Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 42 страниц)

Глава 17
Богиня аптеки

Втроем они поспешили за лекарем и вскоре остановились перед дверями аптеки. Едва Алексей увидел над входом вывеску «Милосердие», как тотчас понял, отчего давешний лекарь при виде него так оторопел.

На сей раз приказчики не стали гнать их в шею. Напротив, они мигом вынесли старую дверь, бережно уложили на неё Николая Павловича и внесли в покои, созывая лучших костоправов.

Глядя, как батюшку уносят на перевязку, Алексей наконец-то выдохнул. Силы разом оставили его; едва он опустился на стул, как по всему телу – и на лице, и на спине – запульсировала такая острая боль, что он невольно скривился и зашипел сквозь зубы.

Стёпа-верзила и Николай тут же подскочили к нему: – Алёша, что с тобой? – Алексей поднял голову и, превозмогая боль, выдавил улыбку: – Сами-то вы как? Целы?

Друзья закивали. Стёпа, потирая локоть, пробасил: – Кожу на руке содрал малость, а так – ни в одном глазу.

– Вот и славно, – кивнул Алексей. – А мне, видать, досталось.

Кинюша кликнул лекаря. Тот бесцеремонно откинул полы рваного сюртука Алексея, обнажив спину, покрытую лиловыми кровоподтеками. Стоило лекарю коснуться одного из них, как Алексей побледнел и закусил губу. Лекарь лишь усмехнулся: – Пустяки, сударь! Раны сугубо телесные, кости целы. Купите в лавке мазь согревающую, растирайте трижды в день – через неделю и следа не останется.

Друзья облегченно вздохнули. Усевшись по обе стороны от Алексея, они схватили со стола чей-то недопитый чай и по очереди осушили кружку, не разбирая, чья она. Николай вытер рот рукавом и выдохнул: – Чёрт возьми, братцы, ну и задали мы им жару! Настоящее сражение!

Алексей повернулся к нему и, помолчав, негромко, но твердо произнес: – Спасибо тебе.

Николай на мгновение смешался, поскреб затылок и, стараясь придать себе важный вид, пробормотал: – Полно тебе… Свои люди, к чему эти церемонии?

Но через секунду он не выдержал и залился таким громоподобным смехом, что пыль посыпалась с потолочных балок, а больные в зале стали оглядываться. Четвертый барин, которого в уезде почитали за последнего бездельника, был на седьмом небе от счастья: впервые в жизни кто-то поблагодарил его от чистого сердца.

Алексею и Стёпе стало так неловко, что они готовы были сквозь землю провалиться, делая вид, будто не знают этого шумного господина.

Пока Николай заходился в хохоте, портьера, ведущая во внутренние покои, резко откинулась, и оттуда выскочила рассерженная горничная. Подбоченясь и капризно надув губки, она выпалила: – Что это за шум? Нешто не знаете, что здесь больница, а не кабак? Екатерина Ивановна из-за вашего гогота в счетах сбилась!

Смех Николая оборвался на полуслове. Алексей и Стёпа, глядя на её грозный вид, едва сдерживали смешки. «Ну и мегера!» – подумал каждый из них.

Николай уставился на девицу. Та была в самом соку – молодая, кровь с молоком. Увидев, что на неё смотрят во все глаза, она вспыхнула: – Чего вылупились?

Однако её взгляд быстро скользнул мимо Кинюши и замер на Алексее. Сердце бедной девушки пустилось вскач. «Пресвятая Богородица! – простонала она про себя. – В первый раз он видит меня, и в каком виде! Раскричалась как базарная торговка… Неужто теперь подумает, что я злая да невоспитанная?»

Это была Глаша – та самая горничная, которую Алексей уже однажды встречал. Она приехала в аптеку вместе со своей хозяйкой, дочерью аптекаря. Обычно Екатерина Ивановна проверяла дела раз в месяц, но после того, как в «Милосердии» затеяли перемены, она заглядывала чаще. Вот и сейчас она только присела за конторку, обмакнула перо в чернильницу и сосредоточилась на цифрах, как снаружи раздался этот «дьявольский» хохот. Перо дрогнуло, и жирная клякса расплылась прямо посреди чистого листа.

