Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 44 страниц)

Я молчал.

– Серёж.

– Да.

– Договорились?

– Договорились.

– Хорошо.

Огурцов докурил.

Я смотрел на огонь в печке.

Корсунь‑Шевченковский – закончен. Самойлов – выстоял. В тетради – три новых имени из дивизии Самойлова, никого из ближнего круга. Кубышево – за горизонтом, ждёт. Корова – между нами, как залог.

Это был – первый месяц последнего года.

Идём.

Глава 2

Февраль кончался распутицей.

Это была украинская распутица сорок четвёртого года, та самая, о которой потом в книгах писали как о «грязи, которая выиграла войну за немцев». На самом деле – грязь выиграла за всех. Мы тоже – буксовали в ней одинаково. Танки тонули по башню, грузовики становились без надежды. Кавалеристы и пехота – шли пешком, по колено в чёрной густой жиже.

В штабе у Конева – это всё видно было – как замедление стрелок на карте. Дивизии вместо двадцати километров в сутки делали по три‑пять. Это было – обычно для распутицы, но Конев не любил замедление.

– Калюжный.

– Да, товарищ генерал армии.

– Какие у нас потери от грязи?

– В технике – нечем мерить. Не «потери», но – застряло около двадцати процентов транспорта.

– Это много.

– Это много.

– Ларин.

– Да.

– Ваше мнение?

Я думал.

– Конев. Грязь – естественная пауза. Мы не можем её перехитрить. Но – мы можем подготовиться к её концу. Грязь высохнет к началу апреля. У нас – март и половина апреля на подготовку. Если за это время – переоснастим, перегруппируемся, накопим горючее – потом ударим, и Манштейн не успеет.

– Это – план Ватутина, кстати. Он мне писал на прошлой неделе.

– Тогда – у вас с Ватутиным – одна голова.

– Голов – две, мысль – одна. Это бывает у работающих рядом.

Я кивнул.

Конев – впервые за весь день – улыбнулся коротко. Это значило – настроение у него относительно ровное. Корсунь‑Шевченковский два месяца назад выгорел успешно, январский Корсунь – оперативная победа фронта в его жизни. Конев был – на крыле.

– Ларин.

– Да.

– Сегодня – телеграмма от Шмыгалёва. Через сутки.

– Да.

– Шукшин – слёг.

Я смотрел на него.

– Слёг – в каком смысле?

– Тиф.

Я молчал.

– Сейчас – в санбате. В тяжёлом состоянии. Шмыгалёв пишет – «может не выздороветь».

Я кивнул.

– Конев.

– Да.

– Я бы хотел – съездить.

– Знаю. Я и сам – собирался предложить.

– Когда?

– Завтра. Я отпускаю – на трое суток.

– Спасибо.

– Не за что.

Конев помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Тиф – не быстро. Если не повезёт – три‑четыре недели. Если – повезёт – месяц с выздоровлением. Не знаем.

– Знаю.

– Хорошего – мало.

– Знаю.

Я вышел.

В коридоре – Огурцов. У окна, как всегда.

– Серёж.

– Я.

– Шукшин.

– Откуда знаешь?

– Зыкин сказал. Только что.

– Едем завтра.

– Знаю.

– На трое суток.

– Шукшин в санбате?

– В санбате.

– Я с тобой пойду.

– Иди.

К Шмыгалёву мы прибыли через сутки.

Дивизия стояла под Уманью – украинский районный центр, который мы освободили десятого марта. Распутица здесь была – особенно сильной. Чернозём, размокший на полметра, превращал любую дорогу в линию борьбы.

Шмыгалёв вышел встречать сам – я не ожидал. Генерал‑лейтенант, командующий армией (его повысили в декабре), не должен был выходить встречать подполковника. Но Шмыгалёв вышел.

– Ларин.

– Шмыгалёв.

Мы пожали руки. Шмыгалёв – постарел. За полгода – заметно постарел.

