Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 42 страниц)

Глава 78
Хлопоты в Петербурге

Николай хоть и не выказывал в науках великого прилежания, но умом от природы был наделен живейшим и к делам практическим имел талант необычайный. Обладая чутьем ищейки и врожденною ловкостью, он в краткий срок сумел проложить тропы в губернских канцеляриях и у самого губернатора. Имена соискателей на место помощника исправника должны были лететь в Петербург, но Николай ухитрился сделать так, что бумаги на Николая Павловича ушли первым же курьером, а прошения двух его главных соперников по какому-то нелепому случаю застряли в исходящих столах на целых пять дней.

Этих пяти дней с лихвой хватило семейству, чтобы обстряпать дело. По совету городничего, Алексей выгреб из лавки всё наличное серебро и, обменяв его на сорок золотых червонцев, вручил их Николаю для поездки в столицу…

Вы спросите, сударь, отчего же в столицу, коли Николай Павлович в уезде служил? Да в том-то и секрет, что в те годы веса и значения у столичных департаментов было – не чета нашим уездным. Там сидели господа столоначальники, кои одним росчерком пера могли и судьбу решить, и к чину представить.

Николай, прибыв в столицу, прямиком направился в Департамент личного состава. Надобно признать, сударь, что в Петербурге тогда дела велись куда спорее, нежели у нас: там на всё была своя такса. Желаешь получить утверждение в чине через полгода – клади на стол сто рублей; ежели прижмет и надобно за квартал управиться – готовь двести; коли за месяц – триста. А уж ежели четыреста целковых выложишь, так тебе и назавтра всё подпишут, да еще и ручку поцелуют.

Николай, опасаясь, как бы конкуренты не опомнились, решил не скупиться и выбрал самый скорый путь. Пухлый господин столоначальник, потирая руки, молвил: – Можете внести всю сумму разом, а ежели в средствах стеснены – дозволим рассрочку на два года. Но чтобы указ о назначении получить незамедлительно, надобно не менее восьми долей вперед уплатить.

Николай так и поступил – внес восемь частей, приберегая остальное для чиновников из Инспекторского отдела. Он был малый тертый и так ловко повел дело, что в один вечер в лучшей ресторации на Неве сумел расположить к себе столичных тузов.

Там-то и свершилась главная хитрость. Казалось бы, надобно было Николаю Павловичу за его заслуги высший разряд выхлопотать, а Николай, напротив, выправил ему «второй разряд». И чин вместо ожидаемого восьмого класса (коллежского асессора) определил ему девятым (титулярного советника).

Человек несведущий подумал бы, что Николай зря деньги на ужины тратил, но в этом-то и заключалась соль интриги! Ежели бы Николай Павлович получил высокий класс, его дело неизбежно попало бы на стол к самому Министру. А там – кто знает? Вдруг высокому начальству вздумалось бы отправить такого ценного работника куда-нибудь в Сибирь или на Кавказские рубежи, где места вакантные всегда имеются?

А так – чин вроде бы и пониже, зато аттестация позволяла «оставить при месте ввиду исключительной пользы». Выходит, батюшку Алексея вроде как понизили в ожиданиях, но зато оставили в родном городке. Всякий разумный человек поймет, что в этом деле прибыль куда больше мифического чина.

Вот так курьез: только-только Николая Павловича за отличную службу к повышению представили, а он уже за «посредственные успехи» на прежнем месте в новом звании утвержден. Глупость несусветная, а для нашего чиновничьего мира – дело самое обыкновенное.

– Вот увидишь, Алексей, – Николай самодовольно хмыкнул, – не пройдет и месяца, как указ из столицы придет. Хоть они там и мздоимцы, а слово свое купеческое… то есть чиновничье, держат крепко.

– Слава Богу, хоть батюшка теперь духом переведет, – вздохнул Алексей и с грустной улыбкой добавил: – А то он, бедный, чтобы конкурентам рты заткнуть, из трактиров не вылазил. То один департамент поит, то другой… Смотреть было больно: старик за день так накушается по обязанности, что едва на ногах стоит.

