Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 42 страниц)

Глава 75
Время

Уездный город, декабрьская стужа.

В народе говаривали: «Двадцать седьмого – на торжище, двадцать восьмого – за чистоту в жилище». Обычай сей свято чтили: в двадцать седьмой день двенадцатого месяца всяк обыватель спешил на базар, дабы запастись впрок дровами, салом, птицей да рыбой на две недели вперед. А уж назавтра, двадцать восьмого числа, из дома – ни ногой: запирались на засовы, выметали сор и благоговейно ждали Рождества.

Торговый люд, намаявшийся за год, тоже подводил итоги к двадцать седьмому. Но прежде чем разъехаться по домам, надлежало выскрести лавки до зеркального блеска. И хотя прохожих на улицах заметно поубавилось, в торговых рядах на мосту по-прежнему царило оживление.

Перед дверями одной из лавок в квартале рослый молодец в добротном синем кафтане и черных стеганых штанах распоряжался уборкой. Двое подручных – малые разбитные и старательные – мыли окна и кропили прилавок водой, работая весело и споро. Хозяин к ним благоволил, платил по совести, да и отношения у них сложились почти родственные, оттого и работа у них в руках спорилась.

Сам же молодец – наш старый знакомец Степан – приставил лестницу к козырьку и, прихватив таз с водой да ветошь, ловко взобрался наверх. Он принялся бережно, почти с нежностью, протирать деревянную вывеску. Его широкая ладонь медленно скользила по глубоко вырезанным буквам: «Торговый дом Трое друзей». В груди его невольно шевельнулось глубокое чувство…

Словно одно мгновение пролетели те восемнадцать месяцев, что минули с основания их общего дела. Лавка крепла, и обороты росли не по дням, а по часам:

В начале пути: Продавали едва по десять пудов соли в месяц.

Первая половина сего года: Вышли на пятнадцать пудов.

Ныне же: Сбывают по двадцать пудов ежемесячно. Доход удвоился!

Братья-товарищи уже держали совет: в будущем году открыть еще две лавки, дабы довести годовой оборот до семидесяти соляных паев – почитай, под сотню пудов. Конечно, до настоящих соляных магнатов, ворочающих тысячами, им было далеко, но этого вполне доставало, чтобы семьи Степана и Алексея, да и сам Николай, жили в полном достатке, не зная нужды в хлебе и платье.

Да и сам Степан разительно переменился. Из костлявого, вечно голодного юноши он превратился в статного, широкоплечего мужчину. Лицо его округлилось, заиграл здоровый румянец – видать, утроба его более не ведала горьких лишений.

Казалось бы, при деньгах и почете о чем еще горевать? Но в последнее время на Степана то и дело нападала необъяснимая хандра. Стоило ему вообразить некую сцену из недавнего прошлого, как кровь бросалась в голову, и такая обида закипала в груди, что хотелось бросить всё и бежать на край света…

– Хозяин! Помилуйте, хозяин!

Голос работника вырвал Степана из пучины дум. Он вздрогнул, буркнул «чего еще?» и опустил взгляд вниз.

– Да ежели вы не перестанете так усердствовать, вы в нашей вывеске дыру протрете! – весело прокричали подручные, стоя у подножия лестницы.

Степан смутился, поспешно спустился на землю и, пряча неловкость, спросил: – Всё ли в лавке убрано?

– Только вашего досмотра и ждем, – улыбнулся работник. – Но уж так чисто, как вы буквы вылизали, нам точно не сподобить.

Степан по натуре оставался прост и добродушен, потому и челядь его не боялась, позволяя себе порой невинные вольности. Он обошел помещение, оглядел всё хозяйским оком и, удовлетворенный, подошел к конторке. Отстегнув от пояса связку ключей, он достал из ящика два увесистых красных конверта: – Вот, возьмите праздничные. Кланяйтесь от меня батюшкам вашим да матушкам. В новом году непременно загляну к ним с визитом.

Степан и Алексей, хоть и перебрались в каменный дом, душой всё еще тянулись к старым соседям из предместья. Почти все работники в лавке были из тех же бедняцких кварталов, облагодетельствованные их вниманием.

