Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 44 страниц)

– Думать как противник, – сказал Петров медленно.

– Именно.

– Это трудно?

– Поначалу, – сказал я. – Потом – привыкаешь.

– Вы всегда так делаете?

– Всегда, – сказал я.

Петров смотрел в окно.

– А немцы думают как мы?

– Лучшие из них – да, – сказал я. – Поэтому лучшие из них опасны.

– А мы думаем как они лучше, чем они думают как мы?

Я посмотрел на него. Восемнадцать лет, а вопрос взрослый.

– Иногда, – сказал я. – Когда хотим.

Вернулись в лагерь к вечеру.

Зуев ждал у блиндажа.

– Нашли? – спросил он.

– Нашли, – сказал я. – Один работал, три позиции.

– Живой?

– Нет.

Зуев кивнул. Потом посмотрел на Mauser у меня на плече.

– Это его?

– Его.

– Хорошая вещь.

– Хорошая.

Он помолчал.

– Ларин. Я написал ещё один рапорт. Про снайпера.

– Зуев.

– Да.

– Вы часто пишете рапорты.

– Это моя работа, – сказал он без извинений.

– Что написали?

– Что ефрейтор Ларин в одиночку обнаружил и нейтрализовал немецкого снайпера, три дня мешавшего боеспособности батальона. Методом тактического анализа позиций и ночного выдвижения.

– Точно.

– Стараюсь, – сказал он.

– Куда отправили?

– В штаб армии. Через того же Громова.

Я смотрел на него.

– Зуев, – сказал я.

– Да.

– Вы намеренно создаёте бумажный след.

Он думал секунду.

– Да, – сказал он. – Намеренно.

– Зачем?

– Потому что то, что не записано – не существует, – сказал он. – Я видел Капустина, видел Сереброва, видел Рудакова. Они думают так же. – Он смотрел на меня прямо. – Когда-нибудь эти бумаги дойдут до того, кто умеет их читать. И тогда – вас увидят правильно.

– Вы уверены, что это нужно?

– Уверен, – сказал он. – Потому что война кончится. И после войны нужны будут правильные люди на правильных местах. А для этого – их нужно знать заранее.

Я смотрел на него.

– Это долгосрочное мышление для политрука, – сказал я.

– Я не только политрук, – сказал он.

– Кто ещё?

Он думал секунду.

– Человек, которому важно, что будет после, – сказал он.

Я кивнул.

– Хорошо, – сказал я. – Пишите.

Ночью я не спал долго.

Лежал и думал про снайпера. Не про то, что сделал, – про него самого. Документы, которые взял: Курт Байер, двадцать семь лет, из Гамбурга. Профессиональный охотник до войны – было написано в солдатской книжке, раздел «гражданская профессия». Охотник.

Как Огурцов говорил про деда.

Охотник, который умел ждать и бить точно. Которого забрала война и сделала из него машину для точных выстрелов. Три выстрела, три жизни.

Теперь его жизнь.

Я думал об этом без вины – вина была бы неуместна – но и без равнодушия. Просто: так бывает. Война берёт охотников и делает из них снайперов. Берёт спецназовцев и делает из них советских ефрейторов.

Mauser лежал рядом. Я положил руку на ложе – дерево холодное, гладкое, хорошо подогнанное.

Хорошая работа – та, что вложена в эту винтовку. Немецкая точность, немецкое качество. Теперь она работает против тех, кто её сделал.

Я убрал руку.

За блиндажом слышались голоса – негромко, ночная смена разговаривала. Кто-то смеялся – тихо, чтобы не будить.

Смех на войне – отдельная вещь. Когда смеются – значит, держатся. Значит, ещё есть что-то, что держит.

Я закрыл глаза.

Завтра – занятие с разведгруппой. Потом – доклад Рудакову. Потом – смотреть на Вязьму, которая надвигалась в октябре, как рассвет надвигается на спящего человека: неизбежно и неостановимо.

Два месяца войны. Трое убитых немецких снайпером и один мёртвый снайпер. Медаль «За боевые заслуги», младший сержант, командир взвода, разведгруппа из шести человек и Mauser 98k с оптикой Zeiss.

И четыре документа, которые ушли наверх по цепочке, которую я не строил и не планировал.

Интересная жизнь.

Я почти засмеялся – сам себе, в темноте.

Почти.

Глава 17

Приказ зачитали утром.