– Что поделать, Алеша, – Николай сочувственно покачал головой, – у нас ведь выслуга лет малая, вот и приходится за чужой счет банкеты закатывать. Он хлопнул себя по колену, вспомнив о главном: – Совсем за разговорами забыл! Батюшка велел кланяться и звал тебя с родителем к нам завтра – праздник же великий, надо поздравить по-соседски!

Алексей вздрогнул, взгляд его затуманился: – Двадцать седьмое декабря…

– Оно самое. Срок-то вышел.

Николай понимающе кивнул. Ведь более двух лет Алексей носил глубокий траур по матушке. В это горькое время не смел он ни в гимназию на экзамены являться, ни о женитьбе помышлять, ни даже в гости к соседям в праздники заглядывать – обычай требовал уединения. В прошлую зиму на его дверях висели печальные лазурные свитки с надписями о вечной скорби и сыновнем долге, а сам он проводил ночи за книгами, не смея нарушить тишину дома. Но теперь траурный срок миновал.

Эти два года, проведенные в строгом уединении и тишине, не прошли для Алексея даром – его познания в науках совершили истинный скачок, а ум отточился, точно дамасская сталь.

Пока друзья вели неспешную беседу, из соседней комнаты донеслось копошение. Дождавшись, когда Николай Павлович окончательно придет в себя после тяжелого сна, Алексей поспешил к нему с кувшином теплой воды да чистым полотенцем. Николай же, не теряя ни секунды, выложил батюшке все столичные новости. Услышав о благополучном исходе дела, Николай Павлович просиял так, точно ему в руки упала звезда с небосклона, и тут же вознамерился одарить племянника щедрым «наградным» по случаю праздника.

Алексей, однако, без лишних церемоний бросил на кровать свежее исподнее и чистый сюртук, проворчав: – Уж сумерки на дворе, батюшка. Полно вам радоваться, приводите себя в божеский вид – и в путь.

Николай Павлович, чувствуя за собой вину – ведь все последние дни он возвращался домой «на бровях», и именно сыну приходилось обмывать его и приводить в чувство, – лишь виновато переглянулся с Кинюшей. Он споро облачился в чистую сорочку, накинул стеганую поддевку и, бодро оправив усы, провозгласил: – Ну, с Богом! Идемте.

Когда они вышли на крыльцо, у ворот их уже поджидал отец Степана, Еремей. Алексей заранее предупредил соседа, что нынешний сочельник они проведут в гостях у семейства Морозовых. Еремей, сидевший на козлах просторных саней, приветливо кивнул: – Пожалуйте, господа, довезу с ветерком до самого дома Морозовых.

Николай Павлович уже было занес ногу, чтобы взобраться на сиденье, но Алексей опередил его: – Премного благодарны, дядя Еремей, но право, не стоит. У вас дома и так забот полон рот перед праздником, а нам тут ходу всего ничего – три квартала. Прогуляемся пешком. Сказав это, он незаметно ткнул Николая в бок, и тот подхватил: – И то верно! Нагуляем аппетит, чтобы у матушки моей за столом не ударить в грязь лицом.

Еремей лишь покачал головой: – Ну, как знаете. Тогда вечером приеду, заберу вас.

– И в этом нужды нет, – рассмеялся Николай. – И Николай Павлович, и Алеша нынче у нас ночевать останутся, места всем хватит.

– Ну, тогда завтра поутру за вами буду, – отец Степана был в своем упрямстве непоколебим.

Алексей почтительно поклонился: – Что ж, тогда завтра и свидимся, дядя Еремей.

Когда они отошли на порядочное расстояние и полозья саней перестали скрипеть вдалеке, Николай Павлович вдруг негромко, но твердо произнес: – Пора нам, Алеша, выкупать наше родовое гнездо.

Алексей лишь молча кивнул в ответ. Прежде он полагал, что со временем и ростом достатка их близость с семейством Степана станет лишь крепче и естественней. Однако жизнь рассудила иначе: чем выше становилось их положение в уезде, тем заметнее росла пропасть. Старики Еремей с женой уже не могли, как прежде, видеть в них просто соседей – в их голосах всё чаще звучало подобострастие, а в поклонах – неловкость.