Принимая тяжелые конверты, работники расцвели в улыбках: – Премного благодарны, Степан Еремеевич! В новом году ждем вас у себя, милости просим!

Трофим строго наказал им ворочаться к шестнадцатому числу января и отпустил восвояси праздновать.

Когда за работниками закрылась дверь, Трофим убрал лестницу и еще раз прошелся веником по тем углам, что показались ему недостаточно чистыми. Лишь достигнув полного совершенства, он запер лавку на засов и прошел во внутренний двор.

Дом их был выстроен на манер южных усадеб – «Двор четырех вод»:

С фасада: Торговое помещение, выходящее на оживленную улицу.

С трех сторон: Жилые флигели с белеными стенами и темной кровлей, образующие уютный замкнутый дворик.

Устройство: В тесном городе дома строили компактно, в два этажа, тесно прижимаясь друг к другу. Название «Двор четырех вод» пошло от формы крыш: в дождь вода со всех четырех скатов стекала в центр двора, что по народному поверью сулило хозяевам неисчерпаемое богатство, текущее в дом со всех сторон.

Трофим остановился посреди двора, вдыхая морозный воздух. В окнах второго этажа уже теплился свет – там Алексей наверняка корпел над очередным научным томом. Тишина и покой… Но отчего же так тревожно на душе у нашего героя? Что за видение преследует его в эти праздничные дни?

Степан вошел во двор и увидел отца, который в поте лица ощипывал птицу к праздничному столу. Из кухни валил густой, сладковатый пар – по одному только запаху можно было догадаться, что матушка уже затеяла печь именинные пироги да праздничные коврижки.

Отец Степана, не прерывая своего занятия, проворчал вполголоса: – Что ж ты так припозднился?

Степан пояснил, что в лавке только-только управились с делами, на что отец тотчас дал новое поручение: – Живо ступай в парадную залу, вымети там всё до последней пылинки. Да смотри у меня, к божнице и поминальным подношениям даже не прикасайся!

Тут только Степан вспомнил, что нынче – день призвания небесных заступников. Старики говаривали, что благодать не снизойдет в дом, где не выскоблены полы и не выбелены углы. В такой важный вечер всё должно сиять чистотой, а младшим братьям да сестрам столь ответственное дело поручать побоялись – того и гляди, напроказничают.

Только он собрался ответить, как из кухонного жара вышла матушка. Лицо её раскраснелось от печи, на запястье поблескивал серебряный браслет – подарок сына с первой прибыли. Поправляя выбившийся из-под платка локон, она молвила: – Сходи-ка, сынок, проведай соседей. Коли Алексей Николаевич с батюшкой уже поднялись, я им свежей лапши на домашнем бульоне соображу.

Степан почесал затылок: – Пойду, пожалуй, загляну к ним сначала. И, отложив отцовское приказание, он направился к восточному флигелю усадьбы.

В восточном крыле было два этажа да три просторные комнаты. Степан тихонько постучал в дубовую дверь и спросил вполголоса: – Алексей, батюшка твой почивать изволят или уже встали?

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге показался статный юноша с тонкими чертами лица. То был Алексей, за последний год заметно вытянувшийся и возмужавший. Он досадливо хмыкнул: – Спит, как сурок после ярмарки. Раньше обеда, почитай, и не добудишься. В голосе его прозвучало нескрываемое ворчание: – С тех пор как в земские письмоводители подался, по три раза на неделю в гостях задерживается. Ей-богу, никакого здоровья на эти чиновничьи обеды не хватит.

Разговаривая, друзья прошли в рабочий кабинет. Стены здесь были сплошь уставлены полками с книгами да свитками. Посреди комнаты стояла чугунная печь, но огонь в ней давно погас – в доме строго следили, чтобы уходя, никто не оставлял углей из страха перед пожаром.

Алексей поежился от сырого холода: – Ну и стужа здесь, кости ломит. Степан тотчас принялся за дело: раздул пламя, подбросил поленьев, и вскоре веселые отблески огня заплясали по корешкам книг, наполняя комнату живым теплом.

