Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 42 страниц)

Глава 99
Мачеха

Промелькнуло время, и наступило восьмое число. Глава дома Морозовых вместе с сыном, подготовив добрые подарки, поутру отправились в экипаже к родовому гнезду Алексея, что на западной стороне Преображенской слободы.

Николай не бывал здесь с самого начала перестройки. В его памяти еще жили картины прежнего упадка: забор, поросший бурьяном, облупившаяся штукатурка, из-под которой сиротливо выглядывал желтый саман. Старые ворота тогда казались такими ветхими, что страшно было лишний раз качнуть створку – того и гляди рухнут.

Однако, когда он помог отцу выйти из экипажа, от прежней разрухи не осталось и следа. Вместо саманных стен высилась добротная ограда из красного кирпича под аккуратной черепицей, а на месте гнилых досок красовались тяжелые дубовые ворота, покрытые густым черным лаком. Каменные наличники и ступени крыльца были на четверть выше и шире, чем у соседей.

Прохожие лишь завистливо косились: по закону только домам потомственных дворян и заслуженных ученых мужей дозволялось так высоко поднимать порог.

У входа их встретил малый в новеньком синем кафтане. Увидев гостей, он расплылся в улыбке и поклонился: – Нижайший поклон вашему благородию! Дозвольте узнать ваши имена и чины, дабы я мог доложить хозяевам по всей форме… – Договорить он не успел, получив легкий подзатыльник от Алексея, вышедшего из ворот. – Ваня, я же просил тебя не разыгрывать из себя столичного мажордома!

– Виноват, барин, – Ваня потер затылок и повинился. – Но старый барин сказывали, что раз уж мы теперь дом ученый, так и прислуге надобно выражаться деликатно.

Алексей со вздохом потер висок и отвесил поклон главе рода: – Простите, батюшка, слуги еще не привыкли к новому порядку.

Морозов добродушно рассмеялся: – Пустое, Алексей. Малый-то забавный, пускай старается.

Алексей лишь покачал головой: – Ему еще учиться и учиться. Прошу в дом!

Войдя во двор, гости увидели просторный пятистенный флигель из добротного кирпича под темной крышей. Стены были выбелены до сияющей чистоты. Ряд высоких окон с изящными переплетами на каменных подоконниках впускал в комнаты море весеннего солнца.

Двор, размером саженей в пять, был выложен плиткой и выметен до соринки. Кроме могучего старого тополя в углу да каменного стола со скамьями под ним, ничего не загромождало пространство. Двор казался необычайно светлым и просторным.

Морозов, привыкший к тесной и затейливой застройке центральных кварталов, при виде такого простора почувствовал, как на душе стало легко. – Славно! – трижды повторил он. – Ох, как славно!

Вышедший навстречу Николай Павлович буквально светился от гордости. Он смиренно поклонился брату: – Благодарю за доброе слово.

Морозов хотел было добавить похвалу, но Николай Павлович уже тянул его за рукав: – Передний двор – это всё Алешка мудрил. Пойдемте-ка за дом, я вам покажу, во что я свою душу вложил!

Пройдя через резную калитку, они оказались во втором дворике. Там, вдоль восточной стены, была устроена небольшая горка из дикого камня, поросшая цветами и кустарником – маленький уголок дикой природы среди городских стен. Дальше зеленела небольшая березовая рощица, в которой шелестел весенний ветерок. Дорожка, выложенная речной галькой, петляла между кустами сирени и жасмина, а по углам красовались кадки с олеандрами и гортензиями. Стиль этого сада разительно отличался от строгого парадного двора.

– Все эти деревья мы только в прошлом месяце пересадили, – с гордостью сообщил Николай Павлович. – Скажи, брат, ведь и не заметно, что они не здесь выросли?

Морозов искренне удивился: – Как же они так дружно принялись? – Он оглядел сочную зелень, среди которой не было ни одного увядшего листочка. – Видно, само место благодатное, добрая здесь аура.

Миновав березки, они вышли к небольшой пристройке, перед которой под сенью старой липы был устроен крохотный прудик с чистой водой, где мелькали золотые рыбки.