Глаша, как верная тень своей госпожи, не могла спустить обидчику такую дерзость. Вскипев, она выскочила из комнаты, полная решимости проучить возмутителя спокойствия.

Но увидев… Его… она вмиг растеряла всю спесь. «Ох, какой позор!» – Глаша закрыла лицо руками и, красная как маков цвет, бросилась обратно за портьеру.

Глядя на это странное бегство, Алексей и Николай обменялись недоуменными взглядами. – Это что за явление было? Уж не больная ли? – полюбопытствовал Кинюша.

– Это Глаша, горничная барышни Морозовой… то есть, тьфу, барышни Екатерины, – улыбнулся Алексей. – Верно, съела что-нибудь не то, обычно она куда смирнее.

– Что⁈ – Николай округлил глаза так, что они стали похожи на чайные блюдца. – Ты хочешь сказать, это служанка той самой Екатерины Ивановны? Хозяйки этой аптеки?

– Кажется, так. А что тебя так смутило?

– Что меня смутило⁈ – Николай заговорил возбужденным шепотом. – Да ты хоть знаешь, Алёша, кто в нашем уезде самый богатый человек?

– Не имею чести знать, – честно признался Алексей.

– Это семья аптекаря Ивана Дементьевича! – Кинюша выпалил это так, будто открывал государственную тайну. – У них в губернии десяток лавок, заводы, земель немеряно, а капиталы – в миллионах исчисляются! В нашем уезде им равных нет.

Он придвинулся ближе: – А знаешь ли ты, кого во всей нашей округе почитают за первую красавицу?

– И этого не знаю, – Алексей покорно подыгрывал другу.

– Да саму Екатерину Ивановну! – Николай аж слюной брызнул. – Это не я выдумал, это сам знаменитый поэт и сердцеед, старик Вертопрахов, сказал! Он в прошлом году мельком увидел её в ложе театра и во всеуслышание объявил: «Богиня!» А Вертопрахов – наш кумир, первый ценитель женской прелести во всем отечестве. Раз он сказал – первая, значит, так оно и есть.

Даже самый серьезный мужчина не устоит перед таким разговором. Алексей не выдержал: – И что же, ты сам-то её видел?

– Видел… – выдохнул Николай. – То есть, половину лица. Заметив разочарование друга, он замахал руками: – Да ты не понимаешь! Увидеть хотя бы пол-лица Екатерины Ивановны – это уже великая удача! Она ведь девица строгих правил, из дома почти не выходит. Если б не тот случай в соборе на Пасху, я бы и глаз её не увидел.

– И что, неужто так хороша? – подал голос даже молчаливый Стёпа.

– Скажу вам по секрету, – Николай мечтательно зажмурился. – После того как я увидел её профиль, я две недели куска в горло взять не мог. На других женщин смотреть тошно было – казались они мне какими-то заурядными, деревенскими…

Алексей покачал головой: – Ну и ну. Две недели не есть из-за мимолетного взгляда? От такой жены, пожалуй, и с голоду помереть недолго.

– Это ты так говоришь, – прошептал Кинюша. – А за её рукой женихи в очередь выстраиваются от нашего уезда до самой Москвы. Знаешь почему?

– Неужто только из-за красоты?

– Красота – само собой, – Николай придвинулся к самому уху Алексея. – Но главное в другом: у Ивана Дементьевича сыновей нет. Екатерина Ивановна – единственная наследница всего этого баснословного состояния.

Глава 18
Дары Глаши

В этот миг портьера снова качнулась, и Глаша, разрумянившаяся и уже не такая грозная, вновь предстала перед честной компанией.

Николай так и замер, вытянув шею. Едва завидев её, он мигом захлопнул рот, выпрямился и принял вид самого благопристойного и благородного господина, какого только можно вообразить.