Зуев читал – стоя перед строем, ровным голосом, без выражения. Это был его профессионализм: не добавлять от себя, не интонировать. Просто слова.

Я стоял в строю и слушал то, что знал наизусть.

«…Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту… Окружённые части и соединения самоотверженно бороться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам…»

Зуев читал.

Люди слушали – кто напряжённо, кто с пустыми глазами, кто смотрел в землю. Реакция была разная, и я наблюдал за ней так же внимательно, как наблюдал за немецкими позициями: кто как реагирует – это тоже информация.

Деревянко слушал с каменным лицом. Харченко, кажется, не слушал вовсе – смотрел куда-то за деревья. Фомин, у которого рука на перевязи после второго ранения, стоял прямо и смотрел на Зуева – внимательно, как человек, который запоминает каждое слово.

Огурцов стоял рядом со мной. Я краем глаза видел его лицо – оно не изменилось. Огурцов вообще редко менял лицо.

Петров Коля стоял в трёх шагах. Я видел, как он глотнул на одном месте в тексте – том, где про семьи. Восемнадцать лет. Мать в Воронеже.

Зуев дочитал. Сложил листок.

– Приказ Верховного Главнокомандующего товарища Сталина, – сказал он. – Вопросы?

Тишина.

Вопросов не было – или были, но никто не хотел их задавать.

– Разойдись, – скомандовал Рудаков.

Я отошёл к реке.

Встал у берега, смотрел на воду. Туман с утра не рассеялся ещё – стлался над водой, серый, сентябрьский.

Я знал этот приказ – знал всё о нём. Знал, что он будет принят с разными чувствами разными людьми. Знал, что часть командиров будет под него расстреляна – не за трусость, а за то, что попали в окружение не по своей вине. Знал, что семьи некоторых из этих людей действительно арестуют.

Знал, что в конечном счёте он сыграет ту роль, которую ему отводили – и другую роль тоже.

Держать было нужно. Это было правдой. Без жёсткой воли сорок первый год мог стать последним.

Но цена этой воли – тоже была. И я знал эту цену точнее, чем кто-либо в этом лагере.

– Ларин.

Я обернулся.

Зуев стоял в двух шагах. Смотрел на меня – внимательно, как всегда.

– Вы слушали с таким лицом, – сказал он.

– С каким?

– Я уже говорил однажды, – сказал он. – Как будто вам больно.

Я смотрел на воду.

– Приказ жёсткий, – сказал я.

– Война жёсткая, – сказал он. Эту фразу он уже говорил – в пуще, у ночного огня.

– Да, – сказал я.

– Вы не согласны с приказом.

Это не был вопрос. Он уже знал ответ – ещё с того разговора в пуще.

– Я выполняю приказы, – сказал я. – Я уже говорил.

– Говорили, – согласился Зуев. – Но на этот раз – хочу понять точнее. Что именно вас беспокоит.

Я думал секунду. Говорить или нет – этот вопрос я мог не задавать: ответ я знал ещё до того, как он подошёл. Зуев не донесёт. Не потому что лоялен ко мне – он лоялен к истине, а это другое. Он услышит, подумает, сохранит при себе.

– Семьи, – сказал я.

– Семьи?

– «Семьи подлежат аресту», – процитировал я. – Жена и дети человека, который попал в окружение. Который, возможно, дрался до последнего и всё равно оказался в кольце – потому что штаб просчитался, потому что связи не было, потому что так сложилось. Его арестуют. Или расстреляют. И его семью – арестуют.

Зуев слушал.

– Это не наказание за трусость, – продолжал я. – Это наказание за обстоятельства.

– Иногда трудно отличить одно от другого, – сказал Зуев.

– Трудно, – согласился я. – Именно поэтому – страшно.

Молчание.

– Вы думаете, что кто-то из наших окажется в такой ситуации, – сказал Зуев.

– Да, – сказал я.

– Кто?

Я не ответил.

– Вы знаете что-то, что мы не знаем, – сказал он тихо. Не обвинение – наблюдение.

– Я думаю о вероятностях, – сказал я осторожно. – Мы на фланге. Немцы давят. Если они прорвут центр – мы можем оказаться отрезаны. Это вероятность, не факт.

Зуев смотрел на меня.

– Рудаков думает об этом?

– Рудаков умный командир, – сказал я. – Думает.

– Но не говорит.

– Не говорит, – согласился я.

Зуев помолчал.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Что нужно делать?

