Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 44 страниц)

Отсюда и до победы!

Глава 1

Забор падал уже третий раз за лето.

Я смотрел на накренившийся столб – старая лиственница, гнилая у основания – и думал, что надо было поставить металл ещё в прошлом году. Надо было много чего сделать в прошлом году. Но в прошлом году я лежал в госпитале в Солнечногорске и учился заново разгибать правое колено, которое мне собрали из четырёх кусков и двух титановых пластин. Так что забор подождал.

Он дождался. Вот он.

Дача досталась от тестя. Шесть соток в Раменском, домик на два окна, баня без крыши и двадцать метров забора, который гнил с методичностью хронического заболевания. Тесть умер в девяносто восьмом. Жена ушла в двенадцатом – без скандала, просто сказала однажды утром, что устала ждать из командировок, которые я не мог объяснить. Дочь живёт в Питере, звонит по праздникам, говорит «пап» именно таким голосом, каким говорят люди, которым неловко, что они почти не скучают.

Дача осталась мне.

Я приезжал сюда в июне и в августе. Колол дрова, чинил то, что успевало сломаться за зиму, сидел вечерами на крыльце с кружкой чая и слушал, как за рекой переругиваются лягушки. Это было, пожалуй, единственное место, где я умел не думать. Не планировать. Не просчитывать выходы из помещения и не оценивать прохожих по степени угрозы.

Пятьдесят два года. Капитан в отставке. Двадцать шесть лет в системе – сначала десантура, потом тихая контора с невзрачным названием и очень конкретными задачами. Чечня дважды. Таджикистан. Сирия – три командировки, последняя в шестнадцатом.

Пенсия пришла после колена. Не в смысле – я не знал, что будет. В смысле – не думал, что ударит так. Как вакуум. Как комната, из которой убрали всю мебель, а стены и пол остались. Я ходил, сидел, ел, спал – и каждый день чувствовал этот пустой объём внутри, который раньше был заполнен делом.

В феврале двадцать второго я позвонил Дёмину. Мы служили вместе ещё в первую чеченскую, потом пересекались по линии. Он остался в системе, дослужился до подполковника.

– Серёга, – сказал я. – Я хочу обратно.

Он помолчал. Не то чтобы думал – просто не знал, как сказать.

– Ты с коленом как?

– Хожу. Бегаю помаленьку.

– Помаленьку – это не то, что нам нужно там.

– Я понимаю. Но я могу инструктором. Могу на анализ. Могу в штаб – я хорошо работаю с картами, ты знаешь.

– Серёга, – сказал он ещё раз, и в голосе было то, что я ненавидел больше всего. Жалость. Аккуратная, профессиональная, мужская жалость. – У тебя ещё плечо. И осколок в L4, ты же не вытащил.

– Осколок меня не беспокоит.

– Врачи говорят иначе. Я смотрел твоё дело, Серёга. Не пущу тебя туда. Не потому что не хочу – потому что ты там будешь обузой, и сам это знаешь.

Я знал. Поэтому и злился так.

Я положил трубку и долго сидел на кухне, смотрел в окно. За окном шёл снег – обычный московский снег, мокрый и бессмысленный. По телевизору шло что-то про Херсон. Я выключил телевизор и поехал на дачу, хотя была середина февраля и топить там было нечем.

С тех пор я следил за сводками каждый день. Читал военные каналы, сопоставлял данные, строил в голове схемы – и понимал, где ошибки, и не мог ничего сделать. Это было отдельное мучение: видеть и молчать. Знать и не иметь голоса. Быть специалистом на пенсии – это как быть хирургом, которому не дают войти в операционную.

Мальчишки там воевали. Некоторых я знал лично – учил, выводил, ставил на ноги. Некоторых привозили обратно в цинке.

А я чинил забор.

Столб я вытащил без особых усилий – труха, он сидел в земле чисто символически. Углубил яму, поставил новый, из тех, что купил ещё весной. Залил цементом. Работал методично, без спешки, и думал о том, что физически я ещё ничего. Руки держат. Спина скрипит, но держит. Колено – если не бегать и не прыгать – почти не напоминает о себе.

Не берут.

Дёмин был прав, и это было хуже всего. Я бы сам не взял такого в группу. Человек, который не может бежать полноценно – это обуза на выходе. Я слишком хорошо знал, чем это заканчивается. Но знать и принимать – разные вещи.