Но труды его были напрасны. Глаша, ступая легкой походкой и не глядя по сторонам – сама кротость и смирение, – прошла мимо него прямо к Алексею Морозову. – Так это вы, молодой господин Морозов, – промолвила она.

Алексей поднялся, учтиво поклонившись: – Доброго здравия, Глафира. Вот уж поистине редкая встреча.

– Да, редкая, – кивнула она и мягко спросила: – Как же вы здесь оказались?– Батюшка мой, Николай Павлович, пострадал, – ответил Алексей. – Пришлось вот просить помощи у ваших лекарей.

– Пострадал?.. – Глаша всплеснула руками, и рот её невольно приоткрылся от испуга: – Да как же это снова-то вышло?

– Ничего страшного, оступился малость, – вполголоса успокоил её Алёша.

– Ох, а лицо-то ваше… Да и одежда в клочья! Что же это делается?

Тут только она разглядела Алексея в изорванном сюртуке, с багровым следом на скуле и запекшейся кровью в углу рта – ясно как день, что дело не обошлось без драки. Глаша вмиг позабыла о своем чинном виде, сделала два шага к нему и взволнованно запричитала: – Да вы же ранены! Сильно болит? Живы ли хоть?

Она потянулась было рукой к его лицу, но тут же спохватилась, поняв, как это выглядит со стороны. Отступив на шаг, она густо покраснела и совсем смешалась.

Алексею стало неловко от её смущения, он бодро повел плечами: – Да я в полном здравии, спасибо за заботу, Глафира.

– А ну как внутри что зашибли? – она прикусила губу и, обернувшись к стойке, прикрикнула: – Ваня, живо зови лекаря Матвеича, пускай еще раз господина Морозова осмотрит!

Подручный, выглянув из-за конторки, промямлил:– Да смотрели уже, всё у него в порядке…

– Плохо смотрели, значит! Перепроверить надобно! – Глаша грозно свела брови. – Кому сказано, зови Матвеича!

Она была любимицей самой Екатерины Ивановны, так что никто из слуг не смел ей перечить. Ваня нехотя поплелся в боковой покой и вывел оттуда лекаря.

– Матвеич, – когда тот закончил осмотр, Глаша извинилась перед Алексеем и увела старика в комнату для прислуги. Едва они вошли, она спросила шепотом: – Скажи по совести… не помрет он?

Лекарь покачал головой: – Нету у него болезни, милая. Нешто мне её из пальца высосать?

– Матвеич… – услышав смешинку в его голосе, Глаша надулась и вцепилась в его рукав. – Ты уж проверь хорошенько. Он ведь давеча от змеиного яда едва не преставился.

– А-а… – лекарь наконец всё понял и, усаживаясь, усмехнулся: – Вижу, малый этот и впрямь не из крепких, не оклемался еще после прошлого раза. Ладно уж, выпишу я ему снадобий восстанавливающих.

Глаша тут же просияла. Она принялась порхать вокруг него: то чаю поднесет, то перо почистит, пока не выманила у старика длинный список лекарств.

Николай, наблюдая за их шушуканьем, шепнул Алексею на ухо: – Слушай, брат, эта девка на тебя зуб, что ли, имеет?

– С чего ты взял? – удивился Алексей.

– А чего они прячутся, рецепт пишут? – Николай подозрительно прищурился. – Я тебе так скажу: точно вписали в счет и жемчужную пыль, и панты, и корень жизни, чтоб обобрать нас до нитки.

– Быть не может… – Алексей помрачнел. Он и не подозревал, что лекари могут так беззастенчиво наживаться. Денег у него не было, и мысль о дорогом лечении приводила его в ужас. Но заметив, как Глаша подмигнула ему, Алексей вовремя прикусил язык и не стал отказываться, решив: «Будь что будет. Столько добра мне их дом сделал, пускай теперь хоть оберут – всё едино».

Ведь барышня Екатерина не раз помогала им, денег не брала, да еще и подарки присылала.