– Как Шукшин?

– Жив. Температура держится сорок. Дышит тяжело, в полусознании. Врач говорит – «или сегодня‑завтра кризис, или ещё неделя, потом конец».

– То есть – неопределённо.

– Неопределённо.

– Я могу – к нему?

– Можешь. Я туда тоже захожу – каждый день.

– Сейчас?

– Сейчас.

Мы пошли. Огурцов – с нами.

Санбат – большая изба на окраине деревни. Внутри – десять коек, на восьми – больные. Шукшин – в углу, на отдельной койке, отгорожен ширмой (тиф заразен). Перед ширмой – табурет для тех, кто заходит, но не подходит близко.

Я сел на табурет. Огурцов – рядом, на скамье. Шмыгалёв – у двери, не сел.

Шукшин дышал – коротко, неглубоко. Лицо – жёлтое, ввалившиеся щёки. Глаза закрыты. Под одеялом – он казался – меньше, чем я его помнил.

– Полковник Шукшин.

Не ответил.

– Это – Ларин. Подполковник Ларин. Приехал – увидеть вас.

Шукшин шевельнул веками. Едва‑едва. Глаз не открыл.

– Я слышу, – сказал он. Голос – тихий, как будто издалека.

– Хорошо.

– Подполковник Ларин.

– Да.

– Я рад.

– Я тоже.

Помолчали. Шукшин – собирался с силами для каждой фразы.

– Подполковник.

– Да.

– Я – может, не выйду.

– Знаю.

– Если – не выйду.

– Слушаю.

– Я в декабре сорок второго – взял у вас тетрадь в руки. Помните?

– Помню.

– Сорок одно имя было.

– Сейчас – около трёхсот.

– Я думал – об этом часто.

– О чём?

– О том, что вы их – помните. Каждого. Это – редко.

Я молчал.

– Я тоже – стараюсь помнить. У меня – свой блокнот. У командиров штаба свои тетради. У всех, кто видит – свои.

– Знаю.

– Но вы – первый, кого я видел, кто это – записывает руками. Не считает «потери», а – записывает имена.

– Это – мой принцип.

– Это – правильный принцип.

Шукшин закашлялся. Тихо, но – больно – было слышно.

– Подполковник.

– Да.

– Если умру – у меня в кармане шинели – записная книжка. Возьмите. Там – мои имена. С июня сорок первого.

– Возьму.

– И – занесите в свою тетрадь.

– Занесу.

– Чтобы – они не пропали.

– Чтобы не пропали.

Шукшин закрыл глаза. Снова – тяжело.

– Подполковник.

– Да.

– Я – устал.

– Отдыхайте.

– Подождите минуту.

– Жду.

Он лежал, дышал. Я ждал.

– Подполковник.

– Да.

– Я хочу – сказать одну вещь.

– Слушаю.

– Я в декабре сорок второго первый раз – увидел вас. Я тогда подумал – «этот человек – больше, чем выглядит». Я никогда – не спросил, в каком смысле. Я и не спрашиваю.

– Знаю.

– Я просто – рад был – что вы – у нас были.

– Шукшин.

– Да.

– Я тоже – был рад.

– Спасибо.

– Не за что.

Шукшин помолчал.

– Подполковник.

– Да.

– У моей жены – адрес. В Москве. В шинели, в нагрудном кармане. Сообщите ей. Если – что.

– Сообщу.

– Скажите – спокойно ушёл.

– Скажу.

– Хорошо.

Он закрыл глаза. Снова – задремал, но не во сне, а – в полузабытьи.

Я сидел минуту. Потом – тихо встал.

– Шукшин.

Он не ответил.

Я подошёл к двери. Огурцов и Шмыгалёв вышли первыми. Я – за ними.

В коридоре – у дверей санбата – Шмыгалёв сказал:

– Ларин.

– Да.

– Я последние десять минут – почти не дышал.

– Знаю.

