Текст книги "Серый кардинал империи: Путь в чины (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 42 страниц)

Глава 59
Цена доброты

Алексей Морозов ответил с самым беспечным видом: – Поглядим сперва, – проговорил он. – Ввяжемся в то дело, где барыш вернее.

– Послушай, Стёпа, нам бы лучше не соваться в это, – покачал головой Кинюша. – Тех денег, что у нас есть, с лихвой хватит, чтобы год безбедно кормиться.

– А я верю Алёшеньке! – твёрдо отрезал Стёпа-верзила. И, немного сконфузившись, добавил: – К тому же, охота мне, наконец, человеком стать, дело какое справить.

– Какое же дело? – изумился Кинюша.

– Я ещё в толк не взял, – замялся Стёпа. – Пока в остроге в тёмной сидел, мысли всё в кучу сбивались, не до думок было.

Тем временем солнце окончательно закатилось за околицу, и на город опустились густые сумерки. Приятели прервали разговор, уговорившись свидеться в другой день, и разошлись восвояси.

Прошмыгнув в усадьбу Морозовых через заднюю калитку, Алексей распрощался с родителем и, напевая под нос какой-то нескладный мотив, направился к своему флигелю.

Едва он миновал садовую арку, как из темноты раздался резкий, придушенный окрик:

– Стой!

Голос был грубый, пропитанный затаённой злобой.

Алексей вздрогнул и рефлекторно поднял руки. В кармане у него сиротливо позвякивали лишь три медных гроша – невелика потеря, чтобы ради неё лезть на рожон.

– Вы будете господин Морозов? – осведомился незнакомец.

Услышав это, Алёша немного успокоился: грабители едва ли стали бы величать жертву «господином». Он обернулся и присмотрелся. «Ба, знакомые всё лица!» – мелькнуло в голове, но вслух он спросил настороженно:– Черногорец, неужто тебя из острога выпустили? Перед ним стоял не кто иной, как младший брат атамана Квасова – тот самый мерзавец, что по весне приводил бандюг бить его отца.

При тусклом свете фонаря Алексей заметил, как лицо Черногорца судорожно кривится, и внутри у него снова похолодело.

Но внезапно детина рухнул на колени прямо в грязь: – Ваше благородие, господин Морозов! Я – Васька Черногорец, – взмолился он, преданно заглядывая Алексею в глаза. – Простите меня, Христа ради!

Алёша поглядел на небо, где из-за туч медленно выплывал лунный диск, и невольно усмехнулся: – И что же это, такому молодцу стало не всё равно, простит ли его нищий недоросль? «Чтоб ты подох, щелкопёр!» – мысленно огрызнулся Черногорец, но на лице его застыла маска нижайшей покорности: – Виноват, кругом виноват! И перед батюшкой вашим, и перед вами, соколик… Свинья я, хуже пса шелудивого! Помилуйте, не погубите!

Алексей подозрительно огляделся и заметил за старым дубом чью-то тень. Догадка молнией пронзила его ум. Нахмурившись, он произнёс сурово:– Батюшка мой, Николай Павлович, и сейчас ещё к постели прикован. Вот как поправится старик – тогда и разговор будет. А теперь ступай прочь.

– Господин! Ежели не простите – с места не сойду, здесь и околею! – взвыл Черногорец и принялся истово бить челом о землю. – Благодетель вы мой, дедушка! Смилуйтесь над внучком дурным!

Теперь Алёше всё стало ясно: атаман, верно, прижал братца к ногтю и велел любой ценой вымолить прощение. Глядя на то, как этот верзила ломает комедию, Алексей понял, что просто так от него не отделаться. Ссориться с Волком-Квасовым сейчас было не с руки – только-только наступило хрупкое перемирие.

Поразмыслив, Морозов произнёс:

– Что ж, простить-то я тебя, пожалуй, могу.

– Благодарствую, кормилец! Век не забуду, дедушка! – запричитал обрадованный Черногорец.

– Погоди, не части, – осадил его Алексей. – Сперва условие моё выслушай.

– Всё исполню, ваше благородие! – закивал тот, как китайский болванчик. – В лепёшку расшибусь, а сделаю!Врать – не мешки ворочать, а обещания в уездном городе редко когда стоили дороже ломаного гроша.