– Вот, по этому списку всё собрать! – Глаша хлопнула бумагой по прилавку. Ваня взял листок, пощелкал счетами и ахнул: – Так тут на два рубля с полтиной серебром вытягивает!

– Собирай, не раздумывай! – Глаша зыркнула на него и добавила шепотом: – Это старый знакомый барышни, она велела денег с него не брать.

Трофим только головой покачал – мол, хозяйское добро на ветер пускаете. Но перечить не стал, раз барышня в курсе, ему-то что? Лишь бы в книгах сошлось.

Вскоре вышел лекарь и объявил: – Всё готово, вывих вправили. Везите домой, месяц покою – и будет как новенький.

Алексей поклонился: – Благодарствую, сударь. Сколько за труды причитается?

Лекарь отмахнулся: – В кассе сочтут, чай не первый раз у нас.

Алексей, зная, что в карманах ни гроша, с мольбой посмотрел на Николая. Тот лишь хохотнул: – Я расплачусь! – и направился к конторке.

Алексей со Стёпой-верзилой тем временем осторожно вынесли Николая Павловича и уложили на телегу у входа. Прошло немало времени, а Николай всё не выходил. Алексей попросил Стёпу отвести телегу в тень, а сам вернулся узнать, в чем дело.

На пороге он столкнулся с Четвертым барином, который вышел, нагруженный свертками. Алексей сконфуженно пробормотал: – Друг, то, что ты за лечение заплатил – уже великая милость, но зачем же столько добра накупил? Это же разорение!

– Погоди, на улице скажу, – Николай хитро подмигнул и ускорил шаг.

Отойдя под сень старого вяза, Николай сунул Алексею в руки листок и заржал: – Прав я был! И корень жизни тут, и панты – штук восемь снадобий, и каждое – золотое!

– Так это же безумно дорого! – ужаснулся Алексей.

– Почитай два рубля серебром! – Николай причмокнул. – На такие деньги можно неделю в лучшем трактире города пировать.

– Надо вернуть… – упавшим голосом сказал Алексей. – У меня и за год столько не наберется, чтоб тебе отдать.

– Э-э! – Николай рассмеялся. – Да я же не договорил: девица та всё даром отдала! Сказала – для твоего и батюшкиного укрепления сил. – Он хлопнул Алексея по плечу и добавил с лукавством: – Все-таки правы люди: книжников девки любят. Тебе и шестнадцати нет, а погляди-ка – какая особа на тебя глаз положила!

Глава 19
Долги

Когда Николая Павловича везли обратно, Алексей всю дорогу был мрачнее тучи.

На свете нет ничего тяжелее долга чести. Его нельзя взвесить на весах, но он ложится на сердце пудовым камнем, давит и не дает дышать. Но глядя на батюшку, который беспомощно лежал на телеге, разве мог Алексей найти в себе силы отказаться от помощи? Долго помолчав, он лишь горько усмехнулся: – Видно, правда говорят: голь на выдумки хитра, да долги коротки. Делать нечего, пойдем помаленьку.

Николай, шагавший слева со свертками лекарств, услышал это и шутливо поддел его: – Послушать тебя, Алёша, так тебе никак не меньше тридцати годов.

– И что тут удивительного? Вы – барин, вам не понять, отчего в бедных семьях дети рано стариться начинают, – улыбнулся Алексей. – Не верите – спросите у Стёпы-верзилы. Отчего он вечно молчит? Да оттого, что в голове одни думы о хлебе насущном.

– В самом деле? – Николай обернулся к Степану. – Отвечай по совести, так ли это?

Но верзила Стёпа лишь простодушно покачал головой: – Совсем нет. У меня голова просто туго соображает, за вашими разговорами не поспеваю, вот и помалкиваю.

Николай так и зашелся в хохоте, хлопая себя по бедрам: – Ну что, Алёша, съел? Всю твою философию наш Стёпка одной правдой разбил!

Алексей только и смог, что развести руками: – Стёпа, ну что ты за человек такой? Степан немного подумал и добавил: – Да и верно, не о чем мне горевать.