– Сейчас – работать, – сказал я. – Держать позиции, налаживать разведку, готовить запасные маршруты выхода. Если случится плохое – у нас будет план.

– Запасной маршрут выхода – это не по приказу, – сказал Зуев.

– Планирование – всегда по уставу, – сказал я.

Он думал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я принимаю. – И после паузы: – Вы когда-нибудь прямо говорите то, что думаете?

– Прямо говорю, – сказал я.

– Но не всё.

– Никто не говорит всё, – сказал я.

Он согласился с этим без слов.

Рудаков поднял меня после обеда.

– Ларин. Сядь.

Я сел. Мы были вдвоём – Воронов куда-то ушёл.

Рудаков помолчал секунду. Это была непривычная для него пауза – он обычно говорил без раскачки.

– Ты слышал приказ, – сказал он.

– Слышал.

– Как ты его оцениваешь?

Я смотрел на него. Странный вопрос для майора – спрашивать оценку у младшего сержанта.

– Зачем вам моя оценка?

– Потому что твоя оценка обычно точная, – сказал он.

Я думал секунду.

– Приказ нужен, – сказал я. – Дисциплина нужна, и она разрушилась в первые недели – я видел это сам. Без жёсткой воли держать невозможно.

– Но?

– Но исполнение может убить тех, кого не нужно убивать, – сказал я. – Командиры, которые попадут в окружение не по своей вине, – они под этот приказ тоже попадают.

– Это ты называешь «жёсткие меры убивают своих».

– Это я называю так, – согласился я.

Рудаков помолчал.

– Под этот приказ мог попасть Капустин, – сказал он вдруг.

Я посмотрел на него.

– В первые дни, – продолжал Рудаков. – Он вёл роту через немецкие тылы три недели без связи. Формально – отступление. Формально – его семья под арест.

– Я знаю, – сказал я.

– И ты тоже, – сказал Рудаков. – И я. И половина этого батальона.

Молчание.

– Именно поэтому приказ страшный, – сказал я.

– Именно, – сказал Рудаков. – Но ты сказал – нужный.

– Нужный и страшный – не противоречат друг другу, – сказал я.

Рудаков смотрел на меня.

– Ты умеешь держать два противоречивых факта одновременно, – сказал он.

– Учусь, – сказал я.

– Это трудно.

– Трудно, – согласился я.

Рудаков откинулся на бревно за спиной.

– Я думал о запасных маршрутах, – сказал он.

– Я тоже, – сказал я.

– Зуев тебе сказал?

– Нет, – сказал я. – Сам думал.

– Когда начал думать?

– С того дня, как прочитал немецкую карту в пуще, – сказал я. – Там было видно направление их движения. Если они пойдут так, как шли – в октябре будет опасно.

Рудаков смотрел на меня.

– Октябрь, – повторил он.

– Приблизительно, – сказал я. – Может, раньше.

– Откуда такая точность?

– Логика движения войск, – сказал я осторожно. – Темп наступления, расстояния, сезон. Грязь в октябре замедлит, но не остановит.

Рудаков молчал долго. Я ждал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Готовь маршруты. Тихо, без огласки. Только Воронов знает.

– И Зуев? – спросил я.

– Зуев напишет рапорт, – сказал Рудаков.

– Зуев напишет рапорт в любом случае, – сказал я. – Но он не напишет то, что может навредить. Я ручаюсь.

Рудаков думал.

– Ладно, – сказал он. – Зуев тоже.

Запасные маршруты я начал готовить в тот же день.

Не карту – карту могут найти. Просто ходил, смотрел, запоминал. Три маршрута на восток: один по реке, вдоль берега, в обход немецких позиций. Второй – лесом, севернее, более длинный но более скрытный. Третий – через болото, с гатью – если снова придётся.

Петров Коля ходил со мной. Не потому что я взял – сам пристроился.

– Вы готовите выход, – сказал он на второй день.

– Разведываю местность, – сказал я.

– Это одно и то же, – сказал он.

Я посмотрел на него.

– Умный стал, – сказал я.

– Учусь, – сказал он без иронии.

Мы шли по берегу реки. Сентябрь разворачивался во всю красоту – листья начали желтеть, воздух стал резче, вода потемнела. Красиво, если не знать, что происходит.

– Ларин, – сказал Петров.

– Да.

– Тот приказ. Про семьи.

– Что про него?

– Моя мать – если со мной что-нибудь случится – с ней ничего не будет?

