Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)

Текст добавлен: 6 июля 2026, 17:36

Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

Жанр:

Боевая фантастика

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 44 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 26

«Кутузов» начался четырнадцатого июля.

Я был у Бережного. Восемнадцатая гвардейская выходила во втором эшелоне – за двумя ударными дивизиями, которые шли на узловую станцию Орёл. Наша задача была не прорывная, а закрепительная: войти в проделанный коридор, расширить его в стороны, обеспечить тылы.

Это была – нормальная задача для гвардейской дивизии, и Бережной был доволен. Не потому, что не хотел в острие – он был не из тех. А потому, что закрепительная работа – это та, на которой узловая в наступлении показывает себя лучше всего. Мы её отрабатывали неделю до Курска.

В первый день – я был с ним в штабе. На второй – в передовом батальоне. На третий – снова в штабе. Это была моя обычная схема – переключаться между уровнями, чтобы видеть и фронт, и общую картину. Огурцов – со мной, как тень.

К двадцатому июля мы вышли к узлу. Орёл был ещё за немцами – он держался ещё две недели. Но коридор был расширен, тылы – закреплены, и наша дивизия могла дальше работать.

Огурцов ходил серьёзный.

– Сёма.

– Да.

– Ты что‑то увидел.

– Видел.

– Что?

– Деревню Кострики. Мы через неё проходили вчера.

– Я не видел особенного.

– Не видел, потому что был с Бережным в штабе. А я – пешком прошёл, по улице.

– Что там?

Огурцов помолчал.

– Серёж. Они всех вывели.

– В каком смысле?

– Всех жителей. Деревня пустая. Не сожжённая – целая, дома стоят. Окна выбиты, двери открыты. Внутри – вещи. Вот что было – то и осталось. Только людей нет.

– Куда увели?

– Не знаю. Староста кого‑то рядом с дорогой нашёл – говорит, угнали в Германию. Всех, кто мог идти. Тех, кто не мог, – в другие сёла.

Я смотрел на него.

– Это – другое.

– Это не «уничтожают». Это – забирают.

– И уничтожают, и забирают. По обстоятельствам.

Я кивнул.

К концу июля у нас в маршруте было – несколько таких деревень. Огурцов в каждой проходил пешком, смотрел. Иногда находил кого‑то местного – старого, не угнанного. Слушал. Потом – рассказывал мне.

– Серёж.

– Да.

– Я раньше думал – у меня с этими людьми с той стороны фронта одна война. У них своя работа, у нас своя.

– А сейчас?

– Сейчас – другая. У них наша земля. Наши люди. Они с нашими делают – то, что мне рассказывают. Это уже не «работа». Это другое.

– Что – другое?

– Я не знаю слова.

– Это называется – оккупация.

– Оккупация. Слово хорошее, точное.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Да.

– Я всю войну не говорил «убивать немца». Я говорил – «работать». Сегодня – буду говорить «убивать». Это правильно.

Я смотрел на него.

– Сёма.

– Да.

– Это мне нужно – записать в голову.

– Знаю.

– Я двенадцать месяцев назад тоже думал «работать». Сейчас – думаю по‑другому.

– Когда переменилось?

– Сейчас. С твоего «убивать».

Огурцов кивнул. И – закурил.

– Тогда мы – на одной странице.

– На одной.

Это было что‑то новое в нас обоих. Огурцов всю войну стоял на своём – «работа». Это его деревенское – каждое дело надо делать, как пахоту, без эмоций. Сейчас – он первым из нас двоих перешёл за эту черту. В его деревне, мне кажется, кого‑то знали, и это – стало своим.

В начале августа Серебров прислал длинное письмо.

'Майор. Подвожу итоги Курской оборонительной. Ваши записки и работа в семьдесят первой и восемнадцатой гвардейской – учтены. Антонов лично выразил признательность.

Дальше – новые задачи. Группа фронтов остаётся та же – Воронежский, Степной, Юго‑Западный. Но содержание работы меняется: на наступательной фазе вы переходите от «подготовки обороны» к «подготовке наступления». Это другая работа. Её главное содержание – не тактическая схема, а – слаживание частей в темпе наступления. Начинать предлагаю с двадцать пятой кавалерийской – она вводится в прорыв на Степном фронте через три недели. Командир – генерал‑майор Севериков.