– Вот это по-нашему! – Николай довольно осклабился. – Стёпа – золотая душа.

За разговорами дошли до задних ворот усадьбы Морозовых. Алексей хотел было сам занести отца, но Николай остановил его: – Погоди-ка здесь.

Он вихрем умчался в дом и вскоре вернулся с тем самым дюжим молодцом, что был с ним вчера. Следом шел дворовый человек в синем армяке, неся деревянную кровать. Николай Павлович был торжественно водружен на новое ложе и перенесен в мезонин флигеля. Николай сказал Алексею: – У тебя там, помню, и повернуться-то негде, а на этой кровати батюшке покойнее будет.

Алексей кивнул: – Что ж, долгом больше, долгом меньше – теперь уж всё едино. Я всё помню, Николай.

– Не о том речь, – отмахнулся Четвертый барин. – Мы еще долго друг другу понадобимся, еще поглядим, кто к кому за помощью придет.

Алексей хотел было поднести гостям воды, но в каморке даже лишней кружки не нашлось. Пришлось налить Степану воды прямо в чистую обеденную миску. – Уж не обессудь, – сказал он, – других приборов не держим. Не побрезгуешь?

– Да что я, по-твоему, изнеженный какой? – Николай схватил миску, заглянул в неё – чисто ли? – и жадно осушил до дна.

Утолив жажду, Николай распорядился, обращаясь к человеку в синем: – Глянь, чего тут еще не хватает, и ступай к дядьке. Пускай выдаст масла, муки, а главное – снеди получше. Больному силы нужны, скажи, чтоб мяса и рыбы не жалели.

Слуга поклонился и пошел исполнять. Видя, что всё улажено, Степан поднялся: – Засиделся я у вас, пора и честь знать. Матушка заждалась, поди, извелась вся.

Алексей и Николай проводили его до ворот. Алексей напутствовал: – Ты в эти дни поберегись, без нужды на глаза никому не показывайся.

Николай подтвердил: – И то верно, Стёпа. Мы сегодня городским лихачам хвост прижали, а народ это мстительный и подлый. Будь осторожен.

Степан кивнул, пристально посмотрел на друзей и зашагал прочь по улице. Когда его фигура скрылась за поворотом, Николай и Алексей медленно двинулись обратно. Крепкий малый, что всюду следовал за барином, наконец не выдержал: – Сударь, вы ведь сегодня снова уроки прогуляли.

Николай вмиг посерьезнел: – Сильно бранились?

– Учитель-то смолчал, – негромко ответил тот. – А вот третий барин едва занятия кончились, сразу к старику-отцу доносить побежал.

– Тьфу на него! – Николай пренебрежительно выпятил губу. – Пущай доносит.

У дверей флигеля Николай попрощался: – Не пойду внутрь, надо идти к батюшке, спину под розги подставлять.

Алексей улыбнулся: – А по лицу и не скажешь, что ты боишься.

– Ерунда, – Николай махнул рукой. – Я сегодня же поговорю с отцом, чтоб вас в людскую перевели или комнату получше дали. В этом мезонине дышать же нечем!

Но Алексей ответил твердо: – Ежели ты мне друг, то не поминай обо мне батюшке. Нам с отцом и здесь хорошо.

Видя такую решимость, Николай лишь махнул на прощание: – Как знаешь. Захочешь перемен – скажи.

Алексей прошел за ним несколько шагов и вдруг позвал: – Николай!

Тот обернулся: – Ну, что еще?

Алексей посмотрел ему прямо в глаза: – Спасибо тебе. За всё.

– Да ладно тебе, – просиял Николай. – Лучше похвали меня как-нибудь по-ученому.

Алексей задумался и выдал: – У тебя, брат, осанка с ножом… весьма многозначительная. Видно в ней эдакий штиль.

– Штиль? – Николай опешил. – Это из книжек слово? Чего значит-то?

– Ну, вроде как «Юноша прекрасный, аки дуб в цвету», – присочинил Алексей.