Я остановился.

Посмотрел на него – восемнадцать лет, лопоухий, серьёзный. Он спрашивал не из страха – из расчёта. Он думал о последствиях.

– Приказ – для тех, кто сдался или дезертировал, – сказал я. – Ты не из таких.

– А если попаду в окружение?

– Если попадёшь в окружение – будешь прорываться, – сказал я. – Как мы прорывались в июне. Помнишь?

– Помню.

– Прорвёшься – ничего с матерью не будет.

Он думал.

– А если не прорвусь?

Я смотрел на него.

– Петров.

– Да?

– Ты прорвёшься, – сказал я. – Я прослежу.

Он смотрел на меня секунду. Потом кивнул – медленно, как в первые недели, когда принимал что-то важное.

– Договорились, – сказал он.

Мы пошли дальше.

Я думал о том, что только что пообещал. Не легкомысленно – я редко говорил то, чего не собирался делать. Но это было обещание, которое я не мог гарантировать полностью.

Слишком много переменных. Слишком большая машина.

Но – постараюсь.

Вечером Зуев написал ещё один рапорт.

На этот раз он показал мне перед отправкой – впервые.

– Хочу, чтобы вы видели, – сказал он.

Я читал. Там было про приказ – как личный состав принял, кто как реагировал. Про настроение в батальоне – точно, без прикрас. И в конце – отдельный абзац:

«Особо отмечаю наблюдение относительно ефрейтора – прошу, младшего сержанта – Ларина С. И. Его реакция на приказ отличалась от реакции большинства бойцов. Он не выказывал страха, возмущения или показного принятия. Он выказывал – болезненное понимание. Как человек, который знает, что означает этот документ не только сегодня, но и в перспективе. Данное наблюдение считаю существенным для характеристики личности и возможностей указанного бойца.»

Я дочитал. Вернул листок.

– Там написана правда? – спросил Зуев.

– Правда, – сказал я.

– Тогда отправлю.

– Отправляйте.

Он убрал листок в планшет.

– Ларин.

– Да.

– Болезненное понимание, – повторил он свои слова. – Это про вас точно?

– Точно, – сказал я.

– Откуда оно у вас?

Молчание.

– Я читал много, – сказал я. – И думаю о том, что читал.

– Про войну?

– Про разное.

Он смотрел на меня.

– Когда-нибудь вы скажете мне правду, – сказал он.

– Может быть, – сказал я.

– Когда?

– Когда придёт время, – сказал я.

– А оно придёт?

Я думал секунду.

– Не знаю, – сказал я честно.

Это был самый честный ответ, который я мог дать.

Он принял его без вопросов. Встал, пошёл к блиндажу.

Ночью я не спал – снова.

Лежал и думал про октябрь.

Вязьмский котёл – пятого октября немцы начнут операцию «Тайфун». К четырнадцатому кольцо замкнётся. В нём окажутся пять армий, шестьсот тысяч человек по советским данным, больше по немецким.

Я знал это в цифрах.

Сейчас был сентябрь – у меня было меньше месяца.

Что я мог сделать? Не мог остановить операцию «Тайфун» – это армии, фронты, решения, которые принимались на уровне, куда мои рапорты ещё не добрались. Не мог спасти шестьсот тысяч человек.

Но мог попробовать вытащить своих.

Трёхсот пятьдесят два человека батальона. Пятьдесят один свой. Итого четыреста три человека, за которых я, в той мере, в какой мог что-то, отвечал.

Три маршрута на восток.

Рудаков, который слушает аргументы.

Воронов, который думает медленно но точно.

Зуев, который пишет рапорты и знает больше, чем показывает.

Я думал о Капустине – он уехал, стал майором, был где-то восточнее. Попадёт ли он в котёл – я не знал. Хотел думать, что нет.

Думать, что нет.

Я закрыл глаза.

За стеной блиндажа тихо разговаривали – ночная смена, двое. Я не слышал слов, только интонации: спокойные, тихие, ночные.

Нормальные человеческие голоса.

Я слушал их и думал: вот что нужно беречь. Не позиции, не маршруты – а вот это. Людей, которые разговаривают ночью тихими голосами. Это и есть то, ради чего.

Приказ № 270. Жёсткий, страшный, нужный.

Я выполню его – в той части, где он совпадает с тем, что правильно. И обойду – в той части, где он противоречит.

Не демонстративно. Тихо.