– И впрямь, дело нехитрое, – холодно отозвался Алексей. – Те двое молодчиков, что кулаками махали, да еще недоучки-писаря, что палки в колеса вставляли… Не мешало бы им и самим лиха хлебнуть.

– Истинно так, дедушка! Все они, мерзавцы, у меня в кулаке, – закивал Черногорец. Он на мгновение задумался, подперев подбородок грязной ладонью, а затем, решившись, выпалил: – Сделаем так: обоим моим подручным по три пальца на руке отсечем в знак покаяния, а писакам этим – так и вовсе по руке отрубим, чтоб неповадно было перьями скрипеть!

Он говорил об этом так буднично, что у Алексея мороз пробежал по коже. Тот воззрился на детину с возмущением: – Я тебе что, содержатель вертепа или торговец живым товаром? На кой мне их конечности?

– Так как же тогда быть? – совсем сник Черногорец.

– Я человек ученый, книжный, и к душегубству пристрастия не имею, – рассудительно произнес Алексей. – Передай им: пускай на глаза не показываются, покой батюшки моего и мой не тревожат. Пущай вину деньгами искупают. За двадцать рублей серебром – прощу совершенно; за пятнадцать – почти прощу; за десять – наполовину; ну а коли меньше пяти принесут – и разговора не будет.

– Неужто… неужто так можно? – Черногорец даже рот разинул от изумления.

– И второе условие, – продолжал Алексей, не ведя и бровью. – Ты у них за старшего, стало быть, и спрос с тебя вдвойне. Сорок рублей с тебя причитается. Надеюсь, сумма для такого молодца необременительная?

– Да как сказать… не то чтобы очень… – пробормотал Черногорец, утирая пот со лба. – Дайте, дедушка, хоть пару дней сроку, я мигом всё соберу и доставлю.

– Двадцать рублей – сию минуту, – отрезал Алексей. – А остальное так и быть, полмесяца подожду.

– Слушаю-с, как не слушать… – В нужде и кулик соловьем свищет. Черногорцу ничего не оставалось, как смиренно кивнуть. Он сорвал с плеча узел и обеими руками протянул его Алексею: – Вот здесь четыре монеты по пять рублей. Видно, шел не с пустыми руками – как раз прихватил нужную сумму для «почину».

Алексей принял сверток, взвесил на руке – золото и серебро приятно холодили ладонь. – Добро. Ступай. Как принесешь остальное – зла на тебя не помяну.

Черногорец, решив, что теперь-то уж точно выкрутился, вскочил на ноги: – На днях буду! И пустился наутек так, будто за ним черти гнались.

Когда детина скрылся из виду, Алексей не шелохнулся. Он продолжал стоять у ворот, пристально глядя на старое дерево в углу сада. – Выходи, мил человек, чего в тени прятаться? – громко сказал он.

Из-за ствола действительно показалась фигура. Не дав Алексею рассмотреть себя, человек заговорил вкрадчиво, с заискивающей улыбкой: – Не извольте гневаться, господин Морозов. Я от Василия Павловича, от барина Квасова приставлен. Наказ был такой: приглядеть, истинно ли покаяние приносит, да передать вам знак почтения от самого хозяина.

– И на что же ему за братом надзирать? – Алексей спросил это лишь для вида, прекрасно всё понимая.

– Помилуйте, сударь! Вы же на пристани ту «сухую корягу» извели, почитай, всем судовладельцам жизнь спасли, – почтительно отозвался посланник. – Хозяин наш в великом восторге от вашего ума и благородства. На брата же в сердцах зашибся, что тот вражду меж вами посеял. Велел ему в ножки вам кланяться, а ежели не простите – так и на порог дома не пускать.

– Вот оно что.

Алексей и сам давно разгадал эту игру. Потому-то он и прикинулся алчным до денег, чтобы Волк-Квасов успокоился. Пускай бандит думает, что молодого дворянчика можно «купить» и утихомирить золотом.

