Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 44 страниц)

Глава 13

В феврале я приехал к Тарасову.

Не по делу – просто заехал. Его полк стоял на плацдарме у Одера, в районе Кюстрина. Это было – сложное место. Плацдарм маленький, немцы давили с трёх сторон. Полк держал правый фланг уже три недели.

Тарасов встретил меня у штабного блиндажа. Полковник теперь – погоны новые, зимние, чистые. Лицо – похудевшее, под глазами круги. Три недели на плацдарме дают о себе знать.

– Серёж. – Тарасов.

Мы пожали руки. По‑старому, крепко.

– Как ты. – Держимся. – Плацдарм? – Держим. Плохо, но держим.

Мы зашли внутрь. Блиндаж был тёплый – хорошая печка, Тарасов умел обустраиваться. На столе карта, кружка чая, блокнот с записями.

Я сел.

– Тарасов. – Я. – Как люди. – Устали. Три недели без смены. Но – держатся. – Сержанты. – Сержанты хорошие. Я их сам отбирал – по тому, как ты учил. – Как я учил. – Смотрел, кто думает, не кто исполняет. Это твоё. – Это наше. – Хорошо, что наше.

Он налил мне чаю. Сел напротив.

– Серёж. – Я. – Ты давно не был в полку. – Давно. С Багратиона виделись у Бережного, потом – мельком в сентябре. – Я знаю. Дёмин пишет мне. – Дёмин тебе пишет? – Пишет. Раз в месяц. Я ему отвечаю.

Я смотрел на него.

– Тарасов. Ты с Дёминым переписываешься. – С декабря. Когда он в госпитале был. Я написал первый. Он ответил. Так и пошло. – Что пишет. – Что выздоровел, что в Москве, что Полина рядом. Что хочет на фронт – но врачи не пускают до весны. – До весны – это уже скоро. – Скоро. Может, война раньше кончится, чем его пустят. – Может.

Помолчали.

– Серёж. – Я. – Ты про Берлин – что думаешь. – Думаю – апрель. Может май. – Это скоро. – Очень. – Я доберусь. – Доберёшься.

Тарасов посмотрел на меня – ровно, без театральности.

– Серёж. Ты говоришь «доберёшься» уверенно. – Уверенно. – Откуда уверенность. – Из того, кем ты стал. Тарасов сорок первого не доберётся до Берлина. Тарасов сорок пятого – доберётся. – Это разные люди. – Это один человек с разным опытом. – Ты веришь в опыт. – В опыт и в везение. – Везение – это не метод. – Нет. Но оно есть.

Тарасов улыбнулся. Это была его редкая улыбка – быстрая, почти незаметная.

– Серёж. – Я. – Я рад, что ты заехал. – Не за что. – Это – много. Ты полковник, начальника штаба фронта. Тебе ехать к командиру полка на плацдарм – нестандартно. – Ты – не просто командир полка. – Знаю. – Тогда – не странно.

Я допил чай. Встал.

– Тарасов. – Я. – Держи плацдарм. – Держу. – И – береги себя.

Он посмотрел.

– Серёж. Ты никогда так не говорил. – Первый раз. – Почему сейчас. – Потому что скоро конец. Не хочу терять ближних в последние месяцы. – Я постараюсь. – Не «постараюсь». Береги. – Хорошо.

Я вышел.

Огурцов у машины.

– Как он. – Держится. Три недели на плацдарме – это видно на лице. – Но в норме. – В норме. – Хорошо.

Мы поехали.

По дороге Огурцов сказал: – Серёж. – Я. – Ты ему сказал «береги себя». – Сказал. – Раньше не говорил. – Знаю. – Почему сейчас. – Потому что я боюсь потерять его в последние два месяца. – Это нормально. – Нормально. Но страшно. – Страшно – нормально.

Огурцов помолчал.

– Серёж. – Я. – Я тоже боюсь. – Чего. – Того же. Последние месяцы – самые опасные. Все думают – скоро конец, расслабляются. А немец – ещё воюет. – Знаю. – Тогда оба знаем. – Оба знаем.

Через три недели пришла сводка.