Как всегда.

Огурцов что-то пробормотал во сне рядом – неразборчивое, наверное про корову. Я усмехнулся в темноте.

Семён Огурцов – один из тех четырёхсот трёх.

Постараюсь.

Глава 18

Идею рейда я обдумывал три дня.

Не засады – рейда. Разница принципиальная: засада это ждать, пока враг придёт к тебе. Рейд – это идти к врагу, брать что нужно и возвращаться. Глубже, дальше, рискованнее – и несравнимо информативнее.

Нам нужна была информация.

Я говорил об этом с Рудаковым дважды – осторожно, без нажима. С тех пор как я предупредил его про октябрь, он слушал иначе: не просто внимательно, а с тем особым вниманием, которое бывает у умных людей, когда они понимают, что собеседник знает больше, чем говорит.

– Нам нужно знать, что происходит западнее, – сказал я на третий день. – Не по слухам, не по пленным разведчикам – а своими глазами.

– Это рейд в тыл, – сказал Рудаков.

– Да.

– Глубина?

– Километров двадцать – двадцать пять. До шоссе Смоленск – Москва.

Рудаков смотрел на карту.

– Там немецкие тылы.

– Там немецкие тылы, – согласился я. – Поэтому шесть человек, а не рота. Шесть человек в немецких тылах – невидимые. Рота – нет.

– Шесть человек двадцать пять километров по немецкому тылу.

– Туда-обратно – пятьдесят, – уточнил я. – Двое суток.

– Двое суток без связи.

– Двое суток.

Рудаков молчал.

– Кто пойдёт?

– Я, Огурцов, Петров, Зуев, Мельник, – сказал я. – И Сашко.

– Зуев?

– Зуев умеет ходить, – сказал я. – Он три недели ходил один. И он наблюдательный. Мне нужен человек, который запоминает детали.

– Он политрук.

– В рейде – боец, – сказал я. – Он согласен. Я спрашивал.

Рудаков думал.

– Воронов, – позвал он.

Воронов появился из-за угла блиндажа – как всегда, с карандашом.

– Слышал?

– Слышал, – сказал Воронов.

– Что думаешь?

Воронов смотрел на карту.

– Логично, – сказал он. – Если данные подтвердят то, что думает Ларин про октябрь – нам это нужно знать заранее. Не после.

– Если не подтвердят?

– Тогда тоже нужно знать, – сказал Воронов.

Рудаков кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Когда?

– Послезавтра, – сказал я. – Завтра – подготовка.

– Что нужно?

– Немецкая форма, если есть, – сказал я. – Или хотя бы немецкие плащ-палатки – они другого цвета. Трофейное оружие – лучше всего MP-40, меньше вопросов. Немецкие документы – те, что брали у пленных.

– Ты хочешь идти в немецкой форме? – спросил Рудаков.

– Хочу иметь возможность пройти мимо немецкого патруля, – сказал я.

– Это расстрельная статья, если поймают.

– В плен я не планирую, – сказал я.

Рудаков смотрел на меня.

– Воронов, – сказал он, – собери трофеи. Что есть – отдай Ларину.

Трофейного хватило не на всех.

Две немецкие плащ-палатки – взял себе и Огурцову. Три MP-40 – у Мельника, Сашко и меня. Немецкие документы: Штайнера и Меллера, которых мы отпустили, – их документы я забрал тогда, в пуще, как стандартную процедуру. Два комплекта.

Зуев взял свою форму – советскую, без знаков различия. Петров – тоже советскую, замотал пилотку тёмной тряпкой.

– Не идеально, – сказал Огурцов, осматривая нашу группу.

– Достаточно, – сказал я. – Нам не нужно выглядеть как немецкие солдаты. Нам нужно не выглядеть как советские.

– Разница?

– Огромная, – сказал я. – Немецкий патруль видит людей без советских знаков различия, с немецким оружием, в немецких плащ-палатках. Первый рефлекс – свои. Второй – проверить. Нам нужно уйти до второго.

– Как?

– Двигаться уверенно, – сказал я. – Как люди, у которых есть задача и они её выполняют. Патрули трогают тех, кто выглядит растерянно или прячется. Идёшь прямо, смотришь прямо – пропускают.

Огурцов думал.

– Проверял?

– Однажды, – сказал я.

– Где?

– Далеко, – сказал я.

Он не стал развивать – давно уже научился.

Вышли до рассвета.