В густой тени дерева уже был накрыт стол. Четыре тяжелых кресла, две фарфоровые вазы с ароматным чаем и несколько блюд с закусками: тут были и крохотные расстегаи, и ватрушки, и медовые пряники, и ягодная пастила. У стола дежурила дородная горничная.

Николай Павлович пригласил брата на почетное место. Когда все расселись, горничная принялась разливать чай. Глядя на эти чудесные перемены, Морозов произнес с чувством: – Я ведь своими глазами видел, как вы, родные мои, шаг за шагом шли к этому дню… Нелегко вам пришлось, ох нелегко.

Услышав это, Николай Павлович невольно вспомнил те времена, когда они ютились в лачуге и не имели лишней копейки даже на лекаря. Глаза его увлажнились. – Да, – проговорил он охрипшим голосом, – перемены великие… Жаль только, родители наши до этого светлого дня не дожили.

Кинюша, видя, что дядя готов прослезиться, поспешил сменить тему: – В такой радостный день стоило бы созвать всех друзей и знакомых, чтобы отпраздновать как следует!

Алексей улыбнулся и кивнул: – Я и сам так думал, но батюшка рассудил иначе.

Николай Павлович утер глаза и неловко улыбнулся: – Алешка наш на двух испытаниях первым стал. В следующем месяце – главный экзамен, вот после него и закатим пир на всю губернию. А если сейчас шуметь, то подумают, что мы хвастаемся. К чему это?

Морозов одобрительно кивнул: – Верно мыслишь. Семья наша – люди ученые, скромность нам к лицу.

Они еще немного поговорили о делах, наслаждаясь чаем. В какой-то момент Морозов отставил чашку и внимательно посмотрел на Николая Павловича, а затем на Алексея. – Раз уж мы в тесном кругу, – начал он, переглянувшись с Кинюшей, – хочу спросить ваше мнение по одному важному делу.

Отец и сын внимательно слушали. Морозов усмехнулся и подтолкнул Кинюшу: – Давай, сын, скажи им.

Кинюша хитро прищурился и посмотрел на Алексея: – Алеша, скажи честно: ты не против, если у тебя появится мачеха?

Алексей как раз отхлебнул чаю и, услышав такое, поперхнулся – едва не забрызгал весь стол. Он поспешно утерся салфеткой, виновато улыбнулся Морозову, а затем в упор посмотрел на Кинюшу: – Это что еще за новости?

Морозов взял слово, добродушно посмеиваясь: – Дело житейское, Алеша! Решили мы твоему отцу партию подыскать, дом-то вон какой отгрохали – хозяйка нужна. Ты как на это смотришь?

Алексей про себя подумал: «Плохо я на это смотрю». Жили вдвоем, горя не знали, и тут – чужой человек в доме. Он покосился на отца: Николай Павлович сидел ни жив ни мертв, глядя на сына с какой-то жалкой надеждой. – Так вы, значит, втроем сговорились? – догадался Алексей.

Троица заговорщиков лишь хитро переглянулась.

Алексей вздохнул. Он понимал: отец мужчина еще в самом соку, дом – полная чаша, чины и почет впереди. Рано или поздно это должно было случиться. – Ну, из каких краев невеста? Чьих будет?

– Скажу тебе прямо, – подхватил Кинюша, – заприметил твой батюшка дочку купеческого сына из Соборного ряда, Худобатова. Семья почтенная, девица скромная. Ждем только твоего слова, чтобы сватов засылать.

– И сколько ей лет? – прищурился Алексей.

– Да уж в возрасте девка, – вполголоса пробормотал Николай Павлович.

– «В возрасте» – это сколько?

– К осени восемнадцать минет, – Николай Павлович опустил глаза. По меркам того времени, если девица в восемнадцать не замужем – это почти старая дева, так что отец формально был прав.

Но Алексея эта логика не утешила. Почти ровесница! В голове загудело, и он, впервые за долгое время потеряв самообладание, отрезал: – Ты себе жену ищешь, а мне – мачеху-сверстницу! – Он сердито отвернулся, не желая продолжать разговор.