Потом занялся проводкой.

У забора шёл старый кабель – подводка к уличному фонарю, который не работал уже лет пять. Кабель провис, оборвался у изолятора, конец валялся прямо в траве. Я знал, что надо отключить вводной автомат в щитке. Знал – до щитка было метров сорок через весь участок, и я подумал, что кабель выглядит явно мёртвым, и что обесточен он скорее всего ещё с прошлого сезона, и вообще.

Профессиональная деформация. Мы все её имеем – убеждённость, что знаем, как работает ситуация. Иногда это спасает жизнь. Иногда вот так.

Я взялся за кабель голой рукой.

380 вольт – это не 220. 380 не отпускает. Мышцы сводит в обратную сторону от той, что нужна, чтобы разжать кулак, и ты держишь провод крепче с каждой миллисекундой, и ток идёт через грудь, и сердце делает что-то такое, чего сердцу категорически не следует делать.

Последнее, что я подумал – совершенно отчётливо, почти спокойно, – что умираю от собственной тупости. Двадцать шесть лет в системе, Чечня, Сирия – и вот. Забор. Восемь соток.

Потом стало темно.

Темнота была не пустая.

В ней что-то происходило – какое-то движение, покачивающее, неровное. Был запах: незнакомый, сложный – пот, махорка, сырое дерево, немного мочи и хлеба. Под спиной что-то твёрдое.

Я открыл глаза.

Деревянный потолок в полутора метрах от лица. Тёсаные доски, между ними щели, в щели видно серое небо. Потолок качался – нет, качался я. Точнее, то, на чём я лежал.

Нары. Деревянные жёсткие нары.

Я сел. Медленно, ожидая головокружения, – не было. Тело слушалось – но как-то странно, как будто масштаб изменился. Я посмотрел на руки.

Молодые руки.

Я смотрел на них несколько секунд. Пальцы сжались и разжались по команде – слушаются. Но это были руки двадцатилетнего. Никакого шрама на правом запястье – память о Грозном, девяносто пятый. Никакой деформации мизинца левой руки, сломанного в Сирии и неправильно сросшегося. Никаких вен, набрякших от возраста. Никаких пигментных пятен.

Чистые. Молодые.

Вагон. Товарный вагон – теплушка, с нарами в два яруса. Человек тридцать, все в форме. Советской военной форме – гимнастёрки, обмотки, пилотки. Трёхлинейки у стен и между ног.

Напротив сидел парень лет восемнадцати, конопатый, жевал из мешочка.

– Очнулся? – сказал он. – А то лежишь, лежишь. Ларин! Живой?

Ларин. Меня назвали Лариным.

– Сколько времени? – спросил я. Голос вышел чужой – выше, чем мой, моложе.

– Почти пять утра. Брест миновали уже.

Брест. Пять утра.

Я сидел на нарах и дышал. Методично. Вдох – четыре счёта, задержка – четыре, выдох – четыре. Паника – это физиология. Физиологию можно регулировать.

Что я знал точно: я не умер. Или умер, но попал не туда, куда обычно. Я был в теле – молодом, незнакомом, послушном. В советском товарном вагоне. Вокруг красноармейцы. За бортом – рассветная Белоруссия.

Брест. Пять утра. Лето.

Если это лето сорок первого – а всё указывало именно на это: форма, оружие, вагон, интонации, – то пять утра двадцать второго июня было не просто утром.

Я встал и пошёл к двери.

В дверном проёме стоял немолодой боец, курил самокрутку, смотрел в поле.

– Дай затянуться.

Он молча протянул. Я затянулся. Не курил пятнадцать лет, но сейчас было нужно. Вернул.

За дверью шла Белоруссия. Лес, поле, деревня мелькнула и пропала. Тихо. Птицы. Летнее утро – такое, какое бывает только в детстве или в снах.

Через сорок минут это утро закончится.

Я стоял и думал – быстро, структурно, без паники. Так, как умел всю профессиональную жизнь.

Первое: я в теле. Молодом, здоровом. Никаких осколков в L4. Никаких титановых пластин в колене. Это тело может бегать.

Эта мысль пришла неожиданно и ударила неожиданно сильно.