– Шукшин – много слов потратил. Это для него – много.

– Знаю.

– Это значит – он понимал, что – последние.

– Видимо, да.

– Подполковник.

– Да.

– Шукшин был – мой самый близкий человек в дивизии. Я – не знаю, как буду без него.

– Знаю.

– Прости, что говорю – тебе.

– Не за что.

Я положил руку Шмыгалёву на плечо. Это было – редко. Я редко позволял себе такие жесты. Но – сейчас нужно.

– Шмыгалёв.

– Да.

– Я тебе – на этой неделе ещё телеграфирую.

– Хорошо.

– А Дёмин – где?

– На севере. Сорок седьмая армия, тоже на западном направлении.

– Здоровый?

– Здоровый.

– Хорошо.

– Корнилов – в строю?

– В строю.

– Тарасов?

– Тарасов – у Дёмина в полку. Перевели его в декабре. Дёмин его попросил.

– Хорошо.

– Гаранин – в звании генерал‑майор. Командир дивизии. Не моей – соседней, та же армия.

– Все живы.

– Все живы. Кроме Кулика, Безуглова и – может быть – Шукшина.

– Может быть.

Шукшин умер в ту же ночь.

Шмыгалёв пришёл к нам в наш барак в пять утра. Я не спал – лежал, ждал. Огурцов спал, но проснулся, когда вошёл Шмыгалёв.

– Ларин.

– Знаю.

– Без слов.

– Без слов.

Шмыгалёв сел на край моей койки.

– В три ночи.

– Знаю – кризис всегда между двумя и четырьмя.

– Это – обычно?

– Обычно.

– Я был у него.

– Сам?

– Сам. Не отходил с вечера.

– Хорошо, что был.

– Он – в последний час – был в сознании.

– Что сказал?

Шмыгалёв подумал.

– Сказал – «передайте Ларину, что в записной книжке – двести девятнадцать имён».

Я смотрел на него.

– Это – последние слова Шукшина?

– Не последние. Последние – он сказал жене в голове, кажется. Беззвучно. Губы шевелились, но звука не было.

– А – «передайте Ларину» – было звуком?

– Было звуком.

Я кивнул.

– Тогда – это последняя его служебная фраза.

– Видимо.

Шмыгалёв снял с пальца своего обручальное кольцо. Не своё – Шукшина. Видимо, передавали из руки в руку перед отправкой жене.

– Ларин. Жене Шукшина – лично сообщишь?

– Лично. У меня будет – повод в Москву в этом году.

– Какой?

– Не знаю ещё. Но – будет.

– Хорошо. Это – кольцо. Потом ей передашь.

Я взял кольцо. Положил в нагрудный карман – рядом с уже своей записной книжкой.

– Шмыгалёв.

– Да.

– Я завтра увезу записную книжку Шукшина.

– Возьми.

– И – про похороны – когда?

– Послезавтра. Здесь же, рядом, на сельском кладбище.

– Я буду.

– Хорошо.

На похоронах было – около тридцати человек.

Шмыгалёв, его новый начальник штаба – полковник Силантьев, который недавно занял место Шукшина (я его впервые увидел; молодой, в звании год), несколько комполка. Я – с Огурцовым. Дёмин – приехал из своей дивизии (он сумел вырваться через своё командование, это была – четырёх часов в одну сторону). Тарасов – приехал с Дёминым.

Когда я увидел Дёмина – мы обнялись. Не как Бережной в июне – а как два старых друга, видевших друг друга через много дорог.

– Дёмин.

– Серёж.

– Спасибо, что доехал.

– Не за что.

– Полковник.

– Полковник. С декабря.

– Знаю.

Тарасов стоял рядом – тоже в полковничьих погонах, я не сразу заметил.

– Тарасов.

– Подполковник.

– Полковник. С января.

– Сегодня – впервые узнал.

– Я не телеграфировал. Не хотел отвлекать.