Будь иначе, Квасов мог бы всерьез обеспокоиться: а ну как этот Морозов в гору пойдет да старые обиды припомнит? И тогда бы атаман не мешкал – не жизни лишил, так калекой бы сделал. А хромому да увечному путь к чинам и экзаменам заказан навсегда.

На свете ведь как: коли не ведаешь, кому можно дорогу переходить, а кому – нет, так и до могилы рукой подать.

Глава 60
Рубли текут

Убедившись, что Алексей не затаил на него смертельной обиды, гонец Квасова заметно приободрился. С поклоном он извлек из-за пазухи увесистый бархатный кошель и протянул его на обеих ладонях: – Ваше благородие, вы всему Заречному околотку и округу великое благодеяние оказали. Сие есть малая толика благодарности от Василия Павловича, просим не побрезговать и принять.

Поломавшись для приличия, Алексей с вежливой улыбкой принял подношение. Теперь, когда «лёд был растоплен» покаянием младшего брата атамана, эти деньги вошли в его руки как нечто само собой разумеющееся.

Проводив глазами поспешно удаляющегося гостя, Алексей взвесил оба свертка. К его удивлению, откупные Васьки Черногорца оказались куда тяжелее. «Эх, Иван Дементьевич… то есть, тьфу, Василий Павлович, – мысленно чертыхнулся Алёша, – ну и прижимист же вы, сударь!»

Рассказывать батюшке о происхождении этих средств Алексей и не помышлял. Николай Павлович, хоть и не был закоренелым ханжой, никогда бы не позволил себе коснуться денег, добытых разбоем. У Алексея же взгляд на вещи был практический: обирать честных обывателей – доблести мало, а вот заставить лихих людей добровольно раскошелиться – это уже искусство!

Спрятав кошели за пазуху и поправив кушак, чтобы под просторным сюртуком ничего не топорщилось, он неспешно поднялся на второй этаж.

В комнате вполсилы мерцала лампада. Присмотревшись, Алексей ахнул: батюшка, вопреки наказам лекаря, сполз с постели и, расположившись у книжного сундука, усердно в нем копался. – Папенька! – Алексей поспешил к нему, подхватывая под руки. – Вам же лекарь-недоучка… то есть, господин аптекарь велел покой соблюдать! Николай Павлович лишь добродушно усмехнулся:– Коли всё лежать буду, так и вовсе закостенею. Завтра тебе, Алёшенька, в нашу родовую школу идти, к наукам возвращаться, вот я и решил подсобить, приготовить надобное.

– Да мы еще и не ведаем, на какой странице учитель остановился, – проговорил Алексей, улучив момент, чтобы незаметно запихнуть оба кошеля под свою кровать. – Завтра приду, послушаю, тогда и ясно станет.

– Полно вздор молоть! – Николай Павлович непривычно строго прикрикнул на сына. – Коль не знаешь, что спрашивать станут, бери всё разом! С таким-то отношением ты от учителя первый же выговор схлопочешь.

Уложив отца обратно, Алексей принялся за сборы. Он достал тома «Слова о полку Игореве» и прочие классические труды, аккуратно сложил их на сундуке, добавил прибор для письма и, крепко перевязав всё бечевкой, поставил на пол. – Готово-с! – бодро рапортовал он.

Николай Павлович печально покачал головой. Лишь после долгих расспросов он тяжело вздохнул:– Нет в тебе, сын, должного благоговения перед книгой.

Алексей, скрывая смущение за легким смехом, скинул поношенный сюртук и принялся за привычные дела. Наполнив медный таз холодной водой и разбавив её кипятком из самовара, он поднес его к кровати отца и принялся бережно омывать ему ноги – точно так же, как Николай Павлович ухаживал за ним во время болезни.

Старик, глядя на сына, почувствовал, как сердце наполняется тихой радостью. – Ты уж не серчай на старика, Алёша, – тихо промолвил он. – Это я так, к слову пришлось.

– Всё справедливо, папенька, – Алексей кротко склонил голову. – Впредь буду усерднее.

– Чуть не забыл, – спохватился вдруг Николай Павлович. – Нынче после полудня заходил к нам чиновник из Заречного, Каменский фамилия его.

– Вот как? – Алексей поднял глаза. – И что же господину заседателю понадобилось?