Николай Павлович густо покраснел и замолчал. Морозову пришлось взять на себя роль миротворца: – Алеша, ты же человек рассудительный. Пойми, отцу твоему всего тридцать шесть. Не вековать же ему бобылем? К тому же, ты вот-вот в Петербург уедешь, в министерство или послом в заграницы, а его одного в пустом доме бросишь? Сердце болеть не будет?

Алексей помолчал, чувствуя, как гнев сменяется горьким пониманием. – Я всё понимаю, батюшка. Одному ему нельзя. Но нашли бы кого-нибудь… посоответственнее, что ли? Тридцать шесть и восемнадцать – это же два конца одной палки.

– А кто «соответственнее»? – осторожно спросил Николай Павлович.

– Вдову бы взял благородную, – буркнул Алексей. – Я бы и пасынка принял, слова бы не сказал.

– Помилуй, Алексей! – всполошился отец. – Мы же семья почтенная, ученая. Как можно вдову в дом вести? Мещане засмеют, репутацию твою подмочим.

Алексей закатил глаза. «Вдовцу можно, вдове нельзя – ну и порядки в отечестве», – подумал он, но вслух лишь проворчал: – Ну так ищите «перезрелую» девицу из обедневших дворян.

– Зачем же обижать человека? – вставил Кинюша. – У твоего отца всё есть: и чин, и дом. С чего ему брать ту, которую никто не взял?

– Значит, подавай вам непременно юную и невинную? – Алексей скрестил руки на груди, лицо его стало каменным.

– Тебе ведь ее матерью звать не обязательно, – заискивающе улыбнулся Николай Павлович. – Будешь звать просто по имени-отчеству. Она девица добрая, обиды тебе не чинит.

– Лишь бы тебе было ладно, – Алексей раздраженно махнул рукой. – Делайте что хотите, я умываю руки.

Он посидел еще немного для приличия, а затем, сославшись на срочную встречу с приятелем-художником, покинул застолье.

Николай Павлович печально посмотрел ему вслед: – Не ожидал я, что он так вспылит. Всегда такой спокойный был…

– Со временем притерпится, – утешил его Морозов.

– Не думаю, – покачал головой Кинюша. – Если уж Алеша что-то вбил себе в голову, его не переубедишь.

– Что же делать? – затревожился Николай Павлович. – Я ведь, грешным делом, задаток за приданое уже передал…

Кинюша почесал в затылке, и его тут же осенила идея: – А вот что! Надо и ему невесту присмотреть. Клин клином вышибают!

Николай Павлович, будучи человеком своей эпохи, видел в этом браке единственный верный путь. Но Алексей, хоть и вжился в роль русского интеллигента XIX века, в глубине души всё еще оставался человеком свободным и не собирался мириться с тем, что в его доме появится почти сверстница в роли «хозяйки».

Ваня, новый слуга Алексея, семенил следом, так и лучась услужливостью: – Барин, дозвольте я мигом пролетку кликну! – и, не дожидаясь ответа, припустил к перекрестку.

Алексей проводил его взглядом, и на душе у него чуть посветлело. Он невольно усмехнулся: «Надо же, и у меня теперь свой денщик завелся».

В те дни город наполнился беженцами. Многие, потеряв всё, шли в кабалу к горожанам за кусок хлеба. Николай Павлович через старых знакомых в управе присмотрел смышленого малого Алексею в помощники, да еще взял дородную девку – на кухне хлопотать да в доме прибирать. Хотя дела семьи и пошли в гору, заводить собственного кучера пока не решались: овес нынче дорог, да и конюшня – трата немалая. Проще и дешевле было нанять извозчика, когда приспичит.

Ваня обернулся быстро – не прошло и десяти минут, как к воротам подкатил легкий экипаж.

Доехав до Преображенского переулка, Алексей велел слуге расплатиться и подождать снаружи, а сам направился к дому своего приятеля – вольного художника и острослова, известного в узких кругах под псевдонимом Лоза.

У калитки Алексей замер: к столбу была привязана рослая кавалерийская лошадь под офицерским седлом. Пока он раздумывал, не помешает ли, кто-то хлопнул его по плечу. Обернувшись, он увидел самого Лозу, который так и лучился лукавством.