– Хорошо. Поздравляю.

– Спасибо.

– Не за что.

Я смотрел на двоих своих – теперь оба полковники, оба командиры полков. С июня сорок первого Дёмин – рядовой, потом сержант. С июля сорок второго Тарасов – лейтенант, ранили под Петрово, дальше – рос. Сейчас – оба на одном уровне со мной по званию.

Это было – то, ради чего я выбрал поле в Москве в апреле сорок третьего.

Они стояли – рядом. И – это было – главное.

Похороны – короткие, по‑фронтовому. Гроб опустили в землю. Сельский батюшка – старичок, выживший немецкую оккупацию, – прочитал краткое отпевание. Шмыгалёв сказал три фразы:

– Полковник Шукшин Иван Васильевич. Сорок шесть лет. С нами с финской. Спасибо тебе за всё.

Все молчали. Потом – троекратный залп из автоматов. Дань уважения.

Я подошёл к могиле. Положил горсть земли. Закрыл глаза на секунду.

Внутри сказал – себе:

«Шукшин. Тридцатый ближний. Завожу новую страницу для тебя – твоя и моя тетрадь, начиная отсюда. Прости, что не успел больше. Ты дал – много. Спасибо.»

Открыл глаза. Отошёл.

Огурцов был – рядом. Положил руку мне на плечо. На секунду. Потом – снял.

– Сёма.

– Я.

– Тридцатый.

– Тридцатый.

Дёмин подошёл с другой стороны.

– Серёж.

– Дёмин.

– Ты – выглядишь – усталым.

– Знаю.

– Не сильно – но видно.

– У меня сейчас – другая работа. Меньше физически, но – голова.

– Знаю. По телеграммам.

– Ты получаешь мои телеграммы?

– Иногда. Я – Шмыгалёву пишу про тебя, иногда. Он отвечает.

– Не знал.

– Я не докладывал. Просто – мы держим связь.

Я кивнул.

– Дёмин.

– Да.

– Ты – в первой линии?

– В первой. Полк моего фронта – на острие.

– Береги себя.

– Берегу.

– Не «берегу» – серьёзно.

– Я серьёзно.

– Хорошо.

Помолчали. Дёмин – посмотрел на Тарасова.

– Тарасов.

– Да.

– Скажи Ларину – то, о чём мы говорили в машине.

Тарасов помолчал.

– Серёж.

– Да.

– Мы с Дёминым – рассчитываем на тебя – после войны.

– В каком смысле?

– В том, что – после войны мы трое – соберёмся. У кого‑нибудь. У тебя или у Дёмина или у меня. Куда позовут.

Я смотрел на них.

– Тарасов.

– Да.

– Я – пока не знаю, что я буду делать после войны.

– Я знаю. Ты не знаешь. Но – мы – будем тебе писать. И ждать.

– Я тоже буду.

– Тогда – договорились.

– Договорились.

Дёмин кивнул. Тарасов кивнул.

Мы стояли – трое, у могилы Шукшина. Огурцов – рядом, чуть в стороне, как всегда.

– Серёж.

– Да.

– Тогда – мы поедем.

– Когда?

– Сейчас. У меня – обратно четыре часа на машине. И – операция через неделю.

– Какая операция?

– Не могу – служебно. Скоро узнаешь.

– Знаю – что не можешь.

– Серёж.

– Да.

– До встречи.

– До встречи.

Мы обнялись – все трое. И – Огурцов рядом. Я пригласил его жестом. Огурцов – подошёл. Обнялись вчетвером, кратко.

– Дёмин.

– Да.

– Ты – Огурцову – попрощайся.

Дёмин обнял Огурцова отдельно.

– Сёма.

– Дёмин.

– Береги себя.

– Берегу. И тебя – берегу через ему. Серёжа держит тебя в голове постоянно.

– Знаю.

– И – Тарасова.

– Знаю.

– Тогда – счастливо.

– Счастливо.