Алексей скинул синюю поддевку, оставшись в длинном сюртуке кофейного цвета. Выглядел он теперь истинным барином, просвещенным и изящным – недаром говорят, что ученье и благородные мысли лицо красят. Он опустился в кресло с мягкими подушками и принялся заваривать чай, искоса поглядывая на Степана, который сидел точно в воду опущенный.

Подав другу чашку, Алексей тихо спросил: – О чем кручинишься, Степан? Выкладывай.

– Да нет… ничего я не кручинюсь, – засуетился тот, поспешно поднося чашку к губам.

– Горячо! – предостерег Алексей, перехватив его руку. Он посмотрел на друга с тонкой усмешкой: – Рассказывай давай. Вижу ведь, что на сердце у тебя неспокойно.

Глава 76
Думы Степана

Отблески пламени в печурке плясали на лице Степана, то заливая его жаром, то пряча в глубокой тени. Он крепко сжимал чашку обеими руками и заговорил медленно, точно каждое слово давалось ему с трудом: – От тебя, Алексей, ничего не утаишь. Правду скажу: на душе у меня в последнее время места нет. Смута какая-то.

– О как? – Алексей внимательно посмотрел на друга и понимающе кивнул. – Ну, дело ясное. В такие лета молодая кровь всегда к женскому полу тянет. Чай, зазнобу себе присмотрел?

Степан едва чашку из рук не выронил, краска залила его лицо до самых ушей: – Да бог с тобой, Алексей Николаевич! Вовсе я не об этом. – Он нахмурился и, запинаясь, выдавил: – Не хочу я всю жизнь в лавке сидеть. Купцом быть… не по мне это. Тут он испуганно взглянул на друга, боясь обидеть: – Ты не подумай чего, ежели иного пути нет, я и дальше тянуть буду, слова не скажу…

Алексей ничуть не удивился. Он лишь мягко улыбнулся: – Никто и не неволит тебя век за прилавком стоять. Мы теперь в соляном деле люди тертые, всякую хитрость знаем. Найдем со временем толкового приказчика, поставим за прилавок, а сами только присматривать будем. Делу это не помеха. – Он помолчал и вкрадчиво спросил: – Так чего же ты сам хочешь? Какого поприща ищешь?

– Я хочу… – Степан опустил голову и прошептал совсем тихо: – В солдаты пойти. На службу государеву.

Улыбка застыла на губах Алексея. Прошло немало времени, прежде чем он обрел дар речи: – Неужто иного пути для себя не видишь?

Степан упрямо качнул головой и закусил губу: – Только в армию. Сил нет больше здесь киснуть.

Алексей посерьезнел и строго произнес: – Ты бы отца своего об этом спросил. Посмотрел бы я, как он на это благословит.

Степан опустил голову еще ниже: – Оттого к тебе и пришел. Знаю ведь, что батюшка в крик пойдет, вот и хотел сперва с тобой посоветоваться.

Алексей отставил чайник, повернулся всем телом к другу и только открыл рот, чтобы начать увещевать, как дверь в кабинет распахнулась. В комнату ввалился молодец в щегольском сюртуке из зеленого сукна. Увидев друзей, он хитро прищурился: – О чем это вы тут заговоры плетете без меня?

Алексей откинулся на спинку кресла и с досадой выдохнул: – К столу, Кинюша! Самое время. Помоги-ка мне вразумить нашего Степана, а то он совсем с ума спрыгнул.

Пришедший – а это был не кто иной, как четвертый сын почтенного чиновника, Николай – сделал удивленную мину: – Трофим, друг любезный, отчего это у тебя лицо вытянулось, точно у огурца на грядке?

– Мы о серьезных вещах толкуем, – Алексей строго осадил весельчака. – Братец наш в солдаты собраться изволил. А ну, растолкуй ему, что к чему.

Николай открыл рот так широко, что туда, верно, и гусиное яйцо бы пролезло: – Глазам не верю! Ушам своим не верю! Ты – и в рекруты? По своей воле?

Степан засопел, в нем взыграла обида: – А чем служба плоха? Вспомни героев былых времен! Слава-то какая на весь мир!