Друг его в последнее время пребывал в философских раздумьях. Он всё гадал: почему такой талант, как он, до сих пор прозябает в мелких чинах? В конце концов он решил, что всё дело в имени. Старое имя казалось ему слишком «легковесным», и он решил сменить его на Максим. «Максим – значит великий, предел возможного», – объяснял он Алексею.

– У тебя гости? – вполголоса спросил Алексей. Максим Вениаминович заглянул в калитку и недовольно буркнул: – Неужто еще не убрался?

– Незваный гость? – Скорее, чудак с претензиями, – шепнул Максим Вениаминович. – Какой-то мелкий чиновник из особых поручений, возомнил, что я пойду к нему в секретари. Не в нахлебники, заметь, а в помощники по «важным государственным делам».

Алексей насторожился: – Не тот ли это ревизор из Петербурга?

Максим кивнул: – Некий Суховеев. С самого утра сидит, засел как клещ. Я уже и так, и эдак намекал – мол, дела у меня, гулять ухожу… А он сидит! – Максим сердито засучил рукава. – Ну, сейчас я ему устрою «радушный прием».

Алексей не успел его придержать и был вынужден последовать за ним во двор.

Там, под сенью старой яблони, на каменной скамье сидел человек. На вид ему было лет сорок: лицо волевое, взгляд цепкий, соколиный. Было в его осанке нечто такое, что выдавало привычку командовать, – человек явно не робкого десятка.

Но на Максима это не произвело впечатления. Он подошел вплотную, заложил руки за спину и принялся сверлить гостя яростным взглядом.

Человек, не меняясь в лице, произнес спокойным, глубоким голосом: – Максим Вениаминович, прошу вас, примите моё предложение. Его говор был странным: в нем мешались столичный прононс, южный южнорусский акцент и резкие нотки, характерные для офицеров, долго служивших на окраинах. Видно было, что этот человек легко впитывает чужие привычки.

Тут Максима «понесло». Он начал что-то быстро и гневно выговаривать гостю на местном, сугубо провинциальном диалекте, пересыпая речь такими словечками, что даже Алексей понимал его через слово.

Бедный «ревизор», окончательно запутавшись в этом лингвистическом лабиринте, беспомощно посмотрел на Алексея. – Позвольте узнать, что ваш друг изволит говорить?

Алексей деликатно кашлянул: – Если вкратце, то он сказал: «Хоть сто раз повторите – проку не будет».

– И это всё? – Суховеев недоверчиво приподнял бровь. – Он распинался добрых пять минут! – Остальное было… для выразительности. Местное наречие весьма богато на эмоциональные связки, не имеющие прямого смысла, – со сдержанной улыбкой пояснил Алексей.

Лицо Суховеева на миг потемнело, но он быстро взял себя в руки. – Скажите, Максим Вениаминович, что должно случиться, чтобы вы согласились послужить Отечеству вместе со мной?

Максим пробурчал что-то совсем нечленораздельное под нос. Алексей переспросил, и тот повторил тише: – Вот когда из порученцев в губернаторы выйдет, тогда и поговорим.

Суховеев горько усмехнулся: – Если вы придете ко мне сейчас, когда я мал и небогат, – это будет соратничество. А если я достигну вершин и позову вас тогда – это будет лишь милость к прихлебателю.

Максим снова выдал тираду на диалекте. Алексей перевел: – Сокол выбирает достойное дерево для гнезда.

Суховеев медленно поднялся. Он был невысок, но в этот момент казался выше всех присутствующих – сказывалась выправка, закаленная в пограничных стычках. Он кивнул Максиму: – Я еще вернусь. Затем он внимательно, изучающе посмотрел на Алексея и, не говоря ни слова, стремительно вышел со двора.

Когда стук копыт затих в переулке, Алексей не выдержал: – И кто поверит, что ты, признанный мастер слова, вдруг «забыл» русский литературный язык?

Максим невесело усмехнулся: – Это была самооборона. У этого человека голос такой… убедительный. Я в какой-то момент поймал себя на мысли, что уже готов собирать чемоданы и ехать с ним хоть на край света. Пришлось прикинуться деревенщиной, чтобы не поддаться чарам.