Тарасов. Двадцать третьего марта. Плацдарм у Кюстрина. Полк форсировал участок Одера под огнём, занимал позиции на том берегу. Тарасов шёл с первым батальоном – как всегда, с передовыми. На плацдарме немцы контратаковали. Один танк прорвался к командному пункту батальона. Тарасов взял противотанковое ружьё – расчёт был убит. Подбил танк с третьего выстрела. Второй танк он не успел.

Убило сразу.

Я читал сводку. Медленно, один раз.

Положил на стол.

Огурцов стоял у окна – он уже знал, по своей линии. Молчал.

Я взял тетрадь. Открыл.

Написал: «Полковник Тарасов. Двадцать третье марта 1945. Плацдарм у Кюстрина».

Закрыл.

Положил.

Долго сидел.

Думал о том, как он спросил «почему сейчас». Я ответил – «потому что боюсь потерять в последние месяцы». Он сказал «хорошо». Через три недели.

Думал о Кулике. Кулик тоже взял ПТР одним. Кулик тоже подбил два танка. Третий накрыл его. Это было в июле сорок третьего. Тарасов видел это – он был рядом, он рассказывал мне.

Тарасов сделал то же самое. Сознательно или нет – не знаю. Но сделал то же.

Это было что‑то из их общей школы. Из того, что я вложил в них обоих – «думай с позиции противника». Они оба в решающий момент думали одинаково: один человек с ружьём – быстро, пока танк не развернулся.

Кулик и Тарасов. Один способ.

Я не знал, как к этому относиться.

Огурцов подошёл. Сел рядом.

– Серёж. – Я. – Ты думаешь о Кулике. – Думаю. – Они оба – так. С ружьём. – Да. – Это – из одной школы. – Я знаю. – Ты думаешь, что это из‑за тебя. – Думаю. – Серёж. – Я. – Помнишь, что Дёмин сказал в Орле в сорок третьем. После Кулика. – Помню. – Если погиб от снаряда – это война. Если погиб, потому что думал так, как ты учил – это твоя школа. Это не вина. Это – гордость. – Я помню. – Тогда – что сейчас. – Сейчас – гордость и боль одновременно. Они не разделяются. – Они не всегда разделяются.

Я смотрел на закрытую тетрадь.

– Сёма. – Я. – Это тридцать второй. – Тридцать второй ближний. – Из тех, кого знал в лицо. – Из тех. – Осталось шесть недель. Может меньше. – Может. – Я не хочу больше терять. – Я знаю. – Но – это не я решаю. – Нет. Не ты.

Помолчали.

– Сёма. – Я. – Дёмину написать надо. – Написать. – Он с Тарасовым переписывался. – Он уже знает, наверное. – Может, не знает. Я напишу. – Напиши.

Я достал бумагу. Написал Дёмину. Не длинно – Тарасов погиб двадцать третьего марта у Кюстрина. Подробностей не знаю, но – с ружьём, с первым батальоном. Как он умел.

Сложил письмо. Конверт. Адрес московского госпиталя, где Дёмин долечивался.

Отдал связному.

– Сёма. – Я. – Мы с Тарасовым с сорок первого. – С сорок первого. – Это четыре года. – Четыре. – Это была хорошая история. – Очень хорошая. – Он дошёл почти. – Почти.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж. – Я. – Он дошёл. В другом смысле. – В каком. – Он стал полковником. Командиром полка. Думал сам. Воевал по своему. Подбил два танка – третий не успел. Это – дошёл. Не до Берлина. До себя. – Хорошо сказано. – Это Дёмин говорил. Я только повторяю.

Я думал.

– Когда Дёмин это говорил. – В Орле, сорок третий. Про Кулика. Про то, что «погиб думая» – это гордость. – Ты помнишь точно. – Я помню всё важное точно.

Я кивнул.

Несколько дней после сводки я не выезжал из штаба.

Малинин не спрашивал – понимал. Я работал по аналитике, сидел за столом. Писал записки. Это была тихая работа, и она помогала.

Огурцов в эти дни был особенно тихим. Не печальным – тихим. Он, видимо, нёс Тарасова по‑своему, без слов.

На третий день он сказал вечером: – Серёж. – Я. – Я думаю, что нужно написать Бережному. – Зачем. – Тарасов был его человек тоже. Они воевали рядом. – Бережной знает – через штабную линию. – Знает официально. Не от нас. – Да. Напишем.