Я поднял правую руку и сжал кулак. Разжал. Согнул пальцы. Никакой боли. Я аккуратно, чтобы не привлекать внимания, присел – полный присед, на корточки – и встал. Колено сработало как механизм, в который вложили все детали: плавно, без хруста, без той тянущей боли под чашечкой, с которой я прожил последние три года.

Целое колено.

Дёмин сказал: не пущу, будешь обузой. Он был прав. Здесь я не буду обузой.

Здесь – это сорок первый год, начало самой кровопролитной войны в истории. Здесь каждый день – это несколько тысяч убитых. Здесь за четыре года погибнет столько, что цифра не помещается в голове.

И здесь у меня наконец есть тело, которое может делать то, что я умею.

Я не успел додумать эту мысль до конца. Гром пришёл с запада.

Не раскат – сплошной, катящийся, как будто где-то за горизонтом обрушился весь запас грома за все годы разом. Земля под колёсами вагона слегка вздрогнула. Боец рядом повернул голову.

– Гроза, что ли?

– Нет, – сказал я. – Не гроза.

Я смотрел на запад, на розовеющее небо. В вагоне за спиной начали просыпаться. Тот особый шум, который бывает, когда много людей одновременно понимают: что-то не так, – но ещё не понимают что.

– Слушай, – сказал я бойцу. – Где ваш ротный?

– В соседнем вагоне, должно быть. Капустин.

– Скажи ему, чтобы шёл сюда. Быстро.

– Это с чего ты…

– Быстро.

Что-то в голосе сработало. Боец затушил самокрутку о стену вагона и пошёл.

Я стоял в дверном проёме и смотрел на запад.

Меня не взяли на войну, которую я понимал и хотел. Зато бросили на войну, которую я знал – в самую её чёрную точку, в июнь сорок первого, в теплушку у Бреста, в тело рядового с семью классами образования.

Иногда думаешь, что выбора нет. Оказывается, выбор просто приходит в другой форме.

На западе разгоралось.

Война началась.

Глава 2

Меня зовут Ларин Сергей Иванович, тысяча девятьсот двадцать первого года рождения, призван Воронежским РВК, образование семь классов, холост.

Я прочитал это в красноармейской книжке, пока Капустин ещё не пришёл. Документы лежали в вещмешке под нарами – клеёнчатый конверт, немного влажный по краям. Я открыл его аккуратно, изучил за три минуты, убрал обратно.

Итого: я – деревенский парень из Воронежской области, призванный весной сорок первого. До армии, судя по мозолям на руках этого тела, работал физически – скорее всего в поле или на заводе. Семь классов – это значит, читает, считает, но не более. Никакой специальной подготовки. Никаких отличительных навыков.

Легенда так себе. Но другой нет, и не будет.

Гул с запада не прекращался. Он нарастал медленно – не взрывами, а той низкой непрерывной нотой, которую не сразу распознаёшь как артиллерию, если никогда её не слышал. В вагоне уже почти все проснулись. Кто-то выглядывал в щели между досками. Кто-то крестился – неловко, почти стыдясь. Молодой совсем боец у дальней стены – я потом узнал, что ему было восемнадцать и звали его Петров Коля – сидел с трёхлинейкой поперёк колен и смотрел в пол с таким лицом, будто решал очень сложную задачу.

Поезд замедлился.

Это было плохо. Стоячий состав на открытом перегоне – это мишень. Я отошёл от двери вглубь вагона и начал смотреть по сторонам уже по-другому – профессионально, с расчётом. Выходы: дверь слева, дверь справа, в торце вагона доски рассохшиеся – при нужде выбьешь плечом. Укрытие снаружи: судя по тому, что я успел увидеть, справа по ходу движения невысокая насыпь, за ней лес метрах в сорока. Слева – поле, открыто, плохо.

– Ларин.

Я обернулся.

В дверном проёме стоял Капустин.

Я ожидал увидеть кого угодно – усталого кадровика, растерянного мобилизованного, молодого лейтенанта с горящими глазами. Капустин не был ни тем, ни другим, ни третьим. Лет тридцати восьми, среднего роста, с лицом человека, который давно перестал удивляться жизни и от этого стал очень устойчивым. Финская война – угадывалось по тому, как он стоял: не навытяжку и не расслабленно, а именно так, как стоят люди, которые уже бывали под огнём и знают, что это нестрашно, просто неприятно.