Шесть человек, лёгкие – только оружие и паёк на двое суток. Я шёл первым, Огурцов – последним. Темп – быстрый, пока темно. Потом – медленнее, с наблюдением.

Первые десять километров – лесом. Это я знал уже наизусть: рельеф, тропы, броды. Прошли за три часа.

Потом начался немецкий тыл – не формально, а фактически: первые признаки появились километра через два после опушки. Дорога с колёсами тяжёлой техники – свежие, значит движение активное. Кабель связи вдоль просеки – натянут аккуратно, на деревянных кольях. Табличка на развилке – готическим шрифтом, я читал: направление на штаб тыловой части.

Я остановил группу.

– Смотрите, – сказал я тихо. – Кабель. Это телефонная линия от штаба к передовым позициям. Если её перерезать – несколько часов без связи. Это полезно, но сейчас – не наша задача. Запоминаем, где проходит. При выходе – решим.

Зуев смотрел на кабель. Я видел, что он запоминает – у него это было видно по лёгкому прищуру.

– Дальше, – сказал я.

К полудню вышли к деревне.

Маленькая – хат восемь, колодец, огороды. В деревне были немцы: два грузовика у крайней хаты, несколько солдат во дворе, дым из трубы. Полевая кухня, судя по запаху.

Я повёл группу в обход – стороной, лесом. Дальше от деревни, чем хотелось бы, потому что там открытое место.

Мельник тронул меня за плечо – тихо.

Я обернулся. Он показал рукой: правее.

Я посмотрел. Метрах в ста – немецкий часовой. Один, стоял у дерева, курил. Смотрел в сторону поля, не в сторону леса.

Мы залегли.

Ждали семь минут – пока он не докурил, не бросил окурок и не ушёл обратно к деревне.

– Хорошо, – сказал я Мельнику тихо.

Он кивнул – коротко. Мельник был из тех людей, которые не нуждаются в длинных одобрениях.

Шоссе нашли к середине дня.

Смоленск – Москва – главная магистраль направления. Я выходил к ней раньше, в пуще, с другой стороны. Но там было западнее – здесь, восточнее, шоссе выглядело иначе: более оживлённое, более организованное.

Колонны шли почти непрерывно.

Я лежал на опушке и смотрел – методично, как всегда. Считал, запоминал, классифицировал.

Первое: направление. На восток шло значительно больше, чем на запад. Это говорило о подготовке наступления – снабжение идёт к фронту, раненых и пустых машин мало.

Второе: состав. Много пехоты на грузовиках. Артиллерия – я насчитал семь орудий за полчаса наблюдения. Одна колонна танков – восемь машин, PzKpfw IV, более тяжёлый, чем III. Это важно.

Третье: темп. Колонны шли плотно, без больших пауз. Это значит – либо хорошая организация, либо срочность. Скорее всего – и то, и другое.

Зуев лежал рядом, смотрел и запоминал. Он не спрашивал – понял, что сейчас молчать.

– Видишь орудия? – спросил я тихо.

– Вижу, – сказал он.

– Какой калибр, как думаешь?

– Не знаю, – сказал он честно.

– Семьдесят пять миллиметров, – сказал я. – Видишь длину ствола, соотношение с колёсами. Сто пять выглядят иначе – ствол длиннее относительно лафета.

– Откуда знаете?

– Читал, – сказал я.

Он больше не спрашивал.

Мы лежали ещё час. За этот час я видел достаточно. Немцы готовились к большому наступлению – не к локальному удару, а к чему-то масштабному. Состав колонн, темп движения, присутствие тяжёлых танков – всё говорило об этом.

– Уходим, – сказал я.

На обратном пути произошло то, чего я не планировал.

Мы возвращались другим маршрутом – не тем, каким шли туда. Правило простое: дважды одной дорогой не ходи. Новый маршрут я проложил по карте, но карта – это не местность, и местность иногда преподносит сюрпризы.

Сюрприз случился у брода.

Я вёл группу к реке – там был брод, я рассчитал по рельефу. Мы вышли к берегу и увидели, что у брода стоит немецкий патруль – трое, с мотоциклом. Стояли, курили, разговаривали. Переправлялись – или собирались.

Мы залегли в кустах. Расстояние – метров двадцать пять.

Ситуация: ждать, пока уйдут – неизвестно сколько. Обходить – ещё километра три выше по реке, там может не быть брода. Идти напролом в немецкой форме – риск, трое против шестерых, но шум.