Алексей кивнул, задумчиво глядя на пустую скамью. – Мелкий чиновник пытается заполучить в секретари самого известного острослова губернии… Это либо неслыханная дерзость, либо великая прозорливость. Как ты думаешь?

Максим пригласил друга сесть. – Первый раз вижу такого субъекта. У меня чувство, Алексей, что если он в кого вцепится, то уже не отпустит.

– А почему он выбрал именно тебя? – спросил Алексей.

– Ну, – Максим самодовольно хмыкнул, – слава о моих талантах бежит впереди меня. К тому же он наверняка знает, кто мои учителя.

Алексей сразу всё понял. Учителя Максима были известными людьми, чье слово имело вес в Петербурге. Видимо, Суховеев, прибыв в губернию и наткнувшись на холодный прием местных властей, решил зайти с фланга – через людей талантливых, независимых и имеющих связи.

Однако Максим не спешил давать ответ. За его маской провинциального остряка скрывалась позиция многих влиятельных людей губернии: пока ситуация в столице и в штабе нового командования не прояснится, связывать себя обязательствами – значит идти на неоправданный риск.

Разговор плавно перетек на сводки с фронта. Пользуясь неразберихой при смене командования, вражеские отряды и пиратские флотилии устроили настоящий террор на побережье. Особенно тяжело приходилось Николаеву и Нижнедару – из-за обилия шпионов и задержек с подкреплением города буквально задыхались в осаде.

Алексей пришел к другу, чтобы отвлечься от домашних неурядиц, но при упоминании о страданиях соотечественников его лицо потемнело. – «Поэт в России – больше, чем поэт», говорят… Но сейчас я чувствую, что мы, люди пера, совершенно бесполезны, – с горечью произнес он.

Максим хмыкнул: – Ну, Алеша, ты зря так. В нашей истории военачальники-литераторы не редкость. Вспомни хоть Дениса Давыдова или Грибоедова – разве их муза мешала им служить Отечеству?

– Знаю я всё это! Но «далекое эхо» не лечит раны! – Алексей в сердцах хлопнул ладонью по столу. – Враг бесчинствует в нескольких верстах отсюда, а мы сидим и рассуждаем. Это бессилие сжигает меня изнутри.

Максим улыбнулся: – В такие моменты всегда тянет лично броситься в атаку с саблей наголо. Но поверь, найти верную стратегию для спасения востока – это не меньший подвиг. Он поднялся, зашел в дом и вынес увесистую папку с рукописью. – Я тут набросал план по усмирению неприятеля. Хочу подать его новому губернатору. Взгляни своим свежим глазом, покритикуй.

Алексей углубился в чтение. Стратегия Максима была радикальной: он предлагал «вырвать проблему с корнем». Основной удар должен был нанести флот – уничтожить базы снабжения врага на островах и отрезать пути к отступлению. Максим настаивал на том, что «оборона побережья начинается в открытом море, и один боевой корабль стоит десяти сухопутных полков».

В конце рукописи Максим даже приложил воодушевленное стихотворение:

«Один оплот среди морской пучины,Сколько надежд в огне его сгорело?Но новый вождь ведет свои дружины,И гордый флот берется вновь за дело.В пылу боев весна проходит мглою,И в шуме волн погоня не стихает.Победа ждет! С надеждой и мольбоюНас край родной на подвиг вдохновляет!»

Алексей усмехнулся про себя: «А Максим-то мастер льстить, когда хочет. Одной строфой умудрился воспеть и Истомина, и Корнилова, и всех адмиралов разом». Но после месяцев изучения ситуации Алексей понимал: надежда Максима на то, что враг будет разбит уже к следующему лету, – утопия.

При всей гениальности замысла, Максиму не хватало понимания бюрократических интриг. – Твой план хорош, – мягко начал Алексей, – но чтобы его исполнить, нужно увеличить флот и сосредоточить всю власть в одних руках. А это значит – забрать деньги у местных олигархов и лишить влияния портовых магнатов, которые кормятся с контрабанды. Кто же тебя поддержит?