Петлицы – три кубика. Старший лейтенант.

– Огурцов сказал, ты меня звал, – произнёс он без интонации. Не вопрос, просто констатация.

– Звал, товарищ старший лейтенант.

– Зачем?

Я секунду подумал, как это подать. Вариант первый: изложить всё прямо – мол, знаю, что происходит, слышите гром, это артиллерия, через сорок минут нас будут бомбить. Вариант второй: мягче, через вопросы, дать ему самому прийти к нужному выводу. Третий вариант: промолчать и действовать по обстоятельствам.

Капустин смотрел на меня ровно. Умные глаза. Не добрые, не злые – просто внимательные.

Я выбрал первый вариант.

– Это артиллерия, – сказал я, кивнув в сторону западного горизонта. – Тяжёлая, много стволов. Поезд встал – значит, связь с диспетчером потеряна или перегон впереди разбит. Сейчас придёт авиация. Стоячий состав на открытом перегоне – это приоритетная цель.

Капустин не изменился в лице. Это был хороший знак.

– Откуда знаешь про авиацию? – спросил он.

– Артиллерия – это подготовка. За подготовкой идут бомбардировщики. Всегда.

– Ты где это видел?

– Нигде не видел, товарищ старший лейтенант. Логика.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Я выдержал взгляд – спокойно, без напряжения. Именно так, как смотрят люди, которым нечего скрывать. Ну, почти нечего.

– Что предлагаешь?

Вот это был правильный вопрос. Не «кто ты такой», не «заткнись и стой на месте» – а «что предлагаешь». Я сделал мысленную пометку: Капустин слышит аргументы.

– Выводить людей из вагонов, – сказал я. – Рассредоточиться вдоль насыпи справа по ходу движения, по одному с интервалом не меньше десяти метров. Личное оружие – при себе. Шинели, вещмешки – бросить, не тащить. Лечь и не вставать, пока не скажут.

– Это приказ может отдать только командир эшелона.

– Командир эшелона сейчас, скорее всего, пытается выйти на связь с Брестом, – сказал я. – Времени на согласование нет.

Гул на западе стал заметно громче. Уже можно было различить отдельные удары – далёкие, но чёткие, как кто-то методично бьёт кулаком по столу где-то в соседней комнате. Несколько бойцов в вагоне невольно подались к стенам.

Капустин принял решение быстро. Именно так – без театральных пауз, без видимых колебаний. Просто кивнул.

– Третья рота. Моя команда. За мной.

Мы вышли за четыре минуты.

Я помогал – придерживал дверь, направлял людей словами: «не бегом, шагом, интервал, левее, ложись». Капустин работал с другого конца вагона. Мы не договаривались – просто делали одно дело и не мешали друг другу. Хороший знак номер два.

Тридцать семь человек легли вдоль насыпи. Справа – невысокий земляной вал, за ним редкий лес. Слева – поезд, длинный товарный состав, паровоз стоит, из трубы идёт пар. Впереди по дороге – узловая станция, до неё километра три, не меньше.

Я лёг рядом с Огурцовым. Тот молчал – лежал, уткнувшись подбородком в траву, и по лицу было видно, что происходящее ему не нравится, но он не из тех, кто говорит об этом вслух.

Небо было чистое. Голубое, почти белое у горизонта. Хорошая погода для авиации – я подумал об этом машинально, как думаешь о чём-то, что уже не изменить.

Они появились с юго-запада.

Сначала звук – ровный, многоголосый гул, не похожий на гром. Потом точки над горизонтом, которые быстро становились силуэтами. Хейнкели – He-111, средние бомбардировщики, я узнал их по характерным эллиптическим крыльям. Шли девяткой, плотным строем, высота метров восемьсот, не больше. Шли на станцию.

Но сначала – по составу.

Это я понял секунды за три до того, как они начали пикировать. Угол захода, скорость снижения, точка прицеливания – всё говорило об одном. Я уже открыл рот, чтобы крикнуть «глубже за насыпь», – и тут первая бомба ударила в голову состава.