– Сверток с деньгами принес. – Николай Павлович выудил из-под подушки бумажный пакет. – Сказал, благодарность тебе за то, что от какой-то напасти их город избавил. Целых пять рублей серебром! Возьми себе, тебе нужнее.

«И впрямь, скупость вопиющая», – мысленно проворчал Алексей, а вслух с улыбкой ответил:– Вам, папенька, скоро в присутствие возвращаться, чин справлять. Там на обзаведение да на представительство много средств потребуется, так что оставьте их при себе.

– Да куда мне столько… – засомневался старик.

– В нашем деле запас карман не тянет, – настоял Алексей. – Пускай лежат, на доброе дело сгодятся.

Николай Павлович спорить не стал и притих.

Ночь прошла спокойно, а едва забрезжил рассвет и пропели первые петухи, Николай Павлович уже поднял Алексея из сладких грез. Он велел сыну поторапливаться: умыться, переодеться в чистое да скорее садиться за стол.

Глядя в окно, где едва-едва рассеивался предрассветный туман, Алексей недовольно проворчал: – Батюшка, помилуйте, еще ведь и заря не занялась!

Но Николай Павлович тут же принялся за нравоучения: – Это покуда ты хворал, я тебе волю давал спать, сколько душеньке угодно. А с нынешнего дня ты снова в учениках числишься, и книжное учение должно быть тебе превыше всего. Вставать подобает с первыми петухами!

Алексей понурился, подумав про себя: «И впрямь, родительское попечение порой бывает в тягость». Делать нечего – пришлось выслушивать наставления, жуя вчерашнюю кашу, а затем, наскоро обтерев рот, подняться: – Пошел я, батюшка.

– Учителя почитай, с товарищами в перебранки не вступай… – напутствие отца доносилось до него даже тогда, когда он уже сбежал по лестнице.

Выйдя из флигеля, Алексей вдруг сообразил, что и понятия не имеет, где в их обширном имении помещается родовая школа. Пришлось идти в господский дом к Николаю за провожатым.

Покои Николая находились аккурат подле комнат самого старого барина, в небольшом двухэтажном пристрое. День обещал быть знойным, двери стояли настежь, и Алексей беспрепятственно поднялся наверх. Там его взору предстала картина: кузен лежал на кровати в чем мать родила, раскинув руки и ноги, и храпел так, что стены дрожали.

«С утра пораньше – и такое зрелище, не к добру день начался», – сплюнул Алексей. Он поднял с полу одеяло и набросил на спящего: – Вставай, лежебока! Солнце уже высоко, почивать полно!

Николай приоткрыл один глаз, узнал кузена и, снова зажмурившись, пробормотал: – Алёша, голубчик… скажи учителю, что я в горячке, пластом лежу, помереть сподоблюсь.

– Я и сам-то не знаю, в какую сторону к учителю идти, – Алексей потрогал его лоб – тот был холоден как лед. – Брось притворство, вставай немедля!

Поняв, что Николай не шелохнется, Алексей, не отличавшийся кротким нравом, пребольно потянул того за ухо. Кузен взвыл, подскочил на кровати и, натягивая рубаху, запричитал: – И за какие грехи мне такой товарищ достался?

Раздосадованный и оставшийся без завтрака, Николай сунул в сумку пару калачей, прихваченных на кухне, и повел Алексея к восточному флигелю, где располагались учебные классы.

На полпути Николай вдруг остановился и прошептал: – Ты берегись, Алёша. В нашей школе есть несколько молодчиков, что на меня зуб точат. Они и к тебе привяжутся, помяни мое слово.

– И кто же такие? – безучастно спросил Алексей.

– Мой старший братец, законный наследник, и его прихвостни, – Николай скрежетал зубами. – Он ведь от первой супруги, «благородной» крови, а я – от второй, попроще… Вот он и помыкает мной при всяком случае.

Алексей усмехнулся: – По виду и не скажешь, что ты из робкого десятка.

– Я-то не робок, – огрызнулся Николай, – да только все кругом на его сторону встают: он, мол, барич истинный, а я так, сбоку припека. Вот и травят меня всем миром.