Они уехали. Машина – старая полуторка, прыгающая по грязи. Я смотрел вслед.

– Сёма.

– Да.

– Они оба – в первой линии.

– Знаю.

– Это – может быть.

– Может быть.

– Я не спрашиваю – что будет.

– Не спрашивай.

– Не буду.

Из Шмыгалёвской дивизии мы выехали днём.

В машине – я молчал. Огурцов – тоже. Игнатов – за рулём, как всегда.

К вечеру мы выехали на главную дорогу. До Дарницы – ещё пять часов. Дорога – расквашенная, но проезжая. Игнатов вёл осторожно – не торопил.

– Серёж.

– Да.

– Я открою.

– Что?

Огурцов достал из вещмешка записную книжку Шукшина. Маленькая, в коленкоре. Раскрыл.

– Двести девятнадцать имён.

– Шукшин не врал.

– Не врал.

– Прочти – последние.

Огурцов прочитал. Последняя запись – десятое марта сорок четвёртого, через пару дней после того, как Шукшин лёг. Это был – обычный рядовой из неизвестного мне батальона. Рядом – пометка «при освобождении Умани».

– Сёма.

– Да.

– Шукшин – до последнего записывал.

– До последнего.

– Это – наш стиль.

– Наш стиль.

– Это, видимо, – я научил Шукшина.

– Не научил. Он – сам пришёл.

– Откуда знаешь?

– Видел в декабре сорок второго. Когда он у тебя в кабинете в Бекетовке листал тетрадь. Я тогда подумал – он не из тех, кто впервые видит. Он – узнавал.

Я кивнул.

– Тогда – мы оба пришли к этому, не зная – друг друга.

– Это – и есть метод.

– Это и есть метод.

Огурцов закрыл книжку. Положил мне в нагрудный карман – рядом с обручальным кольцом Шукшина.

– Серёж.

– Да.

– Сегодня – много за один день.

– Много.

– Знаешь – что главное?

– Что?

– Главное – что Шукшин – спокойно ушёл. У него – было всё.

– Что – всё?

– Жена в Москве. Близкий командир рядом – Шмыгалёв. Тетрадь – двести девятнадцать имён. И – тот, кому он мог передать тетрадь. Это – ты.

– Это – много.

– Это – всё.

– Это всё.

Я смотрел в окно. Дорога – серая, мокрая. По обочинам – поля, всё под чёрной грязью, в которой уже пробивалась трава. Март переходил в апрель.

– Сёма.

– Да.

– Я в Кубышево – когда позовёшь – приеду.

– Знаю.

– У меня в голове – твой адрес.

– Я не давал тебе адрес.

– У Зыкина есть. Я попрошу.

– Хорошо.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Да.

– Я тебе – что‑то скажу.

– Слушаю.

– Мы – в этой работе – стали как братья. Я в Кубышево – это сказал в декабре, после Большой Луки. Сейчас – повторяю. Для подтверждения.

– Сёма.

– Я.

– Я не повторял с декабря.

– Знаю.

– Подтверждаю.

– Хорошо.

Помолчали.

– Сёма.

– Да.

– Шмыгалёв – может не пережить войну.

– Почему?

– Я видел – он постарел сильно. И – Шукшин был ему – близкий. После Шукшина – будет тяжелее.

– Шмыгалёв – крепкий.

– Все крепкие – пока есть, на ком опираться. Когда – главная опора уходит, и крепкий ломается.

– Это – твоя мысль или общая?

– Общая. Из той жизни.

– Понятно.

Игнатов слышал, но молчал – он давно знал, когда я говорю с Огурцовым – он не присутствует. Это была его – деликатность.

– Серёж.

– Да.

– Если Шмыгалёв сломается – что – будем делать?

– Не знаю. Может – поедем к нему.

– Хорошо.

К Конева мы прибыли поздно ночью.