Взрыв был такой, что земля подо мной прыгнула. Второй удар – ближе. Третий. Паровоз пропал в облаке пара и огня. Один из вагонов в середине состава просто разлетелся – доски, колёса, что-то тёмное, чего я старался не опознавать. Четвёртая бомба легла метрах в пятнадцати от насыпи, и меня засыпало землёй по пояс.

Тишина после взрывов – особая. Не тишина отсутствия звука, а тишина контраста. Мозг секунду не верит, что грохот кончился.

Потом начали кричать.

Я встал раньше, чем понял, что встаю. Огурцов лежал рядом – живой, просто контузило, смотрел на меня расширенными глазами. Я взял его за плечо, тряхнул: «Живой? Живой. Вставай.»

Капустин был на ногах уже. Шёл вдоль насыпи, проверял людей, что-то говорил – я не слышал слов, только видел движение губ. Хороший человек, подумал я. Правильный.

Трое убитых. Один от прямого попадания осколка – мгновенно. Двое – накрыло четвёртой бомбой, та, что легла близко. Я посмотрел на них секунду и отвернулся. Потом – потом будет время думать об этом. Сейчас нет.

Петров Коля – тот восемнадцатилетний – сидел у насыпи и держался за ухо. Кровь из-под пальцев. Лопнула барабанная перепонка – неприятно, не смертельно. Я сел рядом, убрал его руку, посмотрел.

– Слышишь меня?

– Г-гудит, – сказал он.

– Пройдёт. Голова не кружится?

– Нет.

– Тогда вставай. Нам надо уходить от состава.

– Куда?

– В лес.

Он посмотрел на меня – молодое испуганное лицо, веснушки, уши торчат. Такой был бы в моём времени студентом на втором курсе, ходил бы в наушниках, листал телефон. Здесь – боец с трёхлинейкой в руках и дырой в барабанной перепонке.

– Вставай, – повторил я. – Ты справишься.

Он встал.

Капустин собрал роту за десять минут. Тридцать четыре человека – трое убитых остались у насыпи, накрытые шинелями. Позже. Если будет позже.

– Слушать меня, – сказал Капустин ровным голосом. – Ситуация следующая. Связи нет. Командование эшелона неизвестно где. Мы находимся примерно в сорока километрах восточнее Бреста. Наша задача – выдвинуться к Гродно и соединиться с частями.

– Товарищ старший лейтенант, – сказал кто-то из задних рядов, – а это что было? Учения, что ли?

Капустин на секунду остановился.

– Это не учения, – сказал он. – Это война.

Тишина. Настоящая – не та, что после взрывов, а другая. Та, в которую люди принимают что-то большое и не сразу понимают, что оно значит.

– Что значит война, – сказал тот же голос. – Мы же пакт подписали.

– Огурцов, – сказал Капустин, не повышая голоса, – ещё одно слово – будешь замыкающим до самого Гродно.

Огурцов замолчал.

Я стоял в третьем ряду и смотрел на Капустина. Он не паниковал. Не изображал уверенность, которой нет – это всегда видно, у командиров, которые притворяются. Он просто делал следующее дело: собрал людей, обозначил задачу, закрыл вопрос. Минимально необходимое. Профессионально.

– По маршруту пойдёт Ларин, – сказал Капустин вдруг, и я понял, что он смотрит прямо на меня.

– Я? – сказал я.

– Ты предложил уйти от состава. Значит, знаешь, куда идти. Веди.

Логика железная. Я мог сказать, что не знаю здешней местности, что никогда здесь не был, что карты нет. Всё это было правдой. Но карта у меня была – в голове, из книг, из аналитических материалов, которые я читал по роду службы. Белоруссия сорок первого года: шоссейные дороги, железнодорожные пути, реки, леса. Не детально – но контурно.

– Есть карта? – спросил я.

Капустин вынул из планшета сложенный лист, протянул. Я развернул. Топографическая карта, масштаб один к ста тысячам, отпечатана в тридцать девятом – кое-где пометки карандашом.

Я нашёл наше примерное положение – перегон между Брестом и Кобрином, по железной дороге – и начал читать местность. Лес справа – Беловежская пуща, край. Шоссе на Брест – не вариант, там сейчас немецкие колонны. Двигаться на север, лесом, выйти к реке Ясельда, перейти вброд, там грунтовка на Слоним. От Слонима уже можно ориентироваться на Гродно.