Я написал Бережному. Тоже коротко – Тарасов. Как было. Что я думаю о нём.

Бережной ответил через неделю. Одна фраза:

«Серёжа. Он дойдёт с нами. Просто – раньше.»

Я прочитал. Положил в конверт с письмами, которые хранил.

– Сёма. – Я. – Бережной написал: «Он дойдёт с нами. Просто раньше». – Бережной – точный. – Точный. – Это его стиль. – Да.

В первых числах апреля штаб переехал.

Ближе к Одеру, в западном направлении. Операция на Берлин готовилась уже вплотную. Жуков собирал силы – это чувствовалось по движению частей, по тому, как работал штаб. Всё сжималось к одной точке.

Я снова начал выезжать в дивизии.

Это было – как в старые времена, только иначе. Теперь командиры принимали меня не как инструктора – как знакомого. «А, Ларин. Заходите». Разговор – быстрый, рабочий. Я говорил то, что видел, они отвечали. Полчаса, иногда час, и я ехал дальше.

Это была уже не школа. Это была – товарищеская проверка. Друг у друга.

Огурцов заметил: – Серёж. – Я. – Ты теперь – не учишь. Ты – разговариваешь. – Они сами умеют. – Это же хорошо. – Хорошо. – Тогда почему грустный. – Не грустный. – Немного грустный.

Я думал.

– Сёма. Учить – это когда ты нужен. Разговаривать – это когда ты приятен. Приятным быть хорошо. Но нужным – важнее. – Ты ещё нужен. По‑другому. – По‑другому. – Это хорошо или плохо. – Это – просто другое.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж. – Я. – После войны – ты снова будешь нужен. Не этим командирам. Другим. Молодым, которые не воевали. – Это ты про книгу. – Про книгу. Про школу, которую ты говорил Жукову. – Я говорил про школу, где командиры учатся у командиров. – Вот. Ты там – нужен. – Может быть. – Точно.

Огурцов сказал «точно» так, как говорил про корову. Без колебания.

Я поверил.

В середине апреля пришло письмо от Дёмина.

Дёмин писал от руки – он всегда писал ровно, аккуратно, без помарок.

'Серёж. Получил твоё письмо про Тарасова. Сидел два дня, не мог ответить. Потом написал.

Тарасов был хороший офицер и хороший человек. Мы с ним служили с лета сорок первого. Я видел, как он рос – от лейтенанта до полковника, от горячего мальчишки до командира, который думает раньше, чем действует. Это твоя работа тоже. Спасибо.

Я выхожу из госпиталя двадцатого апреля. Война, скорее всего, кончится раньше, чем я доберусь до фронта. Это – правильно, я думаю. Моя война уже сыграна. Плечо работает – не хорошо, но работает. Рука поднимается. Буду жить.

После войны – напиши, где ты. Я напишу, где я. Встретимся.

Дёмин.'

Я прочитал. Передал Огурцову.

Огурцов читал медленно. Потом сложил письмо.

– Серёж. – Я. – Дёмин – живой. Выходит. – Выходит. – Это хорошо. – Очень. – Серёж. – Я. – «Встретимся». – Да. – Это – обещание. – Это – обещание.

Я убрал письмо. Положил туда же, к бережновскому, к малининскому, к серебровскому. Они лежали стопкой – письма, которые я хранил.

– Сёма. – Я. – Скоро. – Скоро. – Последний месяц. – Последний.

Огурцов посмотрел в окно. Апрельское небо над Германией – серое, с облаками. Но тепло уже. Весна.

– Серёж. – Я. – Помнишь, Бережной написал «дойдёт с нами, только раньше». – Помню. – Тарасов дойдёт с нами. – Дойдёт.

Мы молчали.

За окном – весна сорок пятого года.

Берлин – сто километров.

Тетрадь в кармане. Тридцать два ближних мёртвых. Дёмин – живой. Бережной – живой. Огурцов рядом.

Идём.

Глава 14

Шестнадцатого апреля в пять часов утра прожекторы зажглись.

Я не спал. Стоял у окна штабного здания. Огурцов рядом.

Жуков придумал это – прожекторы вместо рассветного света. Сто сорок зенитных прожекторов на широком фронте, направленных в сторону немцев. Ослепить, спутать, дать нашей пехоте несколько минут в темноте за световой завесой.