– Ох, и замшелый же ты человек! – Николай замахал руками, подтащил стул и уселся прямо перед Степаном. – Ты в какой век живешь? Нынче поговорка иная: «Из хорошего железа гвоздей не куют, из путных людей в солдаты не идут»! Пойдешь в нижние чины – так и дети твои, и внуки, и правнуки тебя до седьмого колена проклянут за такую долю.

Степан совсем сник под этим напором: – За что же проклинать-то?

Николай уже готов был выдать новую тираду, но Алексей остановил его жестом. – Послушай, Степан, – вздохнул Алексей. – Кто из нас в грезах не видел себя героем на лихом коне, на поле брани, чтобы грудь в крестах? Только жизнь – она иначе устроена. Нынче век просвещенный, век чина да бумаги. Военный человек, ежели он не из знати, нынче в глазах общества – личность сомнительная, темная.

– Истинно так! – подхватил Николай. – Наденешь шинель – и всё, считай, для приличного общества ты пропал. Станешь невежей, мужланом грубым, хоть до фельдфебеля дослужись – всё одно на тебя всякий писец в управе будет как на скотину смотреть.

Степан заколебался, в его глазах блеснуло сомнение: – И что же мне тогда делать?

Николай, почуяв, что лед тронулся, тотчас зачастил: – А хочешь, я тебе всё наше будущее распишу? План у меня созрел – пальчики оближешь!

Степан молча кивнул, и Николай, откашлявшись, важно провозгласил: – Я тут справки навел в Петербурге. Билет в Императорский университет для вольнослушателя или чин приличный «купить» можно – тысячи две серебром на круг выйдет. Ежели лавка наша так же торговать будет, за три года аккурат на двоих соберем. И поедем мы с тобой в столицу на три зимы! Учиться нам там особо не надобно, лишь бы диплом в кармане был да связи завели. Зато вернемся в город господами, перед которыми все двери открыты!

– А следом, – Николай аж зашелся в восторге, брызжа слюной, – воротимся, выдержим для приличия экзамен на чин в губернии – и дело в шляпе! Он по-хозяйски похлопал Степана по колену: – Понимаешь ли, голубчик, нынче не те времена, что при дедушке, когда сразу в важные начальники сажали. Но с дипломом вольнослушателя мы в Петербурге, в департаментах, через нужных людей такие дела обстряпаем… Хоть власти у тамошних столоначальников и немного, но для нашего уезда – за глаза хватит!

Николай заговорщицки подмигнул: – А главное преимущество – до столицы далеко, начальство высоко, крути как хочешь! Сперва пристроимся в какой-нибудь заштатный городишко помощниками исправника или секретарями в суд. Годика три пообтремся, связями обрастем – и глядишь, выхлопочем место городничего в каком-нибудь захудалом уезде! А там, коли проявим рвение, переведут в губернский город, на «хлебное» место. Станешь ты, Степан, важным господином, и кто тогда посмеет помянуть твое мужицкое звание? Сами будут во фрунт вытягиваться да милости просить!

Николай распинался еще добрых полчаса. У бедного Степана голова пошла кругом, он лишь хлопал глазами, точно сова на свету. Наконец, он медленно поднялся и пробормотал: – Пойду я… лучше соль продавать… Он направился к выходу, бросив через плечо: – Пора мне в зале прибираться, к празднику готовить. Алексей кивнул, отпуская его.

Как только тяжелые шаги Степана стихли на лестнице, Алексей негромко спросил: – Когда воротился-то?

– Вчерась, под покровом ночи, – Николай схватил чашку, из которой пил Степан, жадно отхлебнул и тут же сплюнул: – Тьфу, гадость! Горько, как полынь.

Алексей усмехнулся: – Чай ли горький, или служба твоя несладка?

– Служба, Алексей Николаевич, служба – истинная каторга! – Николай скривился, точно от зубной боли. – Представь только: конец года, а я в Петербурге пороги обиваю, перед всяким титулярным советником спину гну. Он вдруг затянул на манер столичного актера: – Ох, извела меня кручина… погубила долюшка мужскую… Видно было, что в столице он не только в департаменты заглядывал, но и в ресторациях да театрах времени даром не терял.