– Неужто я и впрямь так хорош? – Николай пришел в полный восторг. – А ведь ты, Алёша, единственный человек в этом городе, у кого глаз наметан!

И он зашагал прочь, гордо расправив плечи. Алексей смотрел ему вслед с невольной улыбкой. Он не знал, почему этот взбалмошный барин прилепился к нему, но после сегодняшнего дня понял: Николай – человек надежный. По крайней мере, нож за друга он вынет не раздумывая, а это дорогого стоит.

Поднявшись к себе, Алексей увидел у дверей Настасью с мужем. У того в руках была корзинка с яйцами.

– Что же вы на пороге стоите? – спросил Алексей, чувствуя, как усталость наваливается на него свинцовой тяжестью.

– Николай Павлович почивать изволят, не стали мы тревожить, – вполголоса ответила Настасья. – Прослышали мы, что он занемог, вот, принесли яичек свежих.

Её муж согласно закивал. Алексей вымученно улыбнулся: – Спасибо вам, Настасья, но право, не стоит. У нас еще есть запасы.

– Не обижайте, Алексей Николаевич, – искренне произнесла женщина. – То, что у вас есть – то ваше, а это – наше, от чистого сердца.

– Знаю я, как вы живете, – покачал головой Алексей. – Благодарствую, но заберите лучше себе.

– Ежели не примете – значит, брезгуете нами! – отрезала Настасья, и муж её подтвердил: – Обязательно примите, сударь.

Алексей помедлил и вдруг понял: «Да что я всё о долгах? Люди ведь от души тянутся. Жизнь – она и есть обмен добром. Придет время – и я им подсоблю». – Ладно, – улыбнулся он. – Виноват, не то сказал. Спасибо вам, добрые люди.

Не надо бояться чужой доброты. Ведь в таких «долгах» и рождается настоящая человечность.

Глава 20
Лапша

Алексей тихо притворил дверь, поставил корзинку с яйцами на стол и взглянул на батюшку. Николай Павлович всё ещё пребывал в беспамятстве, но дыхание его стало ровным и спокойным. Только тогда Алёша почувствовал, как наваливается свинцовая усталость. Сил больше не было – он рухнул на кровать прямо в одежде и мгновенно провалился в глубокий сон.

В этот день он измотал себя в край. В полузабытьи ему мерещилось, будто ему снова двадцать четыре года, как в той, прошлой жизни, где, кроме мечтаний и туманного будущего, за душой не было ни гроша. Там всё приходилось добывать самому: и кусок хлеба, и право на уважение, и место под солнцем. Но здесь, в уездном городе, на душе было странно спокойно. Не оттого, что он очерствел, а потому, что теперь он был не один – у него был отец, был свой угол и тихая гавань для израненного сердца.

Сквозь сон в голове его крутился мотив старой песни:

«Прошлое скрылось в тумане, но завтрашний день впереди.Пусть руки пусты – ты восстань, не сбиваясь с пути.Потом и кровью добудем рассвет, не кляня судьбу,Мир не изменится сам, не закончит за нас борьбу…»

Наутро Алексей проснулся совершенно иным человеком – бодрым, со светлым взором, будто и не было вчерашней потасовки. Первым делом он бросился к батюшке. Николай Павлович уже открыл глаза и безучастно рассматривал трещины на потолке. Алёша окликнул его, но тот не ответил, лишь живот его громко и жалобно заурчал.

Алексей не сдержал улыбки: – Что, батюшка, проголодались? Чего изволите? Может, прикажете сбегать за горячими калачами или пышками в масле? Если будете молчать, так и сделаю – куплю самых жирных пышек!

Ну и сорванец! Знал ведь, что больному от одной мысли о жирном станет дурно. И точно – Николай Павлович при слове «масло» позеленел и издал страдальческий стон. – Ну, раз пышки не по нраву, – хитро прищурился Алёша, – может, тогда лапши на грибном бульоне или простого пустого супца?