Мы видели это издалека – не сами прожекторы, а зарево над горизонтом. Белое, ровное, неестественное. Потом загремела артиллерия. Такого я не слышал – даже Багратион был тише.

– Серёж. – Я. – Это – всё. – Это – начало конца. – Одно и то же.

Да. Одно и то же.

Я отошёл от окна. Пошёл к карте.

Штаб Жукова в эти дни работал без сна.

Малинин не выходил из оперативного зала по двенадцать – четырнадцать часов. Я был рядом. Это была моя работа последних недель – не ездить по дивизиям, а стоять у карты и думать вместе с Малининым.

Это было – другое, чем всё, что я делал раньше. Не инструктор, не координатор. Скорее – человек, которого держат рядом, чтобы он смотрел и иногда говорил.

Малинин иногда спрашивал: – Ларин. Что вы видите здесь.

Я смотрел на указанную точку карты. Говорил, что видел. Малинин кивал, иногда соглашался, иногда качал головой. Это был разговор двух людей, которые вместе думают. Не начальник и подчинённый – люди у одной задачи.

Я к этому привыкал медленно. Три года я был снизу – инструктор, подполковник, полковник. Сейчас – рядом с Малининым, начальником штаба фронта. Это было непривычно. Хорошо, но непривычно.

На третий день операции Малинин сказал: – Ларин. – Да. – Вы видите что‑то, что я не вижу. – В чём. – В том, как дивизии реагируют на нестандартные ситуации. Я смотрю на стрелки – они продвигаются или нет. Вы смотрите на что‑то другое. – Я смотрю на зазоры. – На что. – На места, где стрелки замедляются не потому что сопротивление сильное, а потому что командир не решил. Это – другая задержка. – Вы можете определить такой зазор на карте? – Иногда. Если знаю командира. – А тех, кого не знаете? – Тогда – по косвенным. По тому, как быстро восстанавливается темп после задержки.

Малинин смотрел на карту.

– Вот здесь. Девяносто четвёртая дивизия. Три часа задержки. – Я не знаю командира. – Мехлис. – Мехлис – кадровый? – Кадровый. Очень правильный. По уставу. – Тогда – он ждёт уточнения приказа. Ситуация ушла за рамки инструкции, он остановился, запросил. – Это правильно или нет. – По уставу – правильно. По реальной войне – он потерял три часа, которые немцы использовали. – Что нужно было сделать. – Решить самому. Пусть неправильно – но решить и двигаться. – Это – ваш метод. – Да. – Мехлис ему не обучен. – Я с ним не работал.

Малинин покачал головой. Не в осуждение – как наблюдение.

– Значит, ещё не везде. – Не везде. Большинство – да. Единицы – нет. – Это – хорошо или плохо. – Для этой операции – хорошо. Большинство думает. Берлин возьмём. – Когда. – Конец апреля. Может, первые числа мая.

Малинин кивнул.

– Согласен.

Двадцатого апреля наша артиллерия начала стрелять по Берлину.

Я слышал это – как далёкий гром, равномерный, тяжёлый. Это была уже не полевая артиллерия – тяжёлые орудия, которые достают до городских кварталов.

В штабе об этом сказали кратко, в сводке – «артиллерийский огонь по центру Берлина начат двадцатого апреля».

Огурцов прочитал через мое плечо.

– Серёж. – Я. – Это – тот Берлин. – Тот. – Мы дошли. – Почти.

Он молчал.

– Серёж. – Я. – Ты говоришь «почти». – Пока войска не в центре – почти. – Но артиллерия уже там. – Да. – Тогда – почти – это совсем близко. – Совсем.

В эти дни я писал письма.

Дёмину – что операция идёт, что скоро. Бережному – то же самое. Шмыгалёву – коротко, он был где‑то на другом направлении, я не знал точно где. Иваньковскому – один раз за апрель. Зыкину в Дарницу – что живой.

Это стало привычкой за последние месяцы. Раньше я писал по делу – Малинину, Сереброву, Конева сводки. Теперь писал людям. Просто – живой, скоро конец.

Огурцов наблюдал.

– Серёж. – Я. – Ты стал больше писать. – Замечаешь. – Замечаю. Это хорошо. – Почему. – Потому что раньше ты думал только про работу. Сейчас думаешь про людей. – Я всегда думал про людей. – По‑другому думаешь. Как‑то больше. – Устал, может. – Не устал. Повзрослел.