Алексей меньше всего желал, чтобы родители его лучшего друга превратились в преданных слуг его дома. Именно поэтому он был полностью согласен с отцом: пришло время обрести свой собственный кров и вернуть семье былое достоинство.

Глава 79
Обряд

В уездном городке поговаривали: как только старого Домового с почестями в столицу спровадят, так и начинается время «испрашивания благословения». Для всякого истинно русского сердца в ту пору это было самое великое и торжественное празднество в году.

По совести говоря, обряд сей стоило бы назвать не просто «благословением», а скорее «зазыванием Фортуны на обед». И вот тут-то, сударь, во всей красе проявлялась разница между сословиями: всяк зазывал Божество по чину своему и кошельку.

Люди простые, мещане да небогатые купчишки, обходились малым: кусок свинины, живая рыбина да гусь – вот и весь «тройственный дар» небесам. Те, кто побогаче, выставляли «пятерицу». Но в таких знатных домах, как Морозовых, в ход шла «семерица» – тут уж и баран, и бычок, и кура, и утка, да всё непременно целиком, в полном составе.

Обряд в господском доме превращался в дело столь каверзное и хлопотное, что диву даешься: то ли Благую Силу задобрить хотели, то ли собственное тщеславие потешить таким изобилием.

Взять хоть подношения: свиное рыло должно непременно смотреть в потолок, гуси да утки – лежать «на коленях», вытянув шеи к иконам, точно в приветствии. А карпу живому, что символизировал «прыжок через порог к чинам», глаза заклеивали красной бумагой – не дай Бог, испугается Небесного Гостя! Несчастную живность сначала варили, а потом выкладывали на блюда в таких причудливых позах, что, будь они живы, вряд ли бы нашли в том хоть малое удовольствие.

Прежде чем звать Господа к трапезе, женщины в доме Морозовых расставляли посуду: в центре – те самые «семь даров», справа – нож да доска разделочная, слева – плошки с кровью птичьей. Сим означало, что заклание совершено специально для Гостя, и всё мясо, окромя несъедобного, принадлежит Ему одному.

Но ведь и Божеству мясное приедается! Посему рядом ставили десяток перемен из сельдерея, грибов да черемши. А ежели Ему покажется пресно – вот, извольте, блюдечко с солью, на коем два ломтя сушеного творога лежат: дескать, приправляйте, Ваше Сиятельство, по своему вкусу.

Опять же, какая трапеза без вина? Шесть чарок доброй наливки выставляли в ряд. А чтобы соль жажду не вызвала – три чашки чаю лучшего сорта. Тут же и калачи, и пироги подовые, и связка кренделей.

Казалось бы, стол ломится, ан нет! К десерту подавали плоды сушеные да моченые: тут и изюм, и персики, и яблоки, и лимоны заморские – всего по четыре вида, пока на столе и места свободного не оставалось, окромя крошечного пятачка в самом углу.

Тут только женщины смиренно удалялись, и к делу приступали мужчины. Глава дома водружал в пустом углу пять свечей пудовых, кои знаменовали «Счастье, Чины, Долголетие, Богатство и Знать».

Тут и начиналось самое главное – то, что остряки называли «кинжалом в свитке»: сперва накормить Гостя до отвала, напоить допьяна, а уж потом, пользуясь моментом, и прошения свои излагать. Отведав такого угощения, вряд ли и само Провидение нашло бы в себе силы отказать просителям.

В народе на сей счет сурово блюли правило: «Мужчина к луне не выходит, женщина к алтарю не подходит». Обряд сей был исключительно мужской заботой, и в том господа с мужиками были едины. Обида на женский пол пронизывала всё празднество: ни вдовам, ни разведенным, ни тем, кто в тягости, не дозволялось даже кончиком пальца коснуться священных даров. Так и жили – сурово, чинно, по заветам старины глубокой.

Когда дело дошло до торжественного обряда, даже благородные дамы и девицы были вынуждены удалиться. Поговаривали, сударь, будто Небесные Заступники – существа крайне брезгливые и женского общества не терпят, а в присутствии дам у них, изволите видеть, и аппетит пропадает. Из чего Алексей не без иронии заключил, что мужская нечистоплотность божествам, видать, куда милее.