Я не сразу пошёл в штаб – было поздно. Зашёл в наш барак. Огурцов лёг сразу – он был – выжат. Я тоже лёг.

Утром – пошёл к Коневу.

– Конев.

– Ларин.

– Шукшин – умер.

– Знаю.

– Откуда?

– Шмыгалёв телеграфировал. Я получил вечером.

– Понятно.

– Ваше состояние?

– Рабочее.

– Уверены?

– Уверен.

Конев смотрел.

– Ларин.

– Да.

– Я бы – отпустил вас на неделю. Если нужно.

– Не нужно.

– Уверены?

– Уверен. Работа – отвлекает.

– Это – правда. Я тоже так – после первой смерти близкого.

Я кивнул.

– Конев.

– Да.

– Шукшин в декабре сорок второго – сказал мне одну вещь, которую я запомнил.

– Какую?

– «Спасибо, что вы их помните. Это редко.»

– Хорошо сказано.

– Шукшин был – внимательный человек.

– Знаю.

Конев помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Что у вас – следующее?

Я думал.

– Конев. Я бы – съездил к Иваньковскому. Перед нашим следующим ударом.

– Зачем?

– У Иваньковского – сейчас тяжело. Он на участке, где Манштейн пытался деблокировать в феврале. Там – потерь больше всего в фронте. Я ему – нужен.

– Это – личное «нужен» или служебное?

– Личное.

– Тогда – езжайте.

– Спасибо.

– Не за что.

К Иваньковскому мы приехали через два дня.

Иваньковский встретил у штаба. Постарел – как Шмыгалёв. Только Шмыгалёв постарел медленно, а Иваньковский – за полгода резко.

– Серёжа.

– Иваньковский.

– Я слышал – Шукшин.

– Шукшин.

– Я знал его – мало. Один раз встречались – в Бекетовке.

– Помню.

– Достойный был.

– Достойный.

Помолчали.

– Серёжа. У меня – тяжёлое.

– Знаю.

– У меня в дивизии – за февраль потеряли четыре с половиной тысячи. Это – почти треть.

– Знаю.

– Я устал.

– Знаю.

– Я не умею – больше учиться у тебя. Не потому, что – не доверяю. А потому, что – голова уже не вмещает.

Я смотрел на него.

– Иваньковский.

– Да.

– Я к тебе – не учить приехал.

– А зачем?

– Постоять рядом.

Он смотрел.

– Это – много.

– Это и нужно.

Мы пошли в его штабную избу. Иваньковский – налил мне чая. Себе – водки. Это было – у него ново. Я знал – Иваньковский раньше пил мало.

– Иваньковский.

– Да.

– Сколько ты пьёшь?

– Один стакан в день. Не больше.

– И – когда?

– Вечером. После сводок.

– Это – началось – когда?

– Январь. После одного штурма деревни, где мы потеряли сто двадцать за час.

– Иваньковский.

– Да.

– Это – путь, который ничем хорошим не кончается.

– Знаю.

– Тогда – почему?

– Потому что без – не сплю.

– А с – спишь?

– Сплю.

– Это – не сон. Это – отключение.

– Знаю.

Я смотрел в чашку с чаем.

– Иваньковский.

– Да.

– Я тебе скажу одну вещь. Не как командующий командующему, а как тот, кто видел много.

– Слушаю.

– Я в Кострики в октябре – видел дом, в котором всех увели. На крыльце был детский ботинок. Один. Это – было – поворот в моей голове. Я тебе тогда не сказал, что и Огурцов плакал. Огурцов – за всю войну. В тот день.

Иваньковский смотрел.

– И?

– И – если ты – пьёшь, чтобы не видеть Кострики свои – это не сработает. Они – никуда не денутся. Они – внутри.

– Я знаю.

– Тогда – может, попробуем – другое.

– Что – другое?

– Записать их. По именам.

– Это – твоя тетрадь.

– Моя. Я её – Шмыгалёву не предлагал, потому что – у него Шукшин был и свою писал. У тебя – нет рядом такого человека. Может – я тебе.