– Я предлагаю это ради блага России! – упрямо буркнул Максим. – Губернатор обязан меня поддержать!

– Не поддержит, – отрезал Алексей. – Судьба адмирала Лукова еще слишком свежа в памяти. Губернатор не захочет повторить его путь.

При упоминании имени Лукова Максим заметно сник. Адмирал Луков был начальником обороны этих мест несколько лет назад. Он действовал решительно: железной рукой навел порядок в портах, разогнал спекулянтов и, собрав все силы в кулак, нанес сокрушительный удар по вражеским гнездам. Он побеждал, он был героем… но его активность задела интересы столичных дельцов, имевших долю в приграничной торговле. В итоге героя обвинили в превышении полномочий, и он едва избежал каторги.

Глава 100
Судьба Лукова

Адмирал Луков – человек, чья слава гремела от запада до востока, – закончил свой путь трагически.

Многие шептались, что он пал жертвой столичных интриг и не угодил военному министру. Но Алексей видел ситуацию иначе. Он понимал, что Луков расшиб лоб о два слова, ставшие проклятием империи: «Закрытие портов».

Эта политика была уникальной чертой российской действительности того времени. В то время как другие державы стремились к экспансии и свободной торговле, Империя вдруг решила запереть свои морские ворота. Причины Алексей исследовать не хотел, но факты были налицо: череда указов, начавшаяся еще в прошлом веке, шаг за шагом превращала побережье в «железный занавес».

Сначала запретили частным лицам выходить в море без особого дозволения, затем наложили вето на торговлю с иностранными державами в «неуказанных портах», и, наконец, объявили любую заграничную коммерцию вне государственных монополий едва ли не государственной изменой.

Говорили, что самодержцы видели в море три угрозы: вольнодумство, контрабанду и заразу.

Правда, во времена «либеральных веяний» в начале века гайки чуть отпустили. Но наследники, лишенные той уверенности, предпочитали держаться за «старинные устои» – так им спалось спокойнее. В итоге портовый контроль усилился до предела.

Однако жизнь не стояла на месте. За десятилетия запретов цены на заграничные товары взлетели до небес, и контрабанда расцвела пышным цветом. Береговая стража была куплена морскими дельцами с потрохами; если офицеры сами не конвоировали суда с нелегальным грузом, это уже считалось верхом служебного рвения. Это были «золотые годы» для южных торговых родов, именно тогда сформировались те теневые капиталы, что теперь правили краем.

Где же был Государь? Государь был занят. Ему было не до контрабандистов – он занимался парадами, укреплением «вертикали» и борьбой с внутренними смутами.

Раз император не вмешивался, всё решали министры. Видя, что частную торговлю не искоренить, они решили возглавить процесс: ослабили гайки, признали часть оборотов легальными, чтобы хоть как-то пополнять казну и собственные карманы. Порты ожили, иностранные купцы потянулись к берегам, и политика изоляции начала фактически разваливаться.

Но нынешний Государь оказался самым «упрямым» из всех. Он придавал огромное значение легитимности и букве закона. Чтобы доказать верность заветам предков, он пошел на крайние меры: вновь ужесточил правила, закрыл почти все порты, кроме Кронштадта и пары южных гаваней, приказал уничтожать подозрительные суда и полностью запретил частный торг.

Но мир изменился. Он не был императором-завоевателем прошлого, способным казнить тысячи вольнодумцев. А Россия уже не была разоренной страной – восток империи сказочно разбогател за годы относительного спокойствия.

Богатство юга требовало предметов роскоши из-за океана. Кланы черноморских торговцев нуждались в прибыли, чтобы содержать свои поместья. Иностранные компании не собирались терять огромный российский рынок. Поэтому политика «закрытых дверей» была обречена на яростное сопротивление.

Именно в этот момент на море поднялась мутная волна. Остатки разбитых флотилий, беглые матросы, авантюристы всех мастей, оставшись без честного заработка в своих странах, потянулись к российским берегам. К ним, как к грязному снежному кому, прилипли местные жители, доведенные до отчаяния запретами, и разорившиеся купцы. Возникла мощная сила – тысячи людей на сотнях судов, которых называли «пиратами», хотя на семь-восемь десятых это были свои же, российские подданные, лишенные возможности торговать легально.