Двести километров. Пешком, лесом, под авиацией и с немецкими моторизованными колоннами на всех дорогах.

Весело.

– Пойдём лесом, – сказал я Капустину. – На север, потом на восток. Шоссе не трогать.

– Почему?

– Потому что на шоссе сейчас немецкие танки. – Я посмотрел на него прямо. – Товарищ старший лейтенант, я понимаю, что это звучит странно из уст красноармейца. Но это так.

Он смотрел на меня. Долго – секунды три, что в такой ситуации довольно много.

– Как ты определил, что это немцы, а не наши?

– Наши отступают. Немцы наступают. Наступающий занимает дороги – это первое, чему учат любого командира.

– Тебя чему учили?

– Дед охотник, – сказал я. – И я много читал.

Ещё один взгляд. Капустин что-то решал – я видел это по лёгкому движению в углах рта, почти незаметному. Потом кивнул.

– Хорошо. Ведёшь. Я иду за тобой. Огурцов замыкает. Вопросы?

Вопросов не было. Или были, но люди понимали, что сейчас не время.

Мы вошли в лес в начале седьмого утра.

Беловежская пуща – даже по краю, даже в сорок первом году – это что-то. Огромные ели, дубы в три обхвата, мох по колено, запах сырости и хвои. Птицы не умолкали – им было всё равно, что там творится у людей. Где-то далеко, на западе, продолжало греметь – но здесь, под пологом, звук гасился, становился почти абстрактным.

Я шёл первым. Ориентировался по солнцу – оно поднялось и стояло справа, значит, мы двигаемся на север, как надо. Темп – три километра в час, не больше: лес густой, под ногами корни и мокрый мох, несколько бойцов в плохой обуви. Я поглядывал на ноги у тех, кто шёл близко: обмотки у многих уже мокрые. К вечеру будут первые мозоли.

Огурцов нагнал меня через полчаса.

– Слышь, Ларин, – сказал он вполголоса. – Ты откуда такой взялся?

– Из Воронежа, – сказал я. – Как и ты.

– Из Воронежа, – повторил он с интонацией человека, которому объяснили не то. – Я из Воронежа. Ты – не знаю откуда. Там, у насыпи, ты раньше всех встал. Раньше командира.

– Просто не оглох.

– Все не оглохли. Только ты встал.

Я шёл и молчал. Огурцов шёл рядом и тоже молчал – умный, понял, что ответа не будет. Через минуту отстал.

Петров Коля пристроился за мной метрах в пяти – не вплотную, но держал дистанцию. Я это заметил и не стал ничего говорить. Пусть идёт. Молодому нужен кто-то, за кем идти – не потому что тот умнее или старше, а потому что кто-то должен быть впереди. Это базовая психология группы в стрессовой ситуации.

Около девяти утра мы вышли к ручью. Я поднял руку – стоп. Прошёл вперёд один, осмотрел берег в обе стороны. Чисто. Вернулся.

– Пьём, – сказал я Капустину. – Наполняем фляги. Дальше неизвестно, когда будет вода.

Капустин кивнул, не споря. Он уже принял какую-то внутреннюю договорённость: в тактических мелочах – Ларин, в командных решениях – я. Меня это устраивало.

Пока бойцы пили, я присел у воды и посмотрел на своё отражение.

Незнакомое лицо. Молодое, угловатое, тёмные глаза, короткий нос, уши нормальные – не как у Петрова. Лицо двадцатилетнего, в котором живу я – пятидесятидвухлетний, с двадцатью шестью годами войн и тренировок и одним сгнившим забором на дачном участке.

Я подумал о Дёмине. О том, как он сказал «обуза». О том, как я сидел на кухне и смотрел в окно на мокрый февральский снег. О мальчишках, которые воевали там, пока я чинил забор здесь.

Здесь у меня целое колено и молодое тело, и впереди четыре года войны, которую я знаю лучше, чем кто-либо в этом лесу.

Хватит сидеть на кухне.

– Подъём, – сказал я. – Выдвигаемся.

И мы пошли дальше – на север, в глубину леса, подальше от шоссе, где шли немецкие танки, и поближе к тому, что я уже начинал, осторожно и без лишних слов, называть про себя нашей войной.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/