И ещё. По вашему письму от 22 июля – насчёт Огурцова. Вы просили его повысить до старшины с медалью. Подписано. Старшина – с десятого августа, медаль «За отвагу» – представление ушло, ждите от пятнадцати до тридцати дней. Это меньше, чем он заслуживает за всё, что сделал, но это всё, что я могу провести по своей линии без больших согласований.

С. Серебров.'

Я перечитал.

Старшина. Медаль. Огурцов получит – наконец – формальное признание того, что он – мой ближний с июня сорок первого. Он эту медаль не получит за один подвиг, как обычно дают. Получит – за всю войну, за всё, что нёс рядом со мной, и что без него не было бы.

Я пошёл к нему сразу.

Огурцов сидел во дворе штабной избы, чистил винтовку. Это была не его винтовка – кому‑то из бойцов помогал, как обычно.

– Сёма.

– Я.

– Серебров пишет.

– Что?

– Старшина с десятого августа. И медаль «За отвагу».

Огурцов положил винтовку. Посмотрел на меня.

Долго.

– Серёж.

– Да.

– Это много.

– Это – то, что должно было быть.

– Я не за этим воевал.

– Я знаю. Но – это есть. Принимай.

Огурцов помолчал.

– Я медаль за что?

– За всё, что ты делал два года.

– За «всё» не дают медалей.

– Ты прав. По бумагам – за конкретные эпизоды. Серебров их подобрал. Сталинград – раз. Узловой бой в марте – два. Курск – три.

– Под Курском я в бой не выходил. Я в штабе сидел.

– Ты выходил. Один раз – за чаем для меня под обстрелом.

– Это не подвиг.

– Это было под минами. Серебров посчитал.

Огурцов покачал головой.

– Серебров – внимательный.

– Очень.

– Хорошо.

Он снова взялся за винтовку. Молча. Это было его принятие. Не «спасибо», не «не достоин». Просто – взялся за следующее дело.

– Сёма.

– Да.

– Я всё‑таки скажу – я хотел, чтобы у тебя была медаль.

– Знаю.

– Это для меня важно.

– Я знаю.

– Поэтому – спасибо.

Огурцов посмотрел.

– Серёж. Ты не для медали. Ты – для того, чтобы я знал, что ты помнишь.

– Помню.

– Это и так знаю. Без медали.

– Знаешь, но другие – не знают. Сейчас – будут знать.

Огурцов кивнул.

– Хорошо. Тогда – пусть будет.

И – снова к винтовке.

Двадцатого августа я выехал в двадцать пятую кавалерийскую.

Кавалерия – это было новое. Я никогда не работал с кавалерийской дивизией. У них своя специфика: марши длиннее, фланги шире, темп – другой. Я ехал, готовясь к тому, что шесть недель будет учиться сам, прежде чем учить кого‑то.

Севериков – командир – оказался крепким человеком сорока лет, с обветренным лицом и спокойной речью. Он принял меня с интересом.

– Майор. Я слышал про вас от Каратаева.

– От Каратаева?

– Да. Он мне писал в июне. Сказал – «если придёт Ларин, не мучь его глупостями, слушай».

– Каратаев – добрый.

– Каратаев – точный. Он не злой и не добрый. Он точный.

Севериков указал на стол с картой.

– У меня – задача войти в прорыв через две недели. Сектор – здесь, на юго‑востоке. После прорыва – выйти на оперативный простор и идти на железнодорожный узел Конотоп.

– Конотоп – это сколько?

– Сто десять километров от точки ввода.

– Срок?

– Семь суток.

– Это много или мало?

– Для пехоты – много. Для кавалерии – мало. У нас лошадь делает в среднем сорок километров в сутки. Семь суток – двести восемьдесят. Сто десять – половина теоретической нормы.

– А практической?

– Практическая – другая. Лошадь устаёт, переходы прерываются на бои, на разведку, на то‑сё. Реально – сорок‑пятьдесят километров в сутки на наступлении. Итого – два‑три дня в боевом контакте.

– То есть – задача напряжённая.

– Напряжённая.

Я смотрел на карту.

– Севериков. У меня – вопрос.

– Слушаю.

– Что у вас плохо получается – конкретно?

Севериков помолчал.

– Стыки между полками на марше. У меня дивизия – три полка плюс приданный танковый батальон. На марше они растягиваются, и стыки между ними – провисают. Если на нас попадут с фланга – мы – три отдельных колонны без связи.