Дамы удалились в некотором смущении, втайне уповая на грядущее Успенье или осенние праздники, когда придет черед «женских» обрядов и можно будет на законных основаниях выставить вон уже сильную половину человечества.

Оставшись в чисто мужской компании, Алексей последовал за родителем в залу. Там уже собрался весь цвет рода Морозовых: высокие и низкие, тучные и худощавые – всё мужское сословие фамилии. Без лишних команд, строго по старшинству и чинам, они заняли свои места и под предводительством старейшины отвесили Божеству положенные три земных поклона и девять челобитных.

Обряд сей вершился в глубокой ночи при гробовом молчании. Воздух в зале, спертый от свечей и людского дыхания, сделался столь тяжелым, что казался почти осязаемым.

Завершив поклоны, Алексей было дернулся встать вслед за старейшиной, но, заметив, что прочие продолжают стоять на коленях, замер и принялся исподлобья наблюдать за действиями главы рода.

Старейшина меж тем наполнил чарку до краев, медленно окропил землю, после чего с великим почтением снял образа и вместе с ворохом поминальных записок и бумажных «денег» предал их огню. Когда пепел подернулся сединой, старик ловко подхватил с блюда птичьи языки, подбросил их к потолку и, окропляя огонь вином да чаем, монотонно забормотал: – Прими, Сила Небесная, дары наши, унеси дух их с собой…

Засим он обернулся к собранию и властно скомандовал: – Убирайте приношения!

Только тогда мужи оторвали колени от пола. Старшие в роду бережно принялись очищать стол от праздничных яств. Трапеза, стало быть, завершилась.

«Ишь, как споро, – подумал Алексей, – Божество, поди, и ложки облизать не успело, как всё припрятали». Пользуясь сутолокой, он притянул за рукав Николая: – Что ж это, брат, всего одну чарку и выставили? Или вы опасаетесь, что Божество во хмелю буянить начнет?

Николай прыснул в кулак, опасливо оглянулся и зашептал на ухо: – Ты разве не знаешь присказки: «Небеса скоры, да предки медлительны»? Считается, что Божества трапезничают в мгновение ока. Пока мы вино разливаем – они уж и сыты. Замешкаешься – того и гляди, прогневаешь Гостя задержкой.

Алексей лишь головой покачал: «Чудно́! Это что же за приглашение такое – на ходу перекусить? Небось, со всего уезда Божеств зазывают в один час – как они успевают везде? Куснул тут, глотнул там… никакого вкуса не почувствуешь». Он твердо решил, что когда сам станет главой дома, будет выдерживать время, потребное для доброго обеда. Пусть Небеса накушаются всласть – глядишь, и благословение будет весомее. (К слову сказать, именно отсюда пошла традиция, что в доме Алексея обряды всегда длились вдвое дольше, чем у соседей).

Меж тем старики вновь задвигали столами, возвращая кушанья на место. Алексей увидел, что все те же утки да калачи стоят нетронутыми. «И к чему их обратно тащить? – рассудил он. – У Небесных Сил, чай, гордость имеется, за объедками не вернутся».

Но тут толпа пришла в движение. Сперва все развернулись к дверям, а затем и вовсе встали спиной к выходу. Алексей заметил, что стол, стоявший прежде поперек, теперь развернули вдоль залы.

– Это еще зачем? – прошептал он. – Теперь предков родных за стол просим, – так же тихо ответил Николай.

«Тэк-с, – подумал Алексей, – стало быть, поминки. Выходит, что богов, что прадедов – всех одинаково обмануть норовим: стол один, гусь один, а почести – разным ведомствам».

Глава 80
Маклеры

Поскольку поговорка гласила: «Небеса скоры, да предки медлительны», угощение для усопших родичей подавалось чинно, без суеты. Обряд этот тянулся предлинно и завершился лишь к третьей страже, когда ночь уже перевалила за полночь.