Иваньковский подумал.

– Ты сейчас – серьёзно?

– Серьёзно.

– Ты – мою тетрадь – заведёшь?

– Заведу. Имена – твоих погибших, которых ты помнишь. Я в свою впишу.

– Это – много.

– У меня – двести девяносто. Плюс – двести девятнадцать от Шукшина. Скоро – пятьсот. Твои – добавятся. Это – нормально.

– Серёжа. Это – необычное предложение.

– Это – единственное, что я могу.

Иваньковский встал. Подошёл к окну. Стоял.

– Серёжа.

– Да.

– Я подумаю.

– Хорошо. Не торопись.

– Сегодня – я скажу тебе.

– Хорошо.

Он стоял минут пять. Молча. Потом – повернулся.

– Серёжа.

– Да.

– Согласен. Я тебе – продиктую. Сегодня – двадцать имён. Завтра – ещё. По мере того, как – вспомню.

– Хорошо.

– Это – тяжело будет.

– Я знаю.

– И – водку – я брошу. Если – будем – это делать.

– Брось.

Иваньковский кивнул. Подошёл к столу. Взял стакан с водкой – не выпитый, утренний. Вылил в печку. Огонь – вспыхнул.

– Всё.

– Всё.

– Спасибо, Серёжа.

– Не за что.

Огурцов – молча из угла:

– Серёж.

– Да.

– Это – на меня тоже работает.

– Знаю.

– Я о Кулике – каждый день думал, последнее время. Сегодня – впервые меньше.

– Хорошо.

Я просидел у Иваньковского три дня.

За эти три дня – записал в свою тетрадь – восемьдесят семь имён из его памяти. Иваньковский – диктовал, я писал. Каждое имя – он говорил с паузой, с подробностью: кто, когда, где, как. Это была – его исповедь.

К концу третьего дня – Иваньковский был – другой. Не выспавшийся, не отдохнувший – но – что‑то у него внутри встало на место.

– Серёжа.

– Да.

– Я – не знаю, как тебя – благодарить.

– Не нужно благодарить. Это – общая работа.

– Это – больше, чем работа.

– Хорошо.

Он помолчал.

– Серёжа. Ты – что‑то изменил во мне.

– Я ничего не изменил. Ты сам – позволил себе – назвать.

– Это – то же самое.

– Это – не то же самое. Это – твоё. Я просто – слушал.

Иваньковский кивнул.

– Тогда – поедешь?

– Поеду. Через два часа.

– Серёжа.

– Да.

– Дойдём до Берлина – у меня будет – что тебе показать.

– Что?

– Не скажу. Сюрприз.

– Хорошо.

– Только – доживи.

– И ты – доживи.

– Постараюсь.

Я вышел.

Огурцов – у машины.

– Сёма.

– Я.

– Восемьдесят семь имён.

– Знаю. Слышал.

– Это – большая тетрадь будет.

– Большая.

– Завтра – у меня будут – пятьсот.

– Это – не статистика. Это – работа.

– Это – работа.

Огурцов кивнул.

Мы сели в машину. Игнатов завёл. Мы поехали обратно в Дарницу.

За окном – март переходил в апрель. Грязь – высыхала на ветру.

В кармане у меня – лежали:

– обручальное кольцо Шукшина; – записная книжка Шукшина с двумястами девятнадцатью именами; – моя тетрадь с почти четырёхсот именами; – восемьдесят семь имён Иваньковского, переписанные в мою на последних страницах.

И – мысль:

«Я веду – не свою тетрадь. Я веду – тетрадь всех нас, кто помнит.»

Это было – Шукшина мысль, переданная мне через смерть.

И – Иваньковского мысль, переданная мне через жизнь.

Они были – одной мысли.

Это – был март сорок четвёртого.

До Берлина – ещё четырнадцать месяцев.

Я не оборачивался.