– Полно тебе паясничать, – Алексей ласково, но твердо пресек его театральные изыски. – Полно. Давай к делу.

Николай мгновенно преобразился: веселость слетела, взгляд стал цепким. – Разве я мог для твоего батюшки не постараться? Всё устроено по первому разряду. И он принялся в подробностях излагать Алексею историю своего столичного вояжа.

А началось всё с Николая Павловича, Алексеева отца. Поступив в управу города на должность писца, он, наставляемый сыном, вел себя в высшей степени обходительно и щедро. Не прошло и полугода, как весь уезд заговорил о нем: «Николай Павлович – душа-человек, всё радеет о деле общем».

И вот, под конец года, старый письмоводитель, почтенный старик Петр Иваныч, засобирался на покой. Исправник, по обычаю, уговаривал его остаться, но старик, глядя на молодых да ретивых коллег, твердо решил: хватит. За долгие годы службы он успел «покормиться» и с истцов, и с ответчиков, скопил капиталец и теперь желал лишь одного – почивать в деревне да нянчить внуков.

Глава 77
Методы продвижения

В наш просвещенный век, сударь, на покой никого силком не удерживают – матушка Россия людьми богата, и на всякое место, едва оно освободится, десяток соискателей сыщется.

Посему городничий без лишних слов принял прошение старого письмоводителя Петра Иваныча, да лишь для проформы полюбопытствовал: кого, мол, тот видит своим преемником? Ведь в уездной канцелярии надворный советник – царь и бог: волен и казнить, и миловать, и самолично чиновников к делам определять.

Петр Иваныч поразмыслил малую толику. Из всех писцов, что под его началом корпели, Николай Павлович хоть и числился без году неделя, а к сердцу лежал ближе прочих. Мало того, что почерк у него был каллиграфический, а ум живой, так еще и в обхождении он был на редкость учтив. То и дело приглашал старика в трактир на чашку чаю с ромом, а уж к праздникам такие подношения выставлял, что у прочих коллег вместе взятых и вполовину того не набралось бы.

Как говорится, «рука руку моет», да и в способностях Николая Павловича сомнений не было. Вот старик и замолвил за него словечко перед господином исправником.

А городничему того и надобно было! Давеча виделся он с учителем Алексея и на вопрос об успехах воспитанника тот скромно молвил: – Нынче Алеша по знаниям своим в первых рядах среди кандидатов на чин стоит, да и к экзаменам в университете готов с избытком… Городинчий же знал: этот человек слов на ветер не бросает. «Стало быть, парень далеко пойдет», – рассудил городничий и решил заранее заручиться благодарностью будущего сановника, облагодетельствовав его родителя.

Так Николай Павлович и надел форменный сюртук, став во главе целого стола в управе – настоящим столоначальником уголовных дел! Теперь он был чиновником, занесенным в списки, и хотя должность его была не из высших, он предпочитал, чтобы его величали «господин секретарь» – оно как-то благороднее для уха.

Человеком он был скромным, и готов был на этом месте лет пять верой и правдой служить, дожидаясь вакансии. Но судьба, сударь, – дама капризная: коль решит обласкать, так не остановишь. Этой зимой третий человек в уезде, господин помощник городничего, вдруг объявил, что желает подать в отставку, дабы ехать в губернию и там, выдержав экзамен, пойти по «столбовой» дворянской дороге.

Надобно знать, что в те времена путь к чинам был тернист, но для людей служивых открывались лазейки. Коли ты чиновник при месте, начальство могло тебя «аттестовать» для экзамена, что давало право миновать мелкие чины и сразу метить в коллежские асессоры.

Городничий препятствовать не стал: хоть и жаль было терять помощника, да против амбиций не попрешь. Дал он ему подорожную, и тот теперь лишь ждал указа из палаты, чтобы уехать и засесть за учебники. Не выдержит экзамен – назад пути нет, придется иное поприще искать.