Я посмотрел на него.

– Сёма. Мне пятьдесят два года. – Это в той жизни. В этой – двадцать пять. – В этой я не думал о возрасте. – Я о другом. Ты – повзрослел. Не телом. Внутри. – За четыре года. – За четыре года на войне – это можно.

Двадцать восьмого апреля пришла сводка – наши войска в центре города.

Я стоял у карты. Рейхстаг был обозначен отдельным значком – как цель. До него по карте – два километра.

Малинин сказал: – Завтра. Или послезавтра. – Согласен.

Жуков зашёл в оперативный зал – впервые за три дня. Посмотрел на карту. Ничего не сказал. Постоял. Вышел.

Огурцов тихо, мне: – Серёж. – Я. – Жуков молчал. – Молчал. – Это потому что слов нет. – Или – не нужны. – Или не нужны.

Второго мая Берлин капитулировал.

Это пришло по радио. Я был в штабе, слышал.

Малинин поднял глаза от карты. Посмотрел на меня. Кивнул. Я кивнул. Мы не говорили ничего.

Это был не конец войны – ещё шли бои на других участках, ещё не было общей капитуляции. Но – Берлин пал. То, ради чего мы шли четыре года, было сделано.

Я вышел из штаба.

Огурцов снаружи. Он тоже слышал.

Мы стояли.

Апрельское небо над Берлином. Нет – майское. Второе мая.

– Серёж. – Я. – Берлин. – Берлин. – Мы дошли. – Дошли.

Помолчали.

– Сёма. – Я. – Я обещал в декабре сорок первого. Что дойдём. – Ты обещал. Мы дошли. – Долго. – Долго. Но дошли. – Да.

Огурцов закурил. Смотрел в небо.

– Серёж. – Я. – Помнишь, я говорил – Берлин снимет Варшаву. – Помню. – Снял? – Снял. – Не прошло. Но снял. – Снял.

Я смотрел на горизонт. Где‑то там, в десятках километров, в разрушенном городе – конец войны начинался.

– Сёма. – Я. – Ещё несколько дней. Общая капитуляция. – Несколько дней. – Потом – всё. – Потом – всё.

Огурцов докурил.

– Серёж. – Я. – Я хочу в Берлин заехать. Посмотреть. – Заедем. – Когда. – Когда разрешат. Дня через три, наверное. – Хорошо.

Мы вернулись внутрь.

Работа ещё шла – сводки, связь, завершение операции. Это была уже другая работа, тихая. Не «взять», а «зафиксировать».

Но я думал, что это – последние дни. Что через несколько дней – по‑другому.

Как – не знал. Но по‑другому.

Восьмого мая Германия подписала капитуляцию.

Я узнал в час ночи – кто‑то крикнул в коридоре, потом ещё, потом по всему штабному зданию прокатилось. Я не кричал – я сидел у стола и держал в руках тетрадь.

Огурцов был рядом. Тоже молчал.

Где‑то снаружи – стреляли в воздух, кричали. Это было далеко, через стены, как чужой праздник.

– Серёж. – Я. – Всё. – Всё. – Война кончилась. – Да. – Ты доволен. – Не «доволен». Это не то слово. – Какое слово. – Не знаю. Нет слова. – Хорошо. Тогда – без слова. – Без слова.

Я открыл тетрадь. Посмотрел на последнюю запись – Тарасов, двадцать третье марта.

Ниже написал одно: «8 мая 1945».

Больше ничего.

Закрыл.

– Сёма. – Я. – Тетрадь закрыта. – Хорошо. – Я больше не буду в неё писать. – Хорошо. – Это – всё.

Огурцов посмотрел на тетрадь у меня в руках.

– Серёж. – Я. – Положи её в карман. – Зачем. – Потому что она – не закончена. В ней ещё пустые страницы. – Я не буду их заполнять. – Знаю. Но – пусть лежит. Она твоя.

Я убрал тетрадь в нагрудный карман. Туда, где она лежала четыре года.

– Хорошо. – Хорошо.

Мы ещё посидели. Стрельба снаружи постепенно стихала. Потом стало тихо совсем – такой тишины я не слышал с июня сорок первого.