– Это – общая проблема кавалерии?

– Общая. Никто её не решал толком.

– Я попробую.

– Только – без чудес. У меня нет времени на лекции и тонкости. Через две недели – в дело.

– Без чудес. Через два дня – конкретные предложения.

– Хорошо.

Я работал с Севериковым шесть дней. Огурцов – рядом, как обычно.

К концу шестого дня у нас была – схема связи между полками на марше. Не «связи» в смысле радиосвязи (она была обычная), а – связи в смысле взаимодействия. Я предложил выделить из каждого полка по эскадрону «связных всадников» – небольших мобильных групп, чьей единственной задачей было – двигаться в зазорах между полками и постоянно держать понимание о соседе. Это был – кавалерийский вариант моей подвижной узловой.

Севериков сначала возражал.

– Это – двенадцать процентов состава полка отдать на связь.

– Это – двенадцать процентов, которые сохранят восемьдесят восемь.

– Уверены?

– Уверен.

– Хорошо. Попробую.

Через два дня – Севериков провёл учения. Не настоящие – имитационные, с условным противником на флангах. Связные эскадроны прошли по схеме. К концу дня – Севериков сказал:

– Майор. Это работает.

– Знаю.

– Откуда?

– Я это с пехотой обкатывал в марте сорок третьего.

– Каратаев говорил, у вас всё с пехоты.

– Кавалерия – это пехота на лошадях.

Севериков рассмеялся.

– Хорошее определение. Жаль, никому не повторишь.

– Не повторите. Кавалеристы обидятся.

– Очень.

Мы сели у его стола. Огурцов – позади, на табуретке. Кисет открыт.

– Майор. У меня – ещё вопрос. Не по работе.

– Слушаю.

– Где ваш родной полк?

Я подумал. «Родной» – это правильное слово. Это был – Шмыгалёвский, Дёмин‑Корнилов‑Безуглов‑Гаранин. Не потому, что мой по штату, а – потому, что свой.

– Сто двадцатая стрелковая. Шмыгалёв.

– Сейчас они в Орловской операции?

– Да.

– Я слышал – они выдержали стык в начале июля.

– Выдержали.

– Это – большая работа.

– Знаю.

– Командир хороший?

– Очень.

Севериков посмотрел.

– Если что – переведу к вам Шмыгалёва в командующие фронтом, как только освободят место.

Я улыбнулся.

– Шмыгалёв пока генерал‑майор.

– Будет генерал‑лейтенантом. Я его не знаю, но судя по тому, что вы говорите – будет.

– Я тоже думаю.

Пятого сентября кавалерийская двадцать пятая вошла в прорыв.

Я к этому времени был уже в другой дивизии – третьей гвардейской, на Юго‑Западном фронте, ближе к Харькову. Серебров перенёс меня по плану. Связные эскадроны Северикова я оставил Севериковым – они на марше работали, как мы с ним отрабатывали. Пятого сентября от него пришла короткая радиограмма через Сереброва:

«Майор. Эскадроны держат. Задача выполнена. Спасибо. Севериков.»

Я был доволен. Это был – третий заметный результат моей подвижной работы. После Каратаева и Бережного – Севериков. Каждая дивизия – узел, в котором метод теперь живёт. Без меня – будет жить дальше. Это – то, ради чего я выбрал поле в Москве.

Но день этот был – омрачён.

Утром того же пятого сентября от Шмыгалёва пришло письмо.

'Майор. Сообщаю с грустью: погиб Безуглов. Третьего сентября, в бою у деревни Зеленовка. Артиллерийский снаряд накрыл его НП. Безуглов и трое командиров штаба полка. Никто не выжил.

Корнилов вышел из санбата неделю назад, принял командование полком. Дёмин по‑прежнему координирует на стыке. У нас – продвижение, но тяжёлое. Вы у нас в дивизии все знают и помнят. Я. Шмыгалёв.'

Я держал письмо.

Безуглов. Тот, который весь декабрь говорил «ваше всё то же, что я делал, только название». Тот, который подвинул противотанковые орудия с одной точки на три, потому что я попросил подумать. Тот, который сказал в апреле: «вы из тех, кто остаётся». Финская, сорок шестой год, обмороженный нос.