«Оттого-то он и в ученье не спешит», – Алексей посмотрел на кузена с нескрываемой жалостью и вдруг негромко рассмеялся: – Бедный ты мой родственник…

– Ты чего зубы скалишь? – обиделся Николай. – Друг еще называется!

– Не кручинься, – Алексей весело хлопнул его по плечу. – Это раньше меня рядом не было. А теперь, помяни мое слово, не тебя изводить будут, а ты сам всем им жизни не дашь.

Глава 61
Стычка

Алексей следовал за Николаем на восток. Миновав несколько малых двориков, они вышли к уединенному флигелю, скрытому в тени раскидистых лип и цветущих кустов – место, как нельзя лучше подходящее для ученых занятий.

На воротах Алексей приметил памятную доску «Первейшему из чтецов», а за порогом открылся аккуратный дворик, поросший молодым малинником и сиренью. Посреди стоял каменный стол со скамьями, а напротив – северное крыло усадьбы, где над входом красовалась надпись: «Чистое сердце – ясный ум».

Войдя в светлый, просторный класс, Алексей увидел массивную конторку учителя, а перед ней – ровные ряды парт. На каждой из них книги и письменные приборы лежали в строгом порядке; сразу чувствовалось, что наставник здесь – человек сурового нрава. В комнате уже томилось десятка полтора недорослей, которые, заложив руки за спины, в голос зубрили уроки.

Ученики были самых разных возрастов: иные постарше Николая, а иным едва минуло шесть лет. Над классом стоял разноголосый гул: кто читал Псалтырь, кто начатки грамматики, а кто и латынь. Но, на удивление, шум этот не казался беспорядочным, напротив – в этом звонком многоголосии слышалась некая торжественность.

Заметив, что учитель еще не явился, Николай облегченно выдохнул и на цыпочках повел Алексея к последнему ряду. Указав на пустующее место, он шепнул: – Садись здесь, место свободное. – И, пристроившись рядом, добавил: – Обождем пока старика.

Алексей кивнул, устроился поудобнее и открыл сумку, намереваясь достать какую-нибудь книгу, дабы хоть для виду приобщиться к учению. Он должен был признать: батюшка вчера зрел в корень. Стоило на время оставить школу, как разум стал ленив, и заставить себя вникать в премудрости стало делом мудреным.

Он понимал – это опасно. Всё его будущее, вся надежда на возвращение в сословие держались на этих хрупких книжных страницах. Не проявишь усердия сейчас – пойдешь к старости по миру с протянутой рукой.

Развернув тетрадь, Алексей принялся твердить про себя старую присказку: «В книгах – мудрость веков, в книгах – палаты златые…», стараясь настроиться на серьезный лад.

В самый разгар этих благочестивых раздумий он услышал рядом тяжелые шаги и яростный выкрик Николая: – Не смей!

В то же мгновение воздух свистнул у самого уха. Алексей инстинктивно отпрянул, и тяжелая ладонь лишь мазнула его по кончику носа.

Вскочив с места, Алексей почувствовал, как гнев закипает в груди. Перед ним стоял жирный, оплывший детина, на голову выше и вдвое шире его самого. Наглец всё еще держал руку занесенной для удара. – Ты что же это затеял, любезный? – процедил Алексей, сжимая кулаки.

– Пошутить хотел, чего ты всполошился, недоросток? – Детина смотрел с вызовом, на его лице играла гнусная ухмылка. – Подвинься-ка, щенок, мне вещь одну забрать надо. И он грубо толкнул Алексея в плечо, надеясь свалить его с ног.

Это было уже не просто озорство – чистой воды задиристость. Алексей попытался отбросить потную руку толстяка, но силы были неравны. Детина лишь крепче вцепился в него, глядя, как кот на мышь: – Ишь ты, огрызается! Ну, сейчас я тебе спесь-то собью… Он замахнулся другой рукой, намереваясь влепить Алексею добрую затрещину.

Николай с ревом бросился на помощь другу, но двое других парней тут же преградили ему путь, навалившись всем скопом. Николай в бессилии зажмурился, ожидая звука удара… и тут раздался глухой «бум», за которым последовал истошный визг, словно резали борова.