Я смотрел на немцев и думал.

Огурцов лёг рядом, смотрел туда же.

– Что будем делать? – спросил он почти беззвучно.

– Думаю, – ответил я так же.

Немцы, судя по поведению, никуда не торопились. Один снял сапог, смотрел на подошву. Второй что-то рассказывал, третий смеялся.

– Семён, – сказал я.

– М?

– Ты немного говоришь по-немецки?

– Нихт шиссен, хенде хох, – сказал он. – Больше ничего.

– Этого не хватит.

– Я понял.

Я думал ещё минуту. Потом принял решение.

– Мельник и Сашко – остаётесь здесь, прикрываете. Огурцов и Петров – за мной, левее, выходим к броду с другой стороны. Зуев – ты посередине, следишь за ситуацией и сигнализируешь если что.

– Что за сигнал? – спросил Зуев.

– Кашель, – сказал я.

Мы разошлись.

Я вышел к броду с северной стороны – немцы стояли с южной. Между нами – сам брод, метров пятнадцать воды. Я вышел открыто, не прячась, в немецкой плащ-палатке, с MP-40 на плече.

Один из немцев увидел меня – поднял голову.

Я поднял руку в небрежном приветствии – не строевом, а том, каким машут знакомым.

Немец ответил тем же жестом. Что-то крикнул – вопрос.

– Zuschauer! – ответил я. Дозорный. Слово простое, уместное.

Немец кивнул, потерял ко мне интерес, вернулся к разговору.

Я прошёл вдоль берега метров тридцать, нашёл место, где можно было перейти выше по течению, перешёл. Огурцов и Петров – за мной.

Мельник и Сашко перешли следом – когда немцы уже смотрели в другую сторону.

Зуев – последним.

На том берегу я не останавливался – вёл группу в лес, метров триста от реки. Там сели.

Зуев смотрел на меня.

– Вы разговаривали с ними, – сказал он тихо.

– Одно слово.

– Они приняли.

– Они ленивые, – сказал я. – Немецкий патруль в своём тылу не ожидает русских разведчиков. Поэтому первый рефлекс – свои. Я этим воспользовался.

– А если бы не приняли?

– Тогда – шум и быстрый уход, – сказал я. – Но сначала пробуем без шума.

Огурцов смотрел на меня.

– Ты очень спокойно разговариваешь о «шуме», – сказал он. – «Шум» – это бой шестерых против троих с мотоциклом в немецком тылу.

– Выиграли бы, – сказал я.

– Наверное, – согласился он. – Но потери. И шум, который услышат.

– Именно поэтому я сначала пробую слово, – сказал я.

– И слово сработало, – сказал Огурцов. – Потому что ты говоришь по-немецки как немец.

– Почти.

– Почти, – повторил он. – Дед.

– Дед, – согласился я.

Огурцов хмыкнул – тихо, почти неслышно.

К вечеру первого дня встали на ночлег в лесу.

Огня не разжигали – глубокий немецкий тыл, риск. Ели холодное – трофейный паёк, галеты и консервы. Спали по двое – один спит, один смотрит.

Я взял первую вахту с Зуевым.

Сидели молча – хорошее молчание, рабочее. Лес ночной, тёмный, редкий ветер в кронах.

Потом Зуев сказал:

– Ларин.

– Да.

– Я всё думаю про то, что вы сказали. Про октябрь.

– И?

– Вы уверены?

Я думал секунду.

– Уверен, что что-то будет, – сказал я. – Насколько большое – нет.

– Большое?

Я молчал.

– Вязьма? – спросил он тихо.

Я посмотрел на него.

– Откуда?

– Разговоры, – сказал он. – Среди офицеров. Называют Вязьму как возможное место немецкого удара.

– Офицеры правы, – сказал я осторожно.

– Мы там будем?

– Надеюсь – нет, – сказал я.

– Надеетесь или знаете?

– Работаю над тем, чтобы не быть, – сказал я.

Зуев смотрел в темноту.

– Я напишу рапорт, – сказал он.

– После выхода.

– После выхода, – согласился он. – Там будут данные, которые мы видели. И моё мнение о том, что они означают.

– Ваше мнение совпадёт с моим?

– Скорее всего, – сказал он. – Вы редко ошибаетесь в таких вещах.

– Ошибаюсь, – сказал я. – Просто вы этого не видели.

Он думал.