Эти люди мстили обществу грабежами и убийствами, но в то же время сохраняли тесные связи с «уважаемыми» торговыми домами. Те давали наводки, сбывали награбленное и снабжали «пиратов» порохом. Возник симбиоз: вы не даете нам торговать – мы будем грабить; вы закроете порты – мы высадимся в тихой бухте под покровом ночи.

Слабость береговой обороны, продажность чиновников и интриги в столице превратили эту ситуацию в кровоточащую рану.

Когда Алексей, сопоставив сведения из Тайной канцелярии, понял, что истинная причина смуты – в самом запрете на торговлю, правда открылась ему во всей полноте. Теперь ни одно событие на побережье не могло сбить его с толку.

Поэтому он с такой уверенностью сказал Максиму, что адмирал Луков погубил себя сам. Его жесткая политика – «сжигать лодки, карать пособников, ловить заговорщиков» – была лишь попыткой сильнее затянуть петлю на шее края. Он боролся с симптомами, не понимая сути болезни.

История Лукова была наглядным уроком: как только он своими действиями серьезно ущемил интересы местных магнатов, те немедленно подкупили столичных вельмож. На адмирала посыпались доносы. Сначала его полномочия ограничили, назвав их «избыточными», затем обвинили в «самоуправстве и казнях без суда», и в итоге блестящий офицер был раздавлен государственной машиной.

После его смерти чиновники и вовсе перестали заикаться о наведении порядка. Береговая оборона окончательно пришла в упадок, а «пираты» обнаглели настолько, что стали диктовать свои условия всему югу.

Если судить по этой истории, Николай I потерпел сокрушительное поражение – он был не в силах больше удерживать морские ворота запертыми.

План Максима по «усилению флота и береговой обороны» неизбежно задел бы натянутые нервы южных магнатов и столичных воротил. Какой губернатор рискнул бы вызвать огонь на себя? Кто из министров осмелился бы доложить об этом Государю?

Когда Алексей, шаг за шагом, разложил свои выводы перед Максимом, тот сидел в оцепенении добрых полчаса. Затем, не говоря ни слова, он схватил свою «Стратегию спасения востока» и разорвал ее в клочья. А после – небывалое дело для гордого Лозы – едва не рухнул перед Алексеем на колени, прохрипев: – Научи меня, Алеша. Покажи мне правду.

Алексей поспешно поднял его, но увидел, что на глазах неисправимого остряка блестят слезы. Горечь за судьбу отечества захлестнула обоих, и они долго сидели в тишине, подавленные осознанием масштаба катастрофы.

Слышен плач над волною морскою,

Восток в огне, и не видно конца.

Кто с железной и честной рукою

Сменит в штабе седого лжеца?

На вершинах седого Кавказа

Ветер рвет опаленные флаги.

Где же воля – единым указом

Дать простор для народной отваги?

С того дня их дружба стала нерушимой. Алексей брал у Максима уроки высокого штиля, философии и военной истории; Максим же жадно впитывал знания Алексея о политических интригах, искусстве компромисса и даже о таких вещах, как экономика и точные науки. Иногда они спорили сутками напролет. В итоге Алексей велел Ване привезти вещи и обустроить ему комнату в доме Максима – благо места хватало, а хозяин был только рад компании и не требовал платы за постой.

Алексей не возвращался домой вовсе не из жажды знаний. Он просто не мог заставить себя принять происходящее. Он понимал отца, знал, что тому одиноко, что иметь молодую хозяйку в доме – дело почетное… но принять это как факт своей жизни он не желал. «Что ж, – решил он, – будем жить врозь. Меньше видишь – крепче спишь».

В тихом доме Максима он нашел покой. Сидел под яблоней с книгой, спорил о высоком, кормил огромного черного пса Максима по кличке Пират и чувствовал, как тревоги отступают. «Здесь куда лучше, – думал Алексей. – Пусть Максим хоть на трехлетней женится – это его дело, меня не касается».

Так прошло несколько дней, пока на пороге не появился Николай.