Николай открыл глаза. Картина была непривычная: толстяк валялся на полу, скорчившись калачиком, и судорожно ловил ртом воздух, не в силах даже вздохнуть.

Алексей же стоял как ни в чем не бывало, лишь слегка поправляя сюртук. Оказалось, не дожидаясь удара, он по-простецки, но метко заехал обидчику сапогом прямо «под срам», тем самым мгновенно окончив спор.

В классе воцарилась гробовая тишина. Ученики смотрели на Алексея как на дикого зверя, дивясь такой внезапной и жестокой расправе.

– Ну, молодец, нечего сказать! – Из толпы вышел долговязый парень с лошадиным лицом. Он ткнул пальцем в сторону Алексея и криво усмехнулся: – Рукоприкладство в стенах школы! Драка в присутствии муз! Схватив за вихор сидевшего рядом малыша-первогодку, он издевательски спросил: – А ну скажи, что бывает за драку в учебном классе?

– Исключат… вон погонят… у-у-у… – захныкал малец, которому было больно от крепкой хватки.

Долговязый отпустил ребенка и с торжеством посмотрел на Алексея: – Поздравляю. Еще и за парту сесть не успел, а уже со двора выставят.

Алексей спокойно потер ноющее запястье и холодно ответил: – Он первый начал. Я лишь честь свою защищал.

– Он первый начал? Что-то я не приметил, – Долговязый гнусно осклабился.

– Ты в ту пору спиной стоял, – спокойно отрезал Алексей.

– Вот как?.. – Долговязый на мгновение замялся, но тут же указал на двух оболтусов, что удерживали Николая. – А они-то не спиной стояли, верно?

Двое молодчиков – один Рябой, другой с крысьей физиономией – принялись кивать, точно китайские болванчики: – Истинно так, всё видели! Этот новичок первым в драку полез, своими глазами зрели.

– Ха-ха! Ну, что теперь скажешь в свое оправдание? – торжествовал Долговязый.

– Вы четверо – одна шайка, – без тени волнения произнес Алексей. – Было бы странно, если б вы друг дружку не выгораживали.

– Ты… больно дерзок на язык! – лицо Долговязого вытянулось еще сильнее, став совсем уж лошадиным. – Коли ты твердишь, что он на тебя руку поднял, так где же след? Покажи честному народу хоть одну ссадину!

– У меня травма внутренняя, – Алексей цедил слова, точно золото, чем довел Долговязого до исступления – тот аж пошатнулся. Видно было, что в словесной перепалке Алексея ему не одолеть…

Поняв, что этот маневр не удался, Долговязый решил пустить в ход «улику» – разбитую физиономию Толстяка.

Но едва он собрался обвинить кузена в жестокости, как Толстяк, доселе корчившийся на полу, вдруг закряхтел и, пошатываясь, самостоятельно поднялся на ноги.

– Тебе кто велел вставать⁈ – Долговязый в ярости дважды пнул его сапогом. – Голова садовая! Дубина стоеросовая!

– Слушаю-с… – не то охнул от боли, не то ответил Толстяк, и, потеряв равновесие, кулем повалился обратно.

– Раз встал, так стой! – взревел Долговязый, окончательно теряя самообладание. – Какого черта ты опять разлегся⁈ Он еще пару раз крепко приложился носком сапога по спине несчастного. Тот, взвыв от боли, снова вскочил и с нескрываемой обидой крикнул: – Да что ж это такое! Встаю – неладно, лежу – не по нраву! На вас, сударь, не угодишь!

В душном классе тут же прыснули. Напряжение лопнуло, точно перетянутая струна.

Даже Алексей с Николаем, до того кипевшие от злости, не удержались и рассмеялись в голос.

Долговязый, то бледнея, то багровея, неистово закричал: – Молчать! Всем молчать! В учебной комнате мигом воцарилась тишина, прерываемая лишь сопением Толстяка.

– Ты, малый, зря зубы скалишь. Скоро тебе не до смеха будет, – он ткнул пальцем в сторону Алексея и холодно усмехнулся: – Знаешь ли ты, почему он велел тебе место освободить?