– Когда ошибаетесь – как понимаете?

– По результату, – сказал я.

– И что делаете?

– Принимаю, – сказал я. – Корректирую. Иду дальше.

– Быстро?

– Стараюсь быстро, – сказал я. – Долго застрять на ошибке – потерять время. Время здесь – дороже всего.

Зуев молчал секунду.

– Вы думаете как стратег, – сказал он.

– Я думаю как человек, которому нужно вывести людей, – сказал я.

– Это одно и то же.

– Иногда.

Второй день – возвращение.

Шли быстрее – маршрут уже известный в обратную сторону, я шёл уверенно. Обошли деревню с немецкой кухней – подальше, чем в первый раз.

У кабеля связи я остановился.

– Помните, где проходит? – спросил я у группы.

– Помним, – сказал Огурцов.

– Петров?

– Помню.

– Хорошо.

Я смотрел на кабель. Тонкий, полевой, натянутый вдоль просеки на деревянных кольях. Несколько часов без связи между штабом тыловой части и передовыми позициями – это полезно. Не решающий фактор, но полезный.

– Режем, – сказал я.

Огурцов достал нож, перерезал в двух местах – метра три вырезал совсем, унесли в лес и бросили в кустах. Так сложнее починить.

– Уходим, – сказал я.

К своим вышли к полудню второго дня.

Часовой – Боков – увидел нас первым. Поднял винтовку, потом опустил.

– Свои! – сказал он с облегчением. – Рудаков уже два раза спрашивал.

– Живой? – сказал Огурцов Бокову.

– Живой.

– Мы тоже.

Рудаков ждал в блиндаже. Воронов рядом – с карандашом.

Я докладывал час. Подробно, с цифрами: сколько машин, сколько орудий, какой калибр, направление движения, состав. Зуев сидел рядом и дополнял – его память на детали оказалась точной, он запомнил то, что я не заметил. Форма одного из офицеров в колонне, маркировка на ящиках в грузовике, регистрационные номера машин.

Хороший разведчик. Я не ожидал, что настолько.

Рудаков слушал, не перебивал. Воронов писал.

Когда я закончил, Рудаков помолчал.

– Это большое наступление, – сказал он.

– Большое, – согласился я.

– Когда?

– Месяц. Может, чуть меньше.

Рудаков смотрел на карту.

– Воронов.

– Да.

– Кодируй данные и отправляй в штаб дивизии сегодня. Это срочно.

– Понял.

– И ещё, – сказал Рудаков. – Напиши про Ларина. Отдельно.

– Что именно?

– Что он провёл разведку в немецком тылу двадцать пять километров глубиной, вернулся с точными данными, без потерь и без шума. – Рудаков посмотрел на меня. – Это должно быть в документах.

– Уже пишу, – сказал Зуев из угла.

Рудаков посмотрел на него.

– Вы тоже пишете.

– Всегда, – сказал Зуев.

Рудаков усмехнулся – снова, по-настоящему. Это было редко.

– Хорошо, – сказал он. – Пишите оба.

Вечером я сидел у реки.

Огурцов нашёл меня – как всегда, без предупреждения.

Сел рядом. Достал кисет.

– Будешь?

– Буду.

Мы закурили.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Ты сегодня говорил с немецким патрулём.

– Говорил.

– И они не заподозрили.

– Не заподозрили.

– Слушай, – сказал он. – Ты понимаешь, что ты можешь ходить среди них? Открыто?

– При определённых условиях, – сказал я.

– При хороших условиях – да, – сказал он. – Это… – Он помолчал. – Это очень редкое. Я не видел такого раньше.

– Язык помогает.

– Не только язык, – сказал Огурцов. – Как ты держишься. Как двигаешься. Как смотришь. Ты выглядишь так, как будто имеешь право быть там, где находишься.

– Это и есть главное, – сказал я.

– Откуда это у тебя?

Я смотрел на реку.

– Семён, – сказал я. – Ты третий раз задаёшь один вопрос.

– Потому что не получаю ответа.

– Ты получаешь ответ, – сказал я. – Просто не тот, который хочешь.

Он думал секунду.

– Дед.

– Дед.

– Ладно, – сказал он. – Твоё дело.

Докурил, встал.

– Ларин.

– Да.

– Хорошо, что ты есть. В этой войне, в этом батальоне. – Он говорил без пафоса, просто. – Нам с тобой лучше, чем без тебя.