Николай Павлович понял, что сын нарочно выманивает его на разговор, и из чистого упрямства продолжал играть в молчанку. – Видно, и это не мило, – Алексей поскреб подбородок. – Тогда извольте отведать лапши со шкварками! Это же объедение: когда повар берет миску кипящего свиного жира и ка-а-ак выльет сверху на блюдо…

Голос его был так убедителен, что старик Морозов точно наяву всё увидел: – Пш-ш-ш! – зашипел Алёша. – Пар столбом, аромат на всю округу, лапша в жиру плавает, золотится, а как куснёшь – так масло по подбородку и течет…

– Замолчи, ради Христа… кхэ… – Николай Павлович не выдержал и закашлялся от тошноты. Алексей тут же бросился подхватить отца, стал бережно хлопать его по спине. Старик в сердцах слабо замахнулся на него: – Ах ты, негодник! Ну где это видано, чтоб сын так над родным отцом измывался?

Алёша, светясь от радости, принимал тумаки: – А как иначе вас расшевелить? Вы же на меня и смотреть не хотели.

Николай Павлович вытер выступившие от смеха и кашля слезы: – Право слово, ты меня в могилу свести хочешь. Но на душе у него явно посветлело. Алексей серьезно посмотрел на него и тихо добавил: – Вы у меня один остались, батюшка. Живите долго, хоть до ста лет, только не сдавайтесь.

– Эх… – Николай Павлович снова всхлипнул и отвернулся. – Что с меня толку? Читать-писать умею, а в деле – совершенный нуль. Только обуза тебе…

Алексей покачал говолой: – Не говорите так. Ученье всегда лучше невежества. А что фортуна к нам спиной повернулась – так это не от скудоумия вашего, а оттого, что ремесло не то выбрали.

– Не то, говоришь? – слабо переспросил отец. – Именно! – уверенно отрезал сын. – Я вам подыщу занятие по душе. Коли будете меня слушаться, не скажу, что сразу в министры выйдете, но в нашем городе человеком будете заметным.

– И что же это за ремесло? – заинтересовался старик. – Пока не придумал, – Алёша развел руками. – Но лекарь велел вам месяц в покое лежать. Вот за этот месяц я всё и обмозгую. А теперь – за трапезу.

Глядя на суетящегося сына, Николай Павлович подумал: «Пусть я и никчемный человек, зато сын у меня – золото. С таким не пропадешь».

Алёша засучил рукава. Годы самостоятельной жизни не прошли даром: он ловко замесил тесто, раскатал его в тонкий блин и нарезал ровными лентами. Достал одно яйцо из корзинки Настасьи, взбил его и поджарил тонкий омлет, который тоже превратил в золотистую соломку. Вскоре перед отцом дымилась миска чистой, ароматной лапши.

Николай Павлович съел ложку и одобрительно кивнул: – Славно, Алёшенька. Легко и сытно. – Он вдруг замер. – Покойная матушка твоя, помнится, всегда в такую лапшу лук крошила… – Знаю, батюшка, – не отрываясь от своей порции, глухо отозвался Алексей.

Едва они закончили завтракать, в дверь постучали. На пороге стоял вчерашний слуга в синем армяке. За его спиной двое молодцов держали тюки с новенькими одеялами, подушками и корзины со снедью.

– Это вам от господ причитается, – поклонился слуга. – Лобков велел передать: отныне всё ваше содержание дом на себя берет.

Алексей пригласил их войти, хотел воды поднести, но те вежливо отказались – дел, мол, невпроворот. Когда они ушли, Николай Павлович заволновался: – Алёшенька, негоже это. Нельзя у них милостыню брать! Мы же Морозовы!

– Это не милостыня, а распоряжение старших, – покачал головой Алексей. – Вы, батюшка, сначала на ноги встаньте. А там мы вместе придумаем, как на свой хлеб перейти и из этой конуры съехать.

Видно было, что юноша всё для себя решил. – А как же долг? – не унимался старик. – Одним долгом больше, одним меньше… – ответил Алексей. – Сочтемся со временем. Главное сейчас – выжить.