Третьего сентября.

Двадцать девятый ближний.

Я закрыл глаза.

Огурцов был рядом – в палатке штаба третьей гвардейской. Я ему дал письмо без слов.

Огурцов прочитал. Положил.

– Серёж.

– Да.

– Безуглов.

– Я с ним в декабре в Бекетовке курил пару раз.

– Я не знал.

– Не каждый раз тебе рассказываю. Хороший был мужик. Тридцать лет в армии, и – никакой звёздности.

– Это – Безуглов.

– Это.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Записывай.

Я открыл тетрадь. Записал. Полковник Безуглов Иван Афанасьевич, 1898 года рождения, командир второго полка 120‑й стрелковой дивизии. Пал – третье сентября 1943, у Зеленовки.

– Сёма.

– Да.

– Это уже двое из ближнего за полтора месяца.

– Двое.

– Кулик и Безуглов.

– Я думал – после Курска будет легче.

– Не будет легче. Будет – другое.

– В каком смысле?

– Раньше мы оборонялись. Теперь идём вперёд. Это другая работа, и потери – другие. Но они – будут.

Я кивнул.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж.

– Да.

– Я помню, что Дёмин сказал в Орле.

– Что?

– «Ты будешь терять ещё. Каждый раз – выбор: война или ты научил. Если война – в стороне. Если научил – гордишься».

– Помнишь точно.

– Точно.

– И?

– И – Безуглов умер в чём?

Я думал.

– На своём НП. Управлял боем. Не от того, что я научил. От того, что снаряд накрыл.

– Это – война.

– Война.

– Тогда – в стороне.

– В стороне.

Я смотрел в стену. Огурцов снова сделал то, что у него получалось – разделил то, что в моей голове сливалось. Безуглов не погиб от метода. Безуглов погиб от снаряда. Это просто война, и у меня есть право – не нести его смерть как свою. Только – записать в тетрадь, чтобы помнить.

Я записал.

Закрыл тетрадь.

Командир третьей гвардейской – генерал Кузьмин – был не таким, как остальные командиры дивизий, с которыми я работал. Он был – равнодушный.

Не злой – равнодушный. У него была дивизия, у него была задача, у него были потери, и он смотрел на них как на цифры. Это было распространённое свойство среди некоторых командиров – особенно тех, кто долго в звании. У Шмыгалёва этого не было. У Бережного – не было. У Каратаева – не было. У Северикова – не было. А у Кузьмина – было.

Я с ним проработал четыре дня. К концу четвёртого – понял, что не получится.

Не потому, что Кузьмин отказывался. Он принимал всё, что я говорил. Кивал, записывал, давал команды. Подчинённые делали – потому что приказ.

Но – без понимания. И – без огня.

Это был – первый случай за год, когда метод не приживался. Я писал об этом Сереброву.

«Полковник. По третьей гвардейской. Дивизия выполняет приказы, но не усваивает методику. Командир – равнодушен. Переход на „думающее командование“ невозможен – потому что командир не думает сам, а исполняет инструкции. Считаю: продолжение работы здесь – потеря времени. Прошу перевести меня в другую дивизию.»

Серебров ответил через день.

«Майор. Согласен. Кузьмина знаю давно – это его свойство. Переводитесь в семнадцатую стрелковую, тот же фронт. Командир – генерал‑майор Иваньковский. Это другое – Иваньковский молодой, с инициативой. Должно сработать.»

Я выехал в семнадцатую.

Иваньковский оказался – действительно молодым. Тридцать восемь лет, в звании год. Глаза – не «тихие», как у Шукшина, а – живые, как у Бережного.

Он встретил меня лично у штаба.

– Майор Ларин. Я вас ждал.

– Спасибо.

– Я слышал многое. От Каратаева. От Бережного. От Северикова. Они вас рекомендовали – каждый по своему.

– Это – добрые люди.

– Это – точные. Они ничего не говорят зря.

Иваньковский провёл меня в штабную избу. На столе – карта обстановки. Он сразу – без предисловий – указал на сектор.

– Я думаю, что у нас здесь – слабое место. Стык с двадцать девятой стрелковой. Не просчитанный обмен сигналами. Если на нас попадут – мы потеряем сутки на координацию.

– Вы уже сами увидели.

– Увидел.

– Тогда – работаем.

– Работаем.