Весть о том, что место помощника городничего скоро станет вакантным, взорвала тишину уездной управы, точно петарда. Кто только не зарился на эту должность! И смотритель училищ, и письмоводители всех шести столов – восемь душ, и у каждого амбиции через край. Началось сущее столпотворение: каждый пустил в ход все свои связи и хитрости.

Правда,надзиратель, хоть и был человеком весомым, в грамоте был не силен, а должность эта требовала ежедневного купания в море бумаг. Так что реальных претендентов осталось семеро, и Николай Павлович среди них.

По совести говоря, Николай Павлович по стажу своему и метить туда не смел, но дух в нем взыграл. Должность письмоводителя – это лишь кусок хлеба, а вот помощник городничего – это уже мечта! Для него это был венец карьеры. В уезде, если не считать учителя гимназии, это было самое «чистое» и благородное место.

А всё отчего? Во-первых, начитались все исторических романов да повестей про славных секретарей и мудрых советников, что при дворе государевом блистали, вот и окружили эту должность ореолом романтики. А во-вторых, помощник городничего с простым людом общался мало, всё больше по бумагам да по отчетности. В отличие от того же квартального надзирателя или сборщика податей, он рук не марал, мужиков не распекал, оттого и репутация у него в народе была отменная, почти белоснежная.

Николай Павлович, хоть и окунулся в чиновничью жизнь, в душе оставался мечтателем и книжником. Честь и доброе имя для него были дороже всякого прибытка, посему жаждал он этого места со всей страстью истомленной по высокому положению души.

Однако же для Николая Павловича, коий всего лишь год как выбился в столоначальники, тягаться с тертыми канцеляристами, чьи вицмундиры давно засалились от многолетней службы, было делом почти безнадежным. Посему, поразмыслив и изрядно помучившись сомнениями, решил он прибегнуть к совету и помощи своего единственного сына…

После долгих уговоров, переходящих в отеческие наставления, Алексей наконец сдался и согласился попытать счастья. По совести говоря, и сам Алексей рассудил, что иметь батюшку в чине помощника городничего куда как лестно для репутации – всё же не чета простому писцу.

К тому времени Алексей, обладавший умом цепким и к интригам склонным, уже досконально изучил все тайные пружины уездной власти. Составив подробный план действий, он приступил к его исполнению шаг за шагом.

Перво-наперво велел он отцу явиться к господину городничему с просьбой об аттестации до срока. По заведенному порядку, всякий чиновник по истечении службы подвергается испытанию: должен он составить рапорт по начальству да прописать предписание для низших чинов, дабы начальство могло рассудить – достоин ли он повышения, надобно ли его в прежнем чине оставить или вовсе от дел отставить.

Обыкновенно к такому экзамену допускали лишь после пяти лет беспорочной службы, но в случаях исключительных – как нынешняя вакансия – закон дозволял просить об аттестации досрочно.

За два года знакомства городничий успел искренне привязаться к семейству Николая Павловича. Посему он не только дозволил испытание, но и выставил в аттестационном листе «первый разряд». Однако же, будучи человеком опытным, он честно предупредил: – Помощник мой – фигура важная, и не мне одному решать, кому в это кресло садиться. Я представлю вас в губернию в лучшем свете, но знайте: и смотритель училищ имеет виды на это место, и столоначальник податей человек со связями. Так что подавать я буду прошения на троих, а там уж – воля начальства.

Алексей понимал: иного и ждать не стоило. Не может же городничий в один миг разогнать всё старое чиновничество. То, что батюшка попал в число соискателей – уже великая победа.

Однако оставалось самое деликатное дело: «умаслить» губернских столоначальников. Самому Алексею являться в присутственные места с прошениями было не по чину, а батюшка его в делах подобных был робок и излишне честен. И вот тут-то, к общему облегчению, на сцену выступил Николай.

– Предоставьте это мне, Алексей Николаевич! – горячо воскликнул он. – Я в этих лабиринтах как у себя дома. К тому же, мне и самому не грех разведать дорогу на будущее – глядишь, и мне скоро придется по инстанциям бегать.

Конечно, Николай лукавил: главной пружиной его рвения была истинная, преданная дружба, коей не страшны были никакие губернские препоны.