стало не по себе: – Батюшка.

Договорить он не успел в дверь неистово забарабанили.

Не дожидаясь ответа дверь распахнулась и на пороге возникла баба дородная, в помятой цветастой юбке, с лицом, не предвещавшим ничего доброго. Она уперла руки в бока, выставила палец, толстый как сарделька, и заголосила: – Ах вы, дармоеды! Ишь, расходились тут с утра пораньше, спасу нет! Топаете так, как черти в аду! Куда торопитесь, на тот свет что ли?

Алексей не очень понимал её деревенский говор, да и не стремился ведь брань понятна на любом языке. Он бы с удовольствием выставил эту мегеру вон, но тело его не слушалось. Оставалось лишь смотреть и ждать, как отец справится с этим стихийным бедствием.

Но Николай Павлович явно не привык к кухонным баталиям. Он покраснел как рак и смог выдавить лишь: – Неужто человеку нельзя в своей комнате пройтись?

– В какой-такой своей⁈ – взвизгнула баба, брызжа слюной. – Это что ль хоромы твои? Забыл, что ли, чей это чердак⁈

Дальнейший поток ругани Алексей разобрать не смог ведь слова слились в один сплошной визг. Николай Павлович слушал и лицо его становилось всё мрачнее. Он пытался вставить слово, но у этой женщины дыхание было, как у кузнечного меха, она не умолкала ни на секунду.

В конце концов он просто замолчал, понурив голову.

Мегера ругалась добрых четверть часа, пока её не окликнул снизу муж. Уходя, она смачно плюнула на пол: – Покуда не вымететесь, жизни вам тут не дам!

Глядя вслед её колышущейся туше, Николай Павлович долго молчал. Вдруг у него в животе громко заурчало. Он горько усмехнулся: – Дикость, совершенная дикость.

Заметив взгляд сына, он натянуто улыбнулся: – Проголодался, Алешенька?

Алексей покачал головой: – Отчего она так лютует? Будто специально повод ищет.

– Повод? – отец невесело хмыкнул. – Этот чердак у неё под склад был отведен, а теперь мы тут. Не по нутру ей это.

– Так мы в её доме живем?

Алексей не верил своим ушам. В его представлении отец был из тех гордецов, что скорее сгниют в шалаше, чем пойдут на поклон к чужим людям.

– Нет, – Николай Павлович печально покачал головой. – Это родовое подворье Морозовых. Старейшина нашего рода милостиво дозволил нам здесь приютиться. А эта особа такая же приживалка, как и мы, из дальней родни. Просто приехала раньше и теперь куражится над «новенькими».

Лицо отца стало совсем темным. Он не хотел больше обсуждать это при сыне и постарался приободриться: – Бог с ней. Как говорится, и волка в овчарне собаки задирают.

Он достал из-за двери мешочек с крупой, бережно отсыпал горсть в котелок и развел огонь. Долго сидел перед печью, что-то шепча под нос.

Алексей расслышал лишь обрывок: ' и сильные мира сего в пыли лежат'. Он понял, как горько отцу на душе. Хотел утешить, но не нашел слов и лишь тихо произнес: – Всё наладится, батюшка.

Отец молча кивнул. Когда каша поспела, он поднес полную миску сыну: – Сам управишься?

Алексей попробовал пошевелить кистью и кивнул: – Да, руки вроде слушаются.

Николай Павлович поставил миску на край постели: – Ешь помалу, да спи. Лекарь сказывал – сон первое дело.

Алексей кивнул. Он видел, как отец отошел в угол и сел спиной к нему. По вздрагивающим плечам он понял: отец ест свою скудную порцию.

Глава 3
Глафира

Николай Павлович, наскоро перекусив, первым делом прибрал утварь, а затем выудил из под кровати старый медный таз. – Коли нужда прижмет не стесняйся, сюда сходи, – напутствовал он сына. – А я пойду, по округе поброжу и разузнаю что да как.

С этими словами он поспешно закрыл дверь и почти бегом спустился по лестнице, будто спасался от погони.

С его уходом в мезонине воцарилась тишина, сквозь которую постепенно начал пробиваться гул уездного городка.

Приподнявшись к приоткрытому окну, Алексей увидел пронзительно синее небо и белоснежные чистые облака. Привыкший к запаху бензина и вечному шуму мегаполиса, он на мгновение замер завороженный этой чистотой, а затем стал прислушиваться. До него долетал плеск весел на реке, ленивая перебранка мужиков на торгу и звонкий заливистый смех детворы.

Сон не шел. Алексей попытался сесть, чтобы получше разглядеть улицу, но тело налитое свинцом не слушалось. Он рухнул обратно на тюфяк, покрывшись испариной от резкой боли.

Упрямства ему было не занимать. Он пробовал снова и снова, пока не выбился из сил окончательно. Теперь он лежал тяжело дыша, а пот катился по лицу градом.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге снова возникла та самая дородная мегера, а за её спиной маячил тощий мужичонка, тащивший тяжеленный кованый сундук.

Заметив, что Николая Павловича нет, баба по хозяйски ввалилась в комнату и плюхнулась на лавку, даже не взглянув на больного. – Ставь в угол, – ткнула она пальцем в сторону окна. – А это тряпье сдвинь.