Это был – лучший первый разговор за всю мою кочевую службу. Иваньковский сам шёл навстречу. Я только – помогал ему довести.

С ним я провёл три недели. К концу третьей – у нас была – лучшая координация стыков, которую я видел за всё время.

Двадцать четвёртого сентября Иваньковский сказал мне:

– Майор. Мы вас на этот сектор приняли – как родного. Я хочу вам предложить – оставайтесь у нас.

– Иваньковский. У меня – Серебров и группа фронтов.

– Знаю. Но – я бы попросил у Сереброва. Если согласитесь.

Я думал.

– Иваньковский. Мне предложение – лестно. Но я – мобилен. Если я останусь у вас – я перестану мобильным быть. Метод перестанет распространяться.

– Я понимаю.

– Спасибо за предложение.

– Не за что.

– Я к вам буду заезжать.

– Если захотите – мы будем рады.

Это было – начало нового слоя в работе. До этого – командиры принимали или не принимали. С Иваньковским – впервые предложили остаться. Это было – знак того, что метод не только работал, но и – становился ценным сам по себе. Командиры хотели иметь у себя – не «инструктора», а – человека, который думает рядом.

Это было – повышение качества.

Мне это не дало бы повышения по службе. Но – изменило статус метода в глазах командиров.

Серебров писать не стал. Я написал ему сам:

«Полковник. Иваньковский предложил мне остаться. Я отказался – по причинам мобильности. Считаю важным сообщить: метод теперь – не только обучает дивизии, но и – становится самостоятельной ценностью. Командиры хотят держать его у себя. Это – новый уровень. Я буду продолжать как раньше. С. Ларин.»

Серебров ответил коротко.

«Майор. Спасибо за информацию. Это и есть – то, ради чего вы выбрали поле. С. Серебров.»

В конце сентября – мы вышли к Днепру.

Это было – большое событие. Не для меня лично – я знал из той жизни, что выйти было запланировано – а для всей армии. Днепр был – последний крупный водный рубеж перед освобождением Правобережной Украины. Битва за Днепр должна была начаться в октябре.

Я в эти дни работал в дивизии Иваньковского. Они выходили к реке во втором эшелоне. На передовых позициях – другие дивизии. Бои шли – за плацдармы.

Огурцов смотрел на реку с холма, из штабного НП.

– Серёж.

– Да.

– Большая.

– Я Днепр первый раз вижу.

– Я тоже – впервые в этой жизни.

– А в той?

– В той – был. Но она не считается.

– Засчитываем – как впервые.

– Как впервые.

Огурцов закурил.

– Серёж. Я хотел сказать одну вещь.

– Слушаю.

– Я в двадцать пятом августа получил медаль.

– Знаю. На построении дивизии Северикова. Я тогда в третьей гвардейской был.

– Ты не присутствовал.

– Не присутствовал.

– Я – не сильно расстроился. Но – должен был быть.

Я смотрел на него.

– Сёма. Ты прав. Я – должен был быть.

– Знаю, что – задним числом.

– И всё‑таки.

– Прости.

– Серёж. Я не обижаюсь. Я говорю – для будущего. Когда в следующий раз будет – будь.

– Буду.

– Хорошо.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Девять месяцев.

– Восемь, – поправил я. – Сейчас – восемь.

– Точно. Восемь.

– Хватит.

Шестого октября – пришёл приказ.

Не от Сереброва – от Алтунина, через формальную почту фронта.

'Майор Ларин С. И. С пятнадцатого октября назначаетесь старшим инструктором по тактике при штабе Степного фронта. Ваша задача – координация работы всех полевых инструкторов на фронте, обобщение опыта, прямой контакт с командующим фронтом. Это – повышение должности при сохранении звания. Соответствующее звание (подполковник) будет присвоено через два‑три месяца, когда оформятся представления.

С. Алтунин'

Я перечитал.

«Старший инструктор фронта» – это не «майор‑инструктор подвижный». Это – должность в штабе фронта, не в поле. Это – поход к Москве маленькими шагами.

Я не стал торопиться с ответом. Подумал день. Огурцов – рядом, как всегда, не вмешивался.

К вечеру второго дня я понял – нужно соглашаться.

Не потому, что повышение. А – потому, что это был тот самый момент, когда метод выходил на следующий уровень. Не «дивизия по очереди» – а «фронт целиком». Это – то, к чему я шёл с декабря сорок второго.

Я написал Сереброву.

«Полковник. Согласен. С. Ларин.»

Серебров ответил коротко.

«Хорошо.»

Я смотрел на короткое слово. Серебров так не любил тратить слова.

– Сёма.

– Да.

– Меня переводят.

– Куда?

– В штаб Степного фронта. Старший инструктор фронта.

Огурцов посмотрел.

– Это другая работа.

– Другая.

– Ты в кабинет?

– Не в кабинет. Но – ближе к кабинету, чем сейчас.

– Хорошо или плохо?

Я думал.

– Не знаю. Но – это правильное движение.

– Тогда – едем.

– Со мной.

– Сёма. У тебя там не будет своего батальона. У тебя там – связной и адъютант. Это другое.

– Я знаю.

– Тебе будет скучно.

– Не будет. У меня – ты. И у меня – старшинская работа есть везде. Найду.

– Уверен?

– Уверен.

Я кивнул.

– Тогда – с пятнадцатого октября.

– С пятнадцатого октября.

Десятого октября – я прощался с Иваньковским.

Иваньковский знал, что я еду в штаб фронта. Узнал по своим каналам. Он встретил меня у штабной избы – как при первом приезде.

– Майор.

– Иваньковский.

– Уезжаете?

– Уезжаю. Через пять дней.

– Куда?

– Штаб Степного фронта.

– Это – рядом.

– Рядом.

– Тогда – вы не далеко.

– Не далеко.

Иваньковский подумал.

– Майор. Мы – три недели работали. Не больше. И – я многому научился.

– Я тоже многому научился у вас.

– Чему?

– Тому, как принимать инструктора – открыто. Это не у всех получается. У вас – получалось.

– Это потому, что я знал – не должен соревноваться с вами. Я – командир, вы – инструктор. У нас разные роли.

– Это редко так понимают.

– Я в этом – не один. Севериков понимает. Бережной понимает. Каратаев – учится.

– Вы все – в одной школе.

– Возможно.

Помолчали.

– Иваньковский. Я скажу одну вещь – для вас.

– Слушаю.

– Если в моей работе на фронте – я смогу что‑то сделать для вашей дивизии – я сделаю.

– Знаю.

– Не «знаете». Скажу. Это – обещание.

– Принимаю.

Мы обнялись. По‑восточному, по‑кавалерийски, без объятий – просто пожали руки крепче обычного.

Я уехал. С Огурцовым, с записной книжкой в кармане, с тетрадью имён – двести шестьдесят три имени к концу сентября. Двадцать девять – ближних. Кулик, Безуглов, Кудрявцев – последние трое.

В штаб Степного фронта я прибыл пятнадцатого октября.

Командующий – генерал армии Конев. Я его никогда не видел лично. По той жизни – знал, как историческую фигуру, одного из больших командующих войны. По нынешней – слышал от Сереброва: «жёсткий, точный, не любит лишних разговоров».

Меня принял начальник оперативного управления фронта – генерал‑майор Калюжный. Принял в большой рабочей избе – это был не штабной комплекс, а подвижный, при наступающем фронте. Карты на стенах, карты на столах, телефоны.

– Майор Ларин.

– Так точно.

– Я в курсе. Серебров писал. Алтунин подтверждал.

– Понятно.

– Сегодня – формальности. Завтра в восемь утра – у командующего. Конев хочет видеть вас лично.

– Так точно.

– Не волнуйтесь. Конев – хороший человек.

– Я не волнуюсь.

Калюжный посмотрел.

– Это – редко.

– У меня – два года практики не волноваться при встречах.

– Это видно.

Он отдал мне адъютанта, тот проводил нас с Огурцовым до штабного барака – длинная палатка с койками для прикомандированных. Огурцов осмотрелся.

– Серёж.

– Да.

– Это – не дивизия.

– Это – фронт.

– Я тут – ну, что я тут буду?

– Не знаю пока. Завтра – определим.

– Хорошо.

– Сёма. Я тебя – не оставлю.

– Я знаю. Ты со мной два года. Ты меня не оставишь.

Он улыбнулся.

– Тогда – спать.

– Спать.

Мы лёгли. Огурцов уснул сразу. Я – лежал, смотрел в брезент палатки.

Завтра – Конев.

Восемь месяцев до мая сорок четвёртого.

Я закрыл глаза.

В восемь утра – я был у Конева.

Кабинет – отдельная изба, в стороне от остального штаба. Часовой у входа, адъютант в передней. Адъютант – пожилой, седой капитан, с таким лицом, какое бывает у людей, которые давно работают на одного человека и знают каждое его настроение.

– Майор Ларин.

– Так точно.

– Заходите. Командующий ждёт.

Я зашёл.

Конев сидел за столом. Лицо – характерное, я его помнил по фотографиям из той жизни. Жёсткое, обветренное, глаза прищуренные. Не от усталости – это была привычка прищуриваться. Он не поднял голову сразу – что‑то дописывал.

Я стоял. Огурцов – за дверью, в передней.

Конев дописал. Поднял голову.

– Майор Ларин. Садитесь.

Я сел.

– Я вас не знаю лично. Ваше досье – читал. Серебров рекомендовал. Алтунин рекомендовал. Сергеев – читал ваши записки и одобрил.

– Так точно.

– У меня – три вопроса. Один за один.

– Слушаю.

– Первый. У меня штаб фронта. У меня – оперативное управление, разведка, тыл, инженерная служба. У вас – должность «старший инструктор по тактике». Это не вписывается в стандартную структуру. Объясните мне в одной фразе – чем вы будете заниматься у меня в штабе.

Я подумал секунду.

– Товарищ генерал армии. Я буду заниматься тем, чтобы у вас в дивизиях думали так же, как думают у вас в штабе.

Конев смотрел.

– Это амбициозно.

– Это – задача.

– Хорошо. Второй вопрос.

– Слушаю.

– У меня в дивизиях – двадцать четыре командира. Разные. Некоторые – кадровые с финской. Некоторые – выдвинувшиеся в этой войне. Кому из них вы будете отдавать приоритет?

– Тем, кто слушает.

– А не тем, кто умнее?

– Умные, которые не слушают, – не научаются. Слушающие, которые не самые умные, – научаются. Метод работает на слушающих.

Конев кивнул.

– Это – Серебров. Я слышал такую формулировку от него.

– Серебров – мой учитель.

– Серебров – наш общий учитель. Третий вопрос.

– Слушаю.

– Сколько вам лет?

Я смотрел на него. Конев задавал тот же вопрос, который задавал в декабре сорок второго Шмыгалёв.

– Двадцать один по документам.

– А – по существу?

– Товарищ генерал армии. Я не отвечу.

– Не «не могу» – «не отвечу»?

– Не отвечу.

Конев смотрел.

– Мне Серебров говорил – что вы так ответите.

– Серебров говорил правду.

– Хорошо. Принимаю. Я вас понял.

Он откинулся на спинку.

– Майор. У меня – последняя реплика.

– Слушаю.

– Я Зуевский блокнот не читал. Серебров ссылался при мне один раз. Я не настаивал. У меня – другой принцип: я работаю с тем, что вижу, не с тем, что записано в досье. Сейчас вижу – человек, который держится спокойно. Это редкость в моём кабинете. Спокойных боятся.

– Боятся почему?

– Потому что спокойный – обычно знает то, что я не знаю.

– У меня нет – что вы не знаете.

– Это вы говорите, а я – пока не уверен.

Я молчал.

– Майор. Идите работать.

– Так точно.

Я встал. Козырнул. Пошёл к двери.

– Ларин.

Я остановился.

– Да, товарищ генерал армии.

– Если – что – заходите сами. Без адъютанта. Адъютант старый, спит к вечеру. Вы – заходите напрямую.

– Спасибо.

– Не за что.

Я вышел.

В передней Огурцов встал – он сидел на стуле напротив адъютанта, и они, видимо, успели за двадцать минут познакомиться. Капитан смотрел на Огурцова с уважением – было видно. Старшины узнавали друг друга раньше, чем офицеры.

– Ну?

– Принял. Велел заходить напрямую.

– Хорошо.

– Капитан, – обратился я к адъютанту. – Простите – фамилия?

– Капитан Зыкин, товарищ майор.

– Ваш командующий – серьёзный человек.

– Самый.

– Будем работать.

– Будем.

Я кивнул. Мы вышли.

На улице – октябрь, прохладно, ясно. Огурцов закурил – у штабной избы можно было.

– Серёж.