– Сёма. – Я. – Тихо. – Тихо. – Первый раз за четыре года. – Да. – Это странно. – Привыкнешь.

Наверное, привыкну.

На следующий день Жуков вызвал меня.

Это было в десять утра – неожиданно, без предупреждения. Адъютант подошёл: «Полковник, маршал вас ждёт».

Я зашёл в кабинет.

Жуков сидел за столом. На столе – карта. Та же карта, что всё это время. Берлин с пометками наступления.

– Полковник Ларин. – Товарищ маршал. – Садитесь.

Я сел.

Жуков смотрел на карту. Молчал минуту. Потом:

– Ларин. Я хочу вам сказать кое‑что. – Слушаю. – Вы работали у меня с июня сорок четвёртого. Почти год. – Так точно. – За этот год – стыки на фронте улучшились. Это не только вы. Но – вы тоже. – Спасибо. – Это не благодарность. Это оценка. Оценка – хорошая.

Жуков взял карандаш. Покрутил. Положил.

– Ларин. – Да. – Я обещал вам после войны вернуться к разговору. Помните. – Помню. В декабре сорок третьего. – Декабрь сорок третьего. Я тогда сказал – есть места в Ставке. – Сказали. – Сейчас – скажу иначе.

Я ждал.

– Вы в Ставке не нужны.

Это была прямая фраза. Без смягчений.

– Понимаю. – Вы нужны – в другом месте. – В каком. – Малинин мне сказал, что вы хотите писать. И – хотите школу, где командиры учат командиров. – Говорил об этом. – Это – правильно. В Ставке – аналитики. У вас – другое. – Понимаю. – Ларин. – Да. – Вы понимаете, что я вам сейчас сказал. – Вы сказали, что я не в Ставку. – Я сказал больше. – Слушаю. – Я сказал, что вы нужны – там, где вы сами решите. Не там, куда я вас назначу. Это – редко, когда я так говорю. – Я понимаю. – Хорошо.

Жуков встал. Достал из стола небольшой коробок.

– Орден Ленина. Подписан вчера. За работу с сорок второго года.

Он протянул мне коробок. Я взял.

– Спасибо, товарищ маршал. – Не за что. Берегите Огурцова. – Берегу. – Свободны.

Я встал. Козырнул. Пошёл к двери.

– Ларин.

Я остановился.

– Да. – Напишите книгу. Малинин просил – и я прошу. – Постараюсь. – Не «постараюсь». Напишите.

Я посмотрел на него. Жуков не смотрел на меня – смотрел на карту. Берлин, пометки наступления.

– Напишу, – сказал я.

Вышел.

В коридоре – Огурцов.

Я молча показал ему коробок. Он открыл. Посмотрел.

– Орден Ленина. – Да. – Это – много. – Это – достаточно. – Жуков дал? – Жуков. – Он что‑нибудь сказал. – Сказал, что в Ставку я не нужен. – Это хорошо. – Хорошо. – И – что написать книгу. – И – что написать книгу.

Огурцов закрыл коробок. Вернул мне.

– Серёж. – Я. – Ты доволен. – Да. Теперь – да. – Потому что Жуков не позвал в Ставку. – Потому что Жуков сказал – там, где сам решу. – Это лучше Ставки. – Это лучше. – Хорошо.

Мы пошли по коридору.

– Сёма. – Я. – Куда теперь. – Теперь – мы можем в Берлин съездить. Помнишь, ты хотел посмотреть. – Помнишь. – Вот и поедем. – Поедем. – Серёж. – Я. – После Берлина – ты домой. – Я не знаю, где мой дом. – Найдёшь. – Может. – Серёж. – Я. – Ты – домой. Потом напишешь Дёмину – где ты. Потом встретитесь. – А ты. – Я – в Кубышево. Сначала. Потом позову.

Я кивнул.

– Когда позовёшь. – Когда устроюсь. Может, к осени. – Хорошо. – Серёж. – Я. – Корова дождалась. – Дождалась, Сёма. Я ж говорил.

Огурцов посмотрел на меня. Улыбнулся – редкая его улыбка, настоящая.

– Ты говорил.

Мы вышли на улицу.

Берлин – через час езды.

Война – позади.

Тетрадь – в кармане, закрытая.

Хватит.