Мужик, увидев бледного Алексея, замялся: – Слышь, мать. Мальцу худо совсем. Может, не станем шуметь?

– Перебьется! – огрызнулась баба, окинув Алексея презрительным взглядом. – В доме и так повернуться негде, куда мне добро свое прикажешь девать? На голову себе надень!

– Так в подпол бы – робко вставил мужик.

– Какой еще подпол! – взвилась мегера. – Там сырость такая, что всё плесенью пойдет. Ты мне новое платье купишь, коли это сгниет? Да на твои гроши только саван заказать можно! Тьфу за копейку удавишься, никчемный ты человек. И за что мне доля такая восемнадцать лет с тобой маяться? Другая бы давно с исправником укатила, а я всё честь берегу!

Алексей слушал эту перепалку и про себя усмехнулся: «Да уж, если кто с тобой и укатит, так только слепой от безысходности».

Мужик, окончательно раздавленный бранью, пристроил сундук в углу. – Я за остальным пойду, – буркнул он и поспешил скрыться.

Баба смачно плюнула ему вслед и уже приготовилась обрушить свой гнев на Алексея. Но тот вдруг зашелся в надсадном, лающем кашле. Лицо его то бледнело, то наливалось багровым цветом.

– Ты чего это? – подозрительно спросила баба, невольно отодвигаясь. – Хворь какая?

Алексей, с трудом переводя дыхание, прохрипел: – Чахотка.

И снова закашлялся, да так натурально, что баба в миг побледнела. – Чего⁈ Ча… чахотка⁈ – взвизгнула она, подскочив как ошпаренная.

Не помня себя от ужаса, она бросилась к выходу. В дверях она сшибла мужика, который как раз поднимался с очередным тюком. Раздался грохот, треск ломающегося дерева и оба они сплетясь в один кричащий клубок, покатились вниз по крутой лестнице.

Снизу донесся глухой удар и истошный вопль: – Убивец! Хоть бы подхватил бабу то!

– Да как же тебя подхватить – донеслось в ответ виноватое сопение.

Через минуту мужик, весь в пыли и ссадинах снова заглянул в комнату. Не глядя на Алексея он схватил сундук и потащил его прочь с такой скоростью, будто за ним гнались черти.

– Вообще-то – прохрипел Алексей ему вдогонку – я хотел сказать чахоткой и не пахнет, просто пыль у вас тут.

Но мужика и след простыл.

«С такими дураками и воевать не скучно», – подумал Алексей и довольный собой забылся чутким сном.

Разбудил его не шум, а странное ощущение чьего то присутствия. Он открыл глаза и раздраженно бросил не глядя: – Опять вы? Сказал же – чахотка у меня!

Но вместо грубой брани он услышал серебристый рассыпчатый смех. Алексей присмотрелся. У двери прикрывая рот ладошкой, стояла девчушка лет тринадцати-четырнадцати. Светлоглазая в аккуратном нежно-голубом сарафане. В руках она держала берестяной туесок.

Алексей, повидавший на своем веку немало моделей в дорогих платьях, сразу понял: такие вот миловидные особы бывают куда опаснее любого чиновника.

Девчонка заметив его пристальный взгляд, нахмурилась и уже открыла было рот, чтобы осадить наглеца, но Алексей вовремя принял самый смиренный и болезненный вид. Заготовленная колкость застряла у неё в горле и она лишь фыркнула, проходя к столу. – На – бросила она, выставляя туесок.

– У меня имя есть – не удержался от подколки Алексей.

– Ишь ты! – девчонка смерила его взглядом, но заметив, что парень то собой весьма недурен, сменила гнев на милость. – Ты стало быть сын господина Морозова?

– Так точно. А вы чьих будете?

– А я – она лукаво прищурилась – а я тебе не скажу.

– Ну и ладно – улыбнулся Алексей. – Не больно-то и хотелось.

Девчонка надула губки: – Ну ты хоть бы второй раз спросил для приличия. Сразу бы и узнал.

– Хорошо. Как величать то вас, сударыня?

– Так бы и сразу. Глафирой меня зовут, из семьи лекаря Иванова.

«Глафира, имя подходящее», – подумал Алексей и серьезно спросил: – Так вы от барышни Екатерины, дочки аптекаря?

– От неё самой! – гордо вскинула подбородок девчонка. – Я при ней в самых приближенных состою, всё доверие мне.

– Простите покорно – Алексей попытался приподняться, но охнул и бессильно откинулся назад. – Видите в каком я состоянии. Не сочтите за неучтивость, что не встаю перед гостьей.

Глафира так и застыла с открытым ртом. – Да ты прямо на глазах меняешься! То дерзишь, то как барин изъясняешься.

– Батюшка сказывал – торжественно произнес Алексей, – что если бы не милость вашей барышни, я бы сейчас уже с ангелами беседовал. За такое спасение я перед вами в вечном долгу и к любому человеку от Екатерины свет-Ивановны буду относиться с величайшим почтением.

Эти речи окончательно растопили сердце Глафиры. Она решила, что этот Алексей молодой человек в высшей степени благородный и воспитанный.

Она ловко открыла туесок и достала глиняный горшочек. Как только она сняла крышку, по комнате разлился такой одуряющий аромат наваристых щей с томленым мясом, что у Алексея в животе не просто заурчало, а там начался настоящий бунт.