Увидев его вороватую физиономию, Алексей крикнул: – Ваня, запирай ворота! Ваня, уже вышколенный барином, мгновенно задвинул засов.

Кинюша, оставшись по ту сторону, озадаченно спросил: – Это зачем еще? – Чтобы спустить собаку! – отрезал Алексей и действительно отцепил Пирата. Пес, прикормленный Алексеем лучшей колбасой, с яростным лаем бросился на гостя.

Кинюша взвизгнул, заметался по двору (он успел проскочить в калитку раньше засова) и в мгновение ока взлетел на старую липу, чудом увернувшись от клыков. Пират, разочарованный потерей добычи, встал на задние лапы, царапая кору и оглашая окрестности грозным рыком.

Кинюша молил о пощаде, но Алексей был неумолим. Наконец Николай выкрикнул: – У меня радостная весть для тебя! – Не желаю слышать, – холодно бросил Алексей, хотя знак псу подал – тот замолчал.

– Твой отец решил и тебе невесту подыскать! Сваха уже в доме сидит, ждет, когда тебя приведут на смотрины! – выпалил Николай с дерева. – Передай отцу, пусть на обеих сразу женится, – процедил Алексей. – Иди отсюда, предатель!

Николай осторожно сполз с дерева, косясь на собаку. – Да я сам только сегодня узнал, когда задаток уже был отдан! – оправдывался он.

Алексей остановился и обернулся. Гнев его немного поутих. – Ладно. Возвращайся и скажи батюшке: я на него зла не держу. Это его выбор, и я его уважаю.

– Тогда почему ты не идешь домой? – удивился Николай. – Считай, что мы разъехались. Будем жить разными домами, – Алексей пожал плечами. – Всё равно рано или поздно пришлось бы это сделать. Так лучше сейчас – честнее и спокойнее.

Алексей всё же беспокоился, что отец примет всё слишком близко к сердцу, и решил вернуться домой вместе с Кинюшей.

Едва он переступил порог, как к нему подскочила сваха. Расфуфыренная, в яркой шали, она так и расплылась в приторной улыбке: – Ах, батюшки мои! Посмотрите-ка на Алексея Николаевича! Такого статного красавца во всей губернии не сыскать, хоть десять уездов обойди!

– Вон! – Алексей даже не взглянул в её сторону. Голос его был холоднее льда. – Ваня!

Ваня, уже знающий крутой нрав молодого барина, подскочил мигом и, засучив рукава, вежливо, но твердо выставил старую сплетницу за дверь.

Кинюша поспешил следом за ними, и в комнате остались только Николай Павлович и Алексей.

Глядя на отца, который места себе не находил от неловкости, Алексей сохранял полное спокойствие. Он плавно поправил полы сюртука и медленно опустился на колени. – Батюшка, виноват я перед вами. Прошу, не серчайте, не губите свое здоровье из-за моей вспыльчивости.

Николай Павлович бросился к сыну, пытаясь его поднять, но Алексей словно прирос к полу – не сдвинуть. Он перехватил руки отца и тихо произнес: – Непутевый сын говорит горькие слова… Если я буду стоять перед вами, мне будет еще тяжелее на душе.

У Николая Павловича глаза покраснели от подступивших слез: – Алеша, голубчик, ну что ты такое творишь? Ты же меня стыдом выжигаешь! Всё, что у нас есть, всё, что я человеком себя снова почувствовал – это же твоя заслуга!

Алексей едва заметно покачал головой: – Одно с другим не путайте. Я не из тех, кто помыкает родителями, кичась своими успехами. Но в этом деле я и впрямь поступил несправедливо.

– Да в чем же несправедливость? Это я должен был первым с тобой посоветоваться! – лицо Николая Павловича пошло красными пятнами. – В управе наговорили, сосватали… Я и сам понимал, что разница в летах велика, всё не знал, как тебе признаться. А там люди ушлые, за моей спиной задаток передали, и я оказался меж двух огней. Пришлось к старшему брату идти, Кинюшуа звать, чтобы вместе с тобой потолковать. – Николай Павлович поспешно добавил: – Ты только на дядю не сердись, он ведь только о нас с тобой заботился.