Только тогда в зале снова появились женщины. Они принялись усердно раздувать угли, греть наваристые щи, ладить пироги да раскладывать по мискам горячую лапшу. Называлось это «вкусить от щедрот поминальных», а на деле – просто давали малую толику пропитания измученным долгой службой мужчинам.

Отобедав на сон грядущий, все поспешили разойтись по своим покоям.

Казалось бы, коли легли под утро, в четвертую стражу, так и проспать должны были до полудня. Однако едва забрезжил рассвет, Алексей поднялся по надобности и приметил, что в горнице, где на ночь устроился его родитель, постель пуста.

Он подошел ближе: одеяло сложено аккуратно, подушка взбита – всё точь-в-точь так, как он сам вчера вечером батюшке укладывал. Стало быть, Николай Павлович поднялся по своей воле и ушел тихонько. Алексей успокоился, вернулся в постель и проспал сладким сном до тех пор, пока солнце не поднялось уже на три шеста над крышами.

Проснувшись окончательно, он обнаружил, что отца всё еще нет. Тут уж Алексей не на шутку встревожился. Он добежал до комнат Николая, растолкал друга, и они вместе поспешили к воротам. Старый дворник у ворот, кланяясь, подтвердил, что Николай Павлович еще до зари велел отпереть калитку. Лицо у него, мол, было спокойное, благостное.

– И не обмолвился, куда путь держит? – допытывался Алексей. – Отчего же, сударь, спросил я грешным делом: «Куда ж вы, Николай Павлович, в такую рань?» А он только улыбнулся в усы и молвил: «Пойду, – говорит, – на старое наше подворье взгляну, проведаю».

– Какое еще подворье? – удивился Николай. – Дом наш прежний, – тихо отозвался Алексей. – Тот, что в западной части Ваньковского посада.

Едва они вышли за ворота, как увидели те самые сани с Еремеем. Старик, как и обещал накануне, пригнал лошадей спозаранку и дожидался господ.

В этот раз Алексей церемониться не стал. Он почтительно кивнул дяде Еремею, увлек за собой Николая, и они прыгнули на мягкие купеческие сиденья. Сани ходко покатили к западной окраине городка.

Через четверть часа они свернули на оживленную улочку, где дома стояли один к одному – всё чистые, крепкие купеческие усадьбы, разукрашенные к празднику, пахнущие пирогами да свежей хвоей. Лишь один дом в самом тупике стоял сиротой: забор покосился, на каменной кладке буйствовала сухая трава, штукатурка облупилась до серого кирпича. Видно было, что человеческая рука не касалась этого места уже очень давно, и этот запущенный вид никак не вязался с праздничным весельем вокруг.

Алексей велел Еремею попридержать лошадей у этой дряхлой усадьбы. Выглянув из саней, он приметил, что тяжелая дубовая калитка приоткрыта.

Спрыгнув на хрустящий снег, Алексей обернулся к Николаю: – Года три-четыре назад здесь был наш дом. Здесь я рос.

Оставив отца Степана караулить лошадей, молодые люди скорым шагом вошли во двор.

Едва они миновали сени, как до слуха их долетел яростный крик. Николай Павлович, багровый от гнева, о чем-то отчаянно спорил с каким-то господином, а вокруг них переминались с ноги на ногу трое недоброго вида дюжих малых.

Алексей крепко ухватил Николая за рукав и зашептал: – Беги скорее за квартальным надзирателем! Его дом тут совсем близко, на задней улице, у любого прохожого спроси – укажут. Беги!

Николай, понимая, что дело принимает скверный оборот, кивнул: – Ты только в драку без меня не лезь! – и тенью выскользнул со двора.

Алексей же, расправив плечи, уверенно шагнул вглубь двора. Николай Павлович, завидев сына, точно подмогу почуял, и закричал еще громче: – Алеша! Алеша, сынок, иди сюда! Скажи ты этому ироду, есть ли на свете правда Господня? Где это видано такое⁈

Мужчина, стоявший к Алексею спиной, медленно обернулся. Это был приземистый, плотный детина с рябым, багровым лицом. Увидев худощавого юношу, он так и брызнул желчью, оскалив гнилые зубы: – Чего надо, щегол? Подраться захотел? Лопатки обломаем быстро! Его подручные тут же подались вперед, сжимая кулаки и глядя на Алексея с откровенной издевкой.

Алексей даже бровью не повел в их сторону. Он мягко подошел к отцу и спросил тихо, но твердо: – Батюшка, что здесь стряслось? Расскажите толком.

Николай Павлович, чувствуя за спиной опору, указал дрожащим пальцем на рябого: – Да как же, Алеша!.. Ведь когда нуждой прижало, я этот дом им за сорок рублей серебром уступил! За сорок целковых, как есть! А ныне пришел, чин чином выкупить обратно за те же деньги хочу… а этот живодер с меня четыреста требует! Четыреста рублей, слышишь⁈

Рябой сузил свои и без того крошечные, заплывшие жиром глазки и процедил: – Оно, конечно, так – давеча сорок рублей было. Да только с тех пор три года и три месяца минуло! Чай, усадьба-то не в воздухе висела, неужто должок без роста остаться должен?

– Да ежели даже по тридцать процентов годовых брать, там и на сорок рублей лихвы не набежит! – в сердцах воскликнул Николай Павлович.

– Извиняйте, сударь, у нас в конторе свои порядки: процент на процент, рост на рост, – ухмыльнулся рябой детина. – За три-то года с лишком как раз четыреста целковых с капиталом и набежало. Нечем выкупать – так проваливайте подобру-поздорову, не задерживайте. Нас дома братья ждут, Новый год справлять пора. Этот невежа, судя по всему, в упор не признавал в Николае Павловиче нового уездного столоначальника.

– Ты кому это «проваливай» сказал? – Алексей с лицом, потемневшим как грозовая туча, вырос прямо перед Рябым.

– Ты… – рябой ткнул толстым пальцем в сторону Алексея, но не успел вымолвить ни одного бранного слова, как юноша ледяным тоном оборвал его: – Ежели ты сию же секунду не уберешь свою клешню, гарантирую: Новый год твоя рука будет встречать отдельно от туловища.

Рябой сперва оторопел, а затем покатился со смеху: – Ишь ты, щегол! Из каких же ты тузов будешь, что со мной в таком тоне разговариваешь?

– Из простых школяров, – с явным пренебрежением отозвался Алексей. – А вот ты к какой артели приписан? Не стесняйся, назови свою контору, послушаем.

– Ни к какой мы артели не приписаны, мы из маклерской конторы будем! – рябой снова оскалил желтые зубы. – Что, съел? Поджилки затряслись?

Надо сказать, сударь, что эти маклерские конторы изначально задумывались как посредники при торговых сделках, казенных подрядах да найме жилья. Однако за последние десятилетия они разрослись, подмяли под себя постоялые дворы, склады, извоз и превратились в настоящие притоны для всякого рода мошенников и вышибал. Для простого люда это слово стало синонимом грабежа, вымогательства и безжалостного ростовщичества – мирные обыватели их до смерти боялись, а уездное начальство лишь ломало голову, не зная, как унять эту саранчу.

– Известное дело, – без тени улыбки произнес Алексей. – «Извозчик, трактирщик, да маклер цепной – всяк без суда заслужил аналой». Ты под кем ходишь? Под Василием Волком или под Мишкой Седьмым? Для темных дельцов не было промысла доходнее, чем эти полулегальные конторы, посему две самые лютые шайки уезда давно поделили между собой этот бизнес.

Рябой, услышав имена главарей, заметно сбавил спесь. Он подозрительно оглядел Алексея с ног до головы и спросил: – Да кто ты такой есть, в конце концов?

– Школяр, – сухо повторил Алексей. – Но из тех школяров, переходить дорогу которым вашей братии категорически не советуется.

– Ишь, замахнулся, – криво усмехнулся рябой. – Звать-то тебя как?

Смахнув невидимую пылинку с рукава, Алексей негромко произнес: – Алексей Морозов.

Трое вышибал переглянулись и дружно загоготали: – Впервые слышим! Не числится таких среди наших благодетелей.

– Зато ваш Василии Волк меня прекрасно знает, – Алексей тонко улыбнулся. – Воротитесь к нему да спросите.

– Ой, испугал, до смерти напугал! – рябой хорохорился, но в голосе его уже сквозила неуверенность. – А с чего ты взял, что я не от Волка?

– Оттого, что в банде Волка от мала до велика нет ни одной живой души, которая бы не знала моего имени, – спокойно отчеканил Алексей. – А после сегодняшнего дня и вы его на всю жизнь запомните.

Вдруг в башке у Рябого точно молния сверкнула. В позапрошлый Новый год троих самых лютых головорезов из банды Волка нашли на площади – раздетыми догола и подвешенными к старой раките у часовни, а писарей, что им фальшивые долговые расписки стряпали, вымазали дегтем и вываляли в перьях. Хоть полиция тогда виновных не нашла, сам Волк строго-настрого заказал своим парням соваться в те кварталы, обронив, что объявился какой-то мститель, с которым лучше не связываться.

– Неужто ты… – залепетал рябой, и лицо его из багрового стало землистым. – Ты и есть тот самый?..

Такова уж природа всех подлецов на этом свете – они дерзки и люты лишь с людьми тихими да беззащитными. Стоит же им натолкнуться на человека, за коим стоит власть, чин или сила почище их собственной, как вся спесь с них мигом слетает. Они делаются трусливы, заискивают и пресмыкаются так, что тошно смотреть. Впрочем, даже улепетывая, такой мерзавец на досуге непременно разузнает, с кем имел дело, дабы решить – перекреститься ли со страху, что пронесло, али затаить злобу и отомстить исподтишка.

Словом, как говорится: «На словах – орел, на деле – мокрая курица».

Вот и эти трое дюжих молодцов, еще минуту назад грозившихся обломать лопатки, теперь едва не путались в собственных кафтанах, спеша убраться от греха подальше от худощавого школяра. Напоследок рябой по привычке выкрикнул трусливую угрозу: – Ладно! Нынче недосуг нам с вами лясы точить. В другой раз сочтемся!

Да только не задался у них день с самого утра. Не успели они добежать до ворот, как проход им загородила кряжистая, приземистая фигура. То был плотный, чернявый мужчина в добротном сюртуке кофейного цвета, в коем вышибалы вмиг опознали грозу здешних переулков.

У парней от одного его вида поджилки затряслись. Они согнулись в три погибели и запричитали: – Здравия желаем, Ваше Высокоблагородие! Вот уж не думали, не гадали вас здесь встретить… Какая нечаянная радость!

Прибывшим был не кто иной, как надзиратель – четвертый человек по управлению в уезде, коего в посаде уважительно величали «четвертым барином». Надзиратель стоял мрачнее тучи, подперев бока, и молча буравил троицу тяжелым, как свинец, взглядом.

Тут уж и до последнего дурака дошло бы, что дело пахнет керосином. Судя по грозному виду надзирателя, он явился не просто так, а на защиту чести Николая Павловича и его сына. Маклеры сообразили быстро: раз перед надзирателем коленопреклонениями не отделаешься, надо умасливать тех, кого они только что обидели. Они дружно развернулись и принялись отвешивать поклоны Николаю Павловичу, едва не касаясь лбами грязного снега.

Старый столоначальник тоже напустил себя строгость и молчал, отчего у вышибал от этой удушливой тишины едва дыхание не сперло.

Рябой, не жалея лба, причитал: – Виноваты, батюшка! Глаза наши бесстыжие гору Синай не приметили, пес шелудивый наше сердце сожрал! В такой великий праздник господам почтенным кровь испортили… Смерти мы достойны, грешные!

И чтобы доказать свое раскаяние, он принялся с размаху хлестать себя по щекам. Да так усердно, со свистом, что рожа его вмиг распухла и заплыла. Николай Павлович, глядя на это самоистязание, и злиться перестал, лишь головой качал от удивления.

Заприметив, что старик от природы отходчив и мягче сердцем, нежели его ледяной сынок, Рябой подполз к нему поближе и завыл в голос: – Батюшка, Николай Павлович! Помилосердствуйте! Завтра ж канун Нового года, у меня дома матушка столетняя на печи плачет да семеро по лавкам голодают, отца ждут! Простите дураков, отпустите с миром, забудьте нас, как грешный сон!

Хоть Николай Павлович и был человеком жалостливым, но имел одну добрую чиновничью привычку – не рубить с плеча без совета с сыном. Он обернулся к Алексею: – Алеша, сынок, что думаешь? Как поступим?

Алексей едва заметно улыбнулся: – Что ж, доля правды в их словах есть. Не стоит в канун праздника руки марать о всякую шваль.

Он подошел ближе и сверху вниз посмотрел на распухшую физиономию Рябого: – Усадьбу эту мы забираем обратно прямо сейчас. А хозяину вашему, Волку, передайте: пусть сам после Крещения является к нам долги сводить… Слышишь? Именно Волк, лично.

Троица закивала так часто, словно куры, клюющие зерно. Отблагодарив Алексея, они вновь повалились в ноги квартальному надзирателю: – Бес попутал! Простите на первый раз, не губите!

Надзиратель хмуро сплюнул сквозь зубы и процедил: – Слышали, что господин студент сказал? Чтобы после праздников Волк лично явился с поклоном и вину загладил. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход: – Вон отсюда!

Повторять дважды не пришлось. Спасшись от неминуемой кутузки, маклеры припустили так, что только пятки засверкали.

Едва они скрылись за углом, как суровость с лица надзирателя мгновенно слетела. Он с виноватым видом прижал руку к сердцу и почтительно поклонился: – Простите великодушно, дорогой Николай Павлович, и вы, Алексей Николаевич! Припозднился малость, заставил «третьего барина» да молодого барина страху натерпеться из-за этих мерзавцев.

Федор Павлович смутился, замахал руками: – Полно вам, что за речи! Какой я вам «третий барин»? Я покамест всё тот же скромный секретарь из управы.

Надзиратель весело рассмеялся, похлопав приятеля по плечу: – Э, полно скромничать! Не пройдет и месяца, как указ из палаты прибудет, так что я лишь заранее, по-дружески, титул примеряю!

Надобно сказать, сударь, что надзиратель был самым верным и надежным союзником Николая Павловича в управе. И дело тут было не только в том, что его доля от доходов их общего торгового дела росла с каждым месяцем. У хитрого надзирателя, как у всякого уездного чиновника, имелся и свой собственный, далеко идущий расчет.

За последние годы надзирателб окончательно для себя уяснил одну простую истину: его законное и самое верное место в этой жизни – чин квартального надзирателя, присматривающего за арестантами да уличным порядком. Что помощник исправника, что судебный секретарь – всё это должности для людей книжных, университетских. Ежели его, сударь, старого служаку, выросшего из простых приставов, посадить за канцелярский стол, он вечно будет путаться в параграфах, наломает таких дров, что губернское начальство живо с позором погонит со службы на посмешище всему уезду.

Куда как лучше оставаться при своем привычном деле! Надзиратель звание свое носил с гордостью: место доходное, весу в посаде много, а вольности – как у вольного казака.

Раз уж сам он на высшие чины больше не зарился, то, разумеется, надзирателю было выгодно, чтобы в судейские кресла садились люди свои, коротко знакомые – человек мягкосердечный, коий подсиживать да притеснять не станет. И Николай Павлович для этой цели подходил как нельзя лучше.

Старый столоначальник принялся было по привычке скромничать да отмахиваться, но надзиратель состроил самую серьезную мину и молвил с великим чувством: – Вы, дорогой Николай Павлович, всю жизнь при делах бумажных состояли, из управы носа не казывали, оттого здешняя шваль вас в лицо и не знает. Вы и сами-то не ведаете, какая за вами сила стоит!

Тут надзиратель не выдержал, благодушная улыбка разгладила его суровое лицо, и он весело бабахнул: – Да вам, сударь мой, стоило лишь строго прикрикнуть, что вы – здешний секретарь уголовного стола! Они бы в тот же миг перед вами карасиками заплясали. К чему было молодому барину красноречие свое тратить? Да и мне, грешным делом, незачем было ноги бить по такому пустяку.