Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)

Текст добавлен: 6 июля 2026, 17:36

Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

Жанр:

Боевая фантастика

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 44 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 3

Рябов принял меня девятого января.

Не официально – неофициально. Позвал вечером, когда уже стемнело, в свой блиндаж. Там было тесно: стол, две лавки, карта на стене, печка в углу. Пахло табаком и хвойной смолой от свежих брёвен.

На столе стоял чайник и два стакана. Никакого алкоголя – Рябов, как я узнал потом, не пил совсем. Не из принципа – из расчёта: говорил, что голова нужна всегда.

Он сидел и смотрел на меня, пока я входил. Просто смотрел – без приветствия, без «садись». Просто смотрел и оценивал.

Я сел сам.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Ты лейтенант с декабря. До этого – младший сержант с сентября. До этого – ефрейтор.

– Так точно.

– Военное образование?

– Нет.

– Училище?

– Нет.

– Курсы?

– Нет.

Рябов смотрел на меня. Лицо у него было такое, каким бывает, когда человек уже принял решение и теперь проверяет, правильное ли оно.

– Семь классов образования из Воронежа, – сказал он.

– По документам.

– По документам, – повторил он. Медленно, как пробует слова на вкус. – Ты сказал «по документам». Не «да».

Я смотрел на него.

– Сказал, – согласился я.

Рябов взял чайник, налил в оба стакана. Подвинул один ко мне.

– Ларин, – сказал он. – Я тридцать пять лет. Финская война, потом эта. В армии с двадцать четвёртого года – с восемнадцати лет. Я видел много людей. – Пауза. – Ты не тот, за кого себя выдаёшь.

Я молчал.

– Мне всё равно, – сказал он. – Я не Кратов. Моя работа – воевать и беречь людей. Твои документы – не моя работа. – Он взял стакан. – Но я хочу, чтобы ты знал: я вижу. Это важно – чтобы между командиром и его людьми не было иллюзий.

– Понятно, – сказал я.

– Воюй, – сказал он. – Так, как умеешь. Остальное – твоё дело.

Это было всё. Коротко, точно, без лишнего. Второй командир после Капустина, который принял правило: видит, молчит, работает.

Я поднял стакан.

– Спасибо.

– Не за что, – сказал Рябов. – Пей чай. Потом расскажу про взвод.

Взвод я принял на следующее утро.

Сорок три человека – трое сверх штатного числа, потому что батальон был усилен перед Ржевом. Три отделения, три командира. Я выстроил их у блиндажа в десять утра – мороз двадцать четыре градуса, дыхание видно, ноги у некоторых переминаются.

Смотрел на лица.

Это всегда первое – лица. Можно читать документы, можно спрашивать командиров отделений, но лица дают то, что нельзя записать. Страх или его отсутствие. Усталость – рабочая или ломающая. Скепсис к новому командиру – здоровый или ядовитый.

Я видел разное.

В первом отделении – сержант Кулик, лет двадцати восьми, плотный, смотрит прямо. Хорошо. Во втором – сержант Тарасов, моложе, нервный – не от страха, от темперамента. Это управляемо. В третьем – сержант