Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц)

Глава 65
Порицание

В учебной комнате тут же грянул такой хохот, что Саня залился краской до самых ушей. В душе он негодовал: «Ведь сколько лет наставник меня не замечал, отчего же сегодня решил в дураках выставить?» Николай стоял ни живой ни мертвый, терзаемый теми же мыслями.

Надобно знать, что частные школы в ту пору пеклись лишь об избранных, и всё учение было направлено на одну цель – сдачу экзаменов на чин. Оно и понятно: пройти сквозь сито строжайшего отбора и выбиться в люди удавалось единицам, кои встречались так же редко, как единороги. Не всякой школе везло взрастить хоть одного такого счастливца.

Посему наставники отдавали все силы лучшим ученикам, надеясь, что те прославят их имя. На прочих же смотрели сквозь пальцы: умеет читать-писать, и ладно – не всем же пером на хлеб зарабатывать. Учителя столь истовые, как здесь, были редкостью. Но и он придерживался правила: «Коли хочешь учиться – заставлю, а коли нет – вольному воля». Тех, кто прозябал на задних партах, он не трогал, покуда они не мешали другим.

Учитель и впрямь их никогда не спрашивал. Но это не касалось случаев, когда он желал проучить за дерзость. От сына своего он уже знал все подробности утреннего дела. И как он и предполагал, Саня со своей шайкой решили поглумиться над новичком, подбросив тому дохлого кота.

Этого учитель снести не мог. По его разумению, скудоумие – грех простительный, но низость души – преступление против неба и земли. И ежели поначалу он был суров с Алексеем, считая его пронырой, то теперь художества Сани перешли всякую меру.

Он не стал обличать их сразу, ибо, будучи в прошлом судейским чином, верил в правоту слова и ясность дела.

Заметив, как помрачнел учитель, школяры мигом притихли. Голос учителя зазвучал холодно, как осенний ветер: – Про Николая и говорить нечего, он всё еще над букварем потеет… Николай внутренне поморщился: каково ему, семнадцатилетнему детине, слушать, что он в учениках у малых деток числится.

Тут учитель обратил взор на Саню: – Ты же, любезный, «Четверокнижие» одолел, наставления мои слушал не единожды. Отчего же ты нынче несешь околесицу, точно не в школе обучался, а в кабаке околачивался? Он с размаху ударил ладонью по столу: – Чему ты вообще здесь научился⁈

Алексей приметил про себя: «Старик-то хитер. Николая пожурил для виду, а в Степана вцепился мертвою хваткой. Видно, дело не в стихах, это лишь предлог. Значит, правду от кривды он отличить в состоянии».

Саня изобразил на лице великое сокрушение: – Сударь… разум мой скуден…

– Скуден? О нет, ты малый весьма изобретательный, – учитель ядовито усмехнулся. – Коли ты сподобился выдумать «священного кота» самого Архистратига, так в скудоумии тебя винить грешно!

Наконец-то причина гнева была названа вслух. Саня побледнел и не нашелся, что ответить.

– Ступай же и немедля убери свою «святыню»! – прикрикнул учитель с явным отвращением. Саня кубарем бросился к месту Алексея, схватил кота и унес его прочь, сгинув где-то во дворе. Когда же он вернулся, то увидел, что все его прихвостни уже стоят «на ковре».

– Доселе я терпел ваши шалости, – гремел учитель, – полагая, что сие есть лишь незрелость ума. Но ныне вижу: это не озорство! Это – клевета! Коварство! Вымогательство! Сердца ваши полны желчи и скверны! Не достойны вы зваться учениками мудрецов.

Николай ахнул. Он-то ждал привычной порки, а тут дядя заговорил о вещах куда более серьезных.

Четверка задир рухнула на колени, моля о пощаде, клянясь, что это в первый и последний раз. Поди шутка – ежели выгонят со двора, батюшки их за такой позор живьем в землю закопают.

Но учитель остался глух к их причитаниям: – Храм наук не терпит грязи. Вон из класса! Впрочем, кровная связь взяла свое, и он добавил: – Ступайте по домам и размыслите над своим житием. Вернетесь лишь тогда, когда дурь из вас выветрится и раскаяние будет истинным… На сей раз напугал он их до полусмерти.

Выставив рыдающих молодчиков за дверь, наставник обратился к Николаю: – К тебе, племянник, по сегодняшнему делу претензий нет. Но ученье твое – из рук вон плохо.

Николай затрясся мелкой дрожью и бухнулся в ноги: – Помилуйте, дяденька… жизнь спасите… От страха он и впрямь решил, что его сейчас лишат живота.

– Жизнь твоя мне без надобности, – сурово отрезал учитель. – Но отныне спуску тебе не дам. Чтобы мой ученик «Песнь о чайках» прочесть не мог – это ж курам на смех! Весь уезд над нами потешаться станет. Посему – изволь трудиться!

«Это ли не значит – лишить меня жизни?» – Николай окончательно пал духом и лишь беззвучно взывал к небесам.

– У тебя есть выбор, – учитель величественно опустился в свое кресло, – можешь последовать за ними и ступать играть в бирюльки.

– Упаси бог, наставник, не смею! – страдальчески выдавил Николай. – Отныне буду прилежен и не пропущу ни единого часа.

– Что ж, на сей раз поверю тебе на слово, – произнес учитель. – Но помни: если пропустишь хоть день без уважительной причины – порог этого дома для тебя закрыт навечно.

Николай закивал так рьяно, словно забивал сваи, подтверждая свою верность наукам.

– Садись и внимай, – велел учитель.

В классе воцарилась прежняя тишина. Казалось, ничего и не произошло, и лишь четыре пустые парты служили немым напоминанием остальным, что ходить по краю здесь не стоит.

Еще целый час учитель толковал «Книгу Песен», и лишь когда солнце начало клониться к закату, он закрыл фолиант и объявил окончание занятий.

Однако Алексея и Николая он снова попросил задержаться.

Учитель вручил каждому по листу бумаги и сухо промолвил: – Ваше задание на завтра. – Помолчав мгновение, он добавил: – И не забудьте про устав. Стократно, как и было сказано.

Делать было нечего – друзья поклонились и вышли вон.

Едва они миновали школьный двор и отошли на приличное расстояние, Николай без сил опустился на берег пруда. Взор его был туманен. – Всё, – прошептал он, – кончилась моя привольная жизнь.

Алексей присел рядом и дружески похлопал его по плечу: – Полно тебе. Учиться всё равно надобно, ведь человеку без знаний и дела в этом мире места нет.

Никто в классе не слышал той гневной отповеди, которую наставник выдал Алексею наедине, и Николай не был исключением. Он и не подозревал, что на долю друга выпало испытание куда более тяжкое. Николай бросил камешек в воду и тихо заговорил: – Знаю я и сам, что неуча нигде не жалуют. Да только матушка моя рано преставилась, а батюшка в столице чинами прирастал, старших братьев при себе держал. А мы с Саней под началом мачехи остались… Она-то нас и сгубила лаской своей: в школу не отдавала, во всём потакала. Я тогда мал был, глуп – думал, благодать! Гулял, где хотел, покуда отец в отставку не вышел да домой не воротился. Да только поздно было – выросло то, что выросло…

– Отчего же Саня не лучше твоего в науках преуспел? – спросил Алексей.

– Мачеха в нем души не чаяла, баловала сверх меры. Не желает читать – и не надо, любая прихоть исполнялась тотчас. Вот и вышел из него сорняк, – Николай вздохнул. – Что в его голове пусто, что в моей – шаром покати. Стоим мы друг друга, два сапога пара – оба дважды по сто пятьдесят.

Глава 66
Правила письма

Друзья посидели ещё немного, пока Алексей не поднялся, отряхнув полы платья. – Пора домой, Коля. Чует моё сердце, сегодня нам спать не придётся.

Николай со вздохом поднялся, кряхтя как старик: – Да хоть всю ночь просиди – всё равно не управиться.

– Дай-ка взглянуть на твоё задание, – Алексей протянул руку.

Николай подал лист: ему было велено переписать «Букварь в стихах». Алексей сверился со своим листком – задание было точь-в-точь таким же. Оба лишь горько усмехнулись. – В школьном уставе семьдесят восемь слов, – принялся подсчитывать Алексей. – Сто раз – это семь тысяч восемьсот. Да ещё букварь… Итого – восемь тысяч восемьсот слов за одну ночь.

Николай принялся загибать пальцы, шевеля губами: – До завтрашних занятий осталось семь часов. Даже если не есть и не пить, в каждый час надо выдавать по две сотни слов. Это ж немыслимо!

– Напишем, сколько сможем, – Алексей решительно стиснул зубы. – Ступай же скорее за стол. Друзья поспешно распрощались и разошлись по своим домам.

Старый Морозов в это время понемногу расхаживался, опираясь на край кровати. Увидев вбежавшего Алексея, он лишь кивнул. Сын, коротко поздоровавшись, тут же бросился к сундуку, достал бумагу, перья и принялся сосредоточенно растирать чернила.

– Неужто наставник так много задал? – осторожно спросил отец, боясь сбить сына с рабочего лада.

Алексей обмакнул перо и, прежде чем коснуться бумаги, коротко бросил: – Восемь тысяч восемьсот слов. С этими словами он разложил «Букварь» и вывел первую строку: «Небо – черное, земля – желтая, вселенная – безбрежная…» На листе один за другим начали появляться ровные, изящные знаки.

Основы письма у Алексея были крепкие. Поначалу рука, отвыкшая за дни болезни от пера, чуть подрагивала, но вскоре он вошёл во вкус. Дыхание стало ровным, суета исчезла с лица. Перо теперь не скрипело, а словно скользило само по себе, и строки лились чистым потоком.

Отец молча стоял за его спиной. Глядя, как Алексей работает – вдохновенно, быстро, не отвлекаясь ни на миг, – он почувствовал, как тяжесть, лежавшая на сердце, наконец отпускает. Он и раньше примечал: с тех пор как сын оправился от недуга, он стал словно бы другим человеком. В нём появилась взрослая мудрость, умение вести дела и держать себя в руках, будто он прожил на свете не одну жизнь, а две.

Казалось, разум мальчика открылся заново: на любой вопрос у него находился ответ, на любую беду – решение. Успехи сына, похвалы окружающих и даже достаток, начавший прибывать в дом, – всё подтверждало мысли отца о том, сколь незауряден его Алёша.

Старый Морозов понимал: сын его рождён быть «большим человеком». Коли удастся ему пройти через все тернии экзаменов, вписать своё имя в золотые списки и выбиться в чины – за будущее можно не беспокоиться.

Но именно это и тревожило отца. Он боялся, что Алексей, окрылённый лёгкими успехами, возомнит, будто мир лежит у его ног и всё – слава, чины, почет – дастся ему без труда, одной лишь хитростью ума.

Ведь каким бы смышлёным ни был ученик, ему не миновать суровых испытаний на государственном поприще. Там, где тысячи лучших умов страны бьются за место под солнцем, одной смекалки мало. Истинное знание, как говорили древние, «не накопив малых шагов, не пройдёшь и тысячи вёрст; не собрав малых ручьёв, не наполнишь море». Здесь нельзя давать себе слабину, нельзя полагаться на одно лишь природное дарование.

История о «Чудесном Троекурове» – талантливом мальчике, что растерял свой дар из-за праздности и отсутствия учения, – была известна каждому. Тот рассказ, написанный великим мудрецом прошлого, до сих пор служил напоминанием: без тяжкого труда даже самый яркий талант со временем угасает, становясь заурядностью. Поэтому сей рассказ и поныне числится в учебниках как вечное назидание юношеству.

Но глядя на то, как сын в первый же день после школы, даже не притронувшись к обеду, бросился к столу и с головой ушел в работу, старый Морозов понял, что тревоги его были напрасны. «Мальчик-то знает цену делу, – с гордостью подумал он, – куда рассудительней меня в его годы». Каково было бы отцу узнать, что это рвение – плод первого же школьного наказания, бог весть.

Постояв немного, отец принялся негромко давать наставления: – Ведущий штрих задает путь, побочный – следует за ним. Начинай твердо, веди мягко. Одно из другого вытекает – так и рождается живое движение.

Алексей послушно менял нажим, следуя советам отца. А тот продолжал: – Истинное мастерство видно лишь в скорости, но такая власть над пером идет только от сердца. Коли станешь полагаться лишь на глаз да поправлять руку на ходу – быстро не напишешь. Сначала мысль, а уж за ней перо. Пока пишешь одно слово, думай о следующем. И не о форме его думай, а о сути, ибо форма лишь тень смысла… Скорость сама по себе не даст единства руки и помысла, но лишь набрав бег, можно забыть о себе и достичь совершенства.

Алексей перестал следить за каждым завитком, сосредоточившись лишь на том, что последует за ним. И о чудо – письмо пошло быстрее и естественней.

– Пусть скорость станет твоим дыханием, – наставлял отец. – Остановки для чернил или взгляда на текст обрати в едва заметные паузы в самом ритме. Широкий штрих – толкай, округлый – веди. Рука должна быть твердой: гуще чернила – пиши бойчее, жиже – придержи бег. Перекладывай листы бережно, точно нить в иглу продеваешь. Вся сила письма рождается в смене этой скорости. Голос отца звучал всё торжественней; оба они – и учитель, и ученик – целиком ушли в таинство каллиграфии.

Чернила под пером Алексея теперь лились, точно воды великой реки – неудержимо и мощно. В глазах его были лишь строки, в сердце – лишь смысл, а перо само стало живым словом. Скорость и впрямь даровала то самое единство духа и плоти…

Спустились сумерки. Отец зажег светильник и, когда чернильница опустела, принялся молча растирать новую порцию сажи.

В ночной тиши слышался лишь сухой шелест пера. Никто не тревожил их, ничто не нарушало покоя. Алексей, погруженный в мир черного и белого, не чувствовал ни скуки, ни тяжести, лишь странную, воодушевляющую отраду.

Время летело незаметно. Ночь медленно уступала место рассвету. Отец уже трижды менял свечу в лампе, а небо за окном начало светлеть.

С первым криком петуха Алексей вдруг отшвырнул перо и выдохнул: – Умаялся вконец! И тут же, уронив голову на руки, заснул мертвым сном прямо за столом.

У старого Морозова не хватило сил перенести его в постель. Он лишь подставил стул под ноги сына, чтобы тому было удобнее.

Сев на край кровати, старик долго смотрел на спящего Алексея. Сердце его разрывалось от жалости и в то же время полнилось великой гордостью. – Господи, – прошептал он едва слышно, – не буду больше роптать на судьбу. Ты и впрямь ко мне милостив.

Глава 67
Проверка

Ранним утром в восточном крыле усадьбы Морозовых, в самой глубине рощи, где притаилась школа, уже вовсю разносился нестройный гул голосов.

Николай был единственным, кто и не думал открывать книгу. Он то и дело вставал на цыпочки, с тревогой поглядывая на дверь: «Уж скоро семь, а Алексея всё нет. Неужто не сдюжил, не дописал? Да небось со стыда и носа не кажет – он ведь у нас малый гордый, не стерпит позора».

Только он об этом подумал, как в дверях мелькнула белая тень, и Алексей с шумом рухнул на свое место рядом с ним. Николай уже открыл было рот, чтобы похвалить друга за «чудеса левитации», но осекся: Алексей был весь в поту, дышал тяжело и едва не валился с ног.

– Что ж ты, братец, пораньше не встал? – с легким ехидством шепнул Николай. Ему в новинку было поучать кого-то дисциплине.

Алексей только глаза закатил, хотел было ответить, да тут в дверях показался учитель с лицом суровым, как церковный устав. Алексей мигом выпрямился, даже пот со лба смахнуть не успел.

Наставник подошел к своей кафедре. Тютчев тут же подал знак, и все ученики дружно встали, смиренно склонив головы в приветствии. Учитель обвел класс тяжелым взглядом и сухо бросил: – Садитесь.

Как только все затихли, он добавил: – К допросу.

Первый ученик с правого края покорно поплелся к столу. Всё шло как вчера: сначала повторить пройденное, затем отвечать новое. Бедняга начал заикаться, путать слова и – как и следовало ожидать – не избежал знакомства с линейкой.

Алексей приметил одну хитрость: учитель первые два раза бил от души, с оттяжкой, а потом лишь создавал шум. Хлопало громко, но синяков не оставалось. «Видать, силы бережет, чтоб завтра было чем потчевать», – подумал Алексей, не питая к старику ни капли сочувствия.

После порки наставник милостиво указывал на ошибки, и ученик, получив новое задание, возвращался на место зубрить.

Так тянулась очередь. Алексей заметил, что учитель был весьма непостоянен: одному задавал выучить полсотни строк, другому – едва десяток. «Чистый произвол!» – ворчал про себя Алексей.

Среди всех Тютчев продвинулся дальше всех – он уже одолел «Книгу обрядов». Прочие же всё еще бились над «Четверокнижием», а мелкота и вовсе едва по складам читала. Обычно в таких школах год-другой уходил на один букварь, и только потом мальчиков допускали к серьезным книгам.

Путь к чинам был тернист: нужно было вызубрить десятки тысяч слов, да еще и комментарии к ним знать назубок. Это была основа основ для написания «восьмичленных сочинений» – тех самых витиеватых и пустых трактатов, без которых на государеву службу путь заказан. Кто не мог шпарить по книге, как по писаному, тот о карьере и не мечтал.

Прошло добрых два часа. Из двадцати семи душ проверили двадцать пять. Остались только наши «соратники по несчастью» – Алексей и Николай. Сами они вперед не лезли, ждали приговора.

– Николай, к столу! – наконец провозгласил наставник.

– Слушаюсь, сударь! – Николай подхватил стопку исписанной бумаги и покорно поплелся на экзекуцию.

Учитель принял стопку листов, мельком глянул на корявые, разъехавшиеся буквы, в которых то и дело не хватало то черточки, то точки, и поморщился, тяжко вздохнув: – Одно слово – зря бумагу перевел.

Николай залился краской и, окончательно смутившись, пролепетал: – Сударь, это я на последнем листке так… рука отнялась, мочи не было.

Наставник хмыкнул, переложил листы к самому первому, посмотрел и снова вздохнул: – И тут зря.

Николай совсем голову повесил.

Учитель, собрав всю свою волю, пролистал это художество до конца и вынес вердикт: – Устав переписан четырнадцать раз. К букварю ты и вовсе не прикасался.

Николай состроил самую жалобную мину, на какую был способен: – Ваше степенство, я ж как домой пришел – сразу за перо! Ужинать не стал, всё писал и писал, пока за столом не заснул. Утром ни свет ни заря вскочил – и опять писать…

Учитель долго и пристально смотрел на племянника, так что у того мурашки по спине побежали. И вдруг – о чудо! – на извечно суровом, словно из камня высеченном лице учителя промелькнуло подобие улыбки.

Николай даже глаза протер: сроду он не видел, чтобы дядя улыбался.

Впрочем, милость длилась недолго. Наставник снова принял строгий вид: – Вижу, что ты по крайней мере старался. Посему на сей раз от кары освобождаю.

Николай даже ушам своим не поверил: – Что же, и по рукам линейкой не получу?

– Коли тебе так охота – я не против, – холодно отозвался учитель.

– Покорно благодарю, не стоит! – Николай замахал руками так рьяно, что чуть соседа не задел. В душе он уже ликовал: «Ну, день-то какой задался! После школы надо непременно к ребятам заглянуть, в кости перекинуться – на такой удаче весь банк сорву!»

Затем настало время учения, но учитель не велел Николаю открывать книгу. Вместо этого он подозвал его к себе и принялся самолично показывать, как правильно перо держать да как руку вести. В конце он вручил ему тетрадь для прописей: – Вот тебе чертежи. Напиши каждую черту – прямую и косую – ровно по десять тысяч раз. Завтра представь мне.

Николай чуть в обморок не упал. С померкшим взором принял он тетрадь и поплелся на место, едва переставляя ноги.

Когда Николай сел, в классе воцарилась тишина. Остался лишь один ученик, чье имя еще не было названо.

Учитель долго смотрел на Алексея ледяным взглядом, прежде чем негромко произнести: – Твой черед. Ступай сюда.

Алексей поднял со стола увесистую кипу бумаги и твердым, уверенным шагом направился к наставнику. Под любопытными взглядами однокашников он впервые встал перед большой учительской кафедрой.

– Выполнил ли ты урок? – спросил учитель, даже не глядя в его сторону.

– Выполнил, сударь, – спокойно ответил Алексей.

– Вот как? – Наставник ядовито усмехнулся. – И все сто раз? Помни, любезный: как бы ты ни изворачивался, мне надобно видеть здесь восемь тысяч восемьсот слов. И ни буквой меньше.

Алексею уже было не привыкать к его предубеждению. Он понимал: нельзя заставить весь мир любить себя, но можно требовать уважения к своему труду. Он пришел сюда не за похвалой, а чтобы делом вернуть себе достоинство. И он верил, что справится – если только у этого старика осталась хоть капля совести.

– Восемь тысяч восемьсот слов, – ровным голосом повторил Алексей. – Всё здесь, до единого знака.

Глава 68
Букварь

На слова Алексея наставник даже бровью не повел. – Неси сюда, – холодно бросил он. – Погляжу, не помогал ли тебе кто.

Алексей едва сдержался, чтобы не высказать этому «праведнику» всё, что он думает о его подозрительности. «Неужто язык отсохнет, ежели хоть раз человека не укусит?» – пронеслось в голове. Но, сохранив внешнее спокойствие, он почтительно подал стопку листов, всё еще хранивших тонкий аромат свежей туши.

Учитель принял работу. Сначала он листал небрежно, с каменным лицом, но на третьем листе взгляд его стал серьезным. На пятом – он начал едва заметно кивать, а когда дошел до конца, не выдержал и похвалил: – Видеть такое единство мысли и пера в обыкновенном школьном уроке… Наблюдать, как от листа к листу рождается это мастерство – истинно говорю, всё равно что чашу доброго вина испить.

Он долго еще сидел в задумчивости, вглядываясь в лицо Алексея, а потом тяжко вздохнул: – Жаль. Сколь прискорбно.

В тот миг он вспомнил о великих смутьянах прошлого, чье каллиграфическое искусство было божественным, а души – чернее сажи. Алексей почувствовал это мимолетное сравнение, но даже сердиться не стал – привык уже к причудам старика.

Прижав листы тяжелым медным бруском, учитель сухо спросил: – Устав ты переписал стократно. Запомнил ли хоть слово? Он явно вознамерился помучить ученика допросом перед началом урока.

– Знаю назубок, – спокойно ответил Алексей.

– Не бахвалься! – лицо наставника снова стало жестким. – А ну, читай наизусть.

– Слушаюсь, – Алексей возвысил голос: – «…Пункт восьмой: школа есть место священное, и всякое принятие пищи в стенах её строго воспрещается…»

Школяры в классе побросали свои книги и, вытащив листы с уставом, принялись водить пальцами по строчкам, проверяя каждое слово. Алексей читал размеренно, не спеша и не запинаясь. Когда он закончил, в учебной комнате воцарилась тишина. – Я закончил, сударь.

Учитель почувствовал себя так, будто проглотил кусок сухого хлеба, а запить забыл. Горло перехватило от досады. Он хотел было придраться, но Алексей исполнил всё безукоризненно, выказав такое прилежание, против которого и возразить было нечего. Учитель лишь уязвленно хмыкнул и, махнув широким рукавом, бросил: – Жди здесь. Мне надобно… отлучиться по нужде. И скорым шагом вышел вон.

Но направился он вовсе не в отхожее место, а к себе в опочивальню. Там, замерев перед стеной, он принялся шептать, что сам же и начертал когда-то: «Учи всех без разбора, в гневе будь терпелив… Учи всех без разбора, в гневе будь терпелив…» Это было его единственное лекарство против собственного крутого нрава.

Учитель был человеком прямым и честным. Некогда он с блеском выдержал высшие экзамены и мечтал служить во благо Отечества, но попал в немилость к могущественным временщикам. Пока льстецы и казнокрады процветали, он, честный чиновник, так и застрял в мелких начальниках, пока не вышел в отставку. Вся его душа была полна ненависти к пронырам и карьеристам, и Алексея он по ошибке записал в ту же породу «молодых да ранних». Выгнать бы его – да совесть не позволяет, коли повода нет. Вот и мучился старик в этой борьбе с самим собой.

Вернувшись в класс, он сел за стол как ни в чем не бывало: – Теперь читай «Букварь».

Алексей начал: «Небо – черное, земля – желтая, вселенная – безбрежная…» Он не раскачивался из стороны в сторону, как прочие недоросли, и не прятал рук за спиной. Он стоял прямо, и голос его, идущий из самой глубины груди, звучал твердо и уверенно – так сказывался опыт бесчисленных докладов и выступлений, накопленный им в прежней жизни.

Алексей закончил чтение последней тысячи знаков «Букваря». Голос его звучал чисто и уверенно, без единой заминки. В прежней жизни он знал эти строки ещё ребенком, а после вчерашнего бдения они и вовсе отскакивали от зубов.

– Прочесть-то ты прочел, – сурово молвил учитель, – да только понимаешь ли ты, какой смысл в этих строках заложен?

– Всё понимаю, сударь, до последнего слова, – спокойно отозвался Алексей.

– Вижу, ты мастер на пышные речи, – хмыкнул наставник. – «Букварь» сей хоть и мал, да обычно в школах его только для грамоты используют, в суть не вникая. Знаешь ли, почему?

– Оттого, что хоть он и краток, да охватывает и небо, и землю, и историю всех династий, и правила жизни, и законы правления, – Алексей едва заметно улыбнулся. – Как говорят в народе, «знай на десять, а говори на один». Коли наставник пожелает растолковать всё до капли, то… боюсь, сие будет слишком тяжким трудом для учителя.

Учитель хоть и был раздосадован, но почувствовал скрытую колкость: малец намекал, что нынешние учителя сами толком не знают «Букваря», а потому и учеников не мучают. Это была явная насмешка над их «высоким» образованием.

И ведь не поспоришь! С тех пор как государь ввел «восьмичленные сочинения», все только и делали, что зубрили. «Без экзамена нет чина!» – этот девиз заставил книжников забыть обо всём на свете, кроме сухой схоластики. Ныне хорошим учителем считался тот, кто мог натаскать на написание казенного трактата, а до прочей «всячины» дела никому не было.

Но учитель был не из таких. Он был истинным книжником, в двадцать пять лет ставшим магистром, а в тридцать два – доктором наук. Прослыть неучем в глазах этого юнца для него было невыносимо. – Что ж, – ядовито усмехнулся он, – давай проверим, кто из нас двоих только вид делает, что понимает.

Алексей склонил голову в учтивом поклоне: – Не смею проверять наставника, лишь прошу дозволения задать вопрос.

Этот смиренный вид злил учитель пуще прежнего. – Спрашивай! – отрезал он.

– Дозвольте узнать, сударь, о ком сказано: «Учитель нравов, Жестокий император, Птичий чиновник и Правитель людей»?

– Учитель нравов – это Семен Добрый, ибо был он получеловеком-полудухом. Жестокий император – Игорь Безумный, потомок крови огня. Птичий чиновник – Николай Стравицын, что давал чинам имена птиц. Правитель людей – Дмитрий Лжецарь, сотворившый род человеческий из глины, – наставник ответил без запинки и тут же перешел в наступление: – А что значит: «Дерево дикой груши осталось, и песни о нем звучат громче»?

– Сие значит, что князь Долгорукий при жизни творил суд под дикой грушей, и память о его милосердии жива в народе и поныне, – с легкой улыбкой ответил Алексей.

Так они и перебрасывались вопросами добрых полчаса, и ни один не мог подловить другого. Учитель вдруг заметил, что весь класс, разинув рты, слушает их поединок, позабыв об учебниках. Он спохватился: «Зачем я, старый дурак, с ним в бирюльки играю? Ведомо же, что такие проныры всегда нахватаются верхушек из разных книг, чтобы пыль в глаза пускать». – Довольно! – громко объявил он. – Вижу, «Букварь» ты одолел. Ступай на место, берись за «Собрание изречений мудрецов». Завтра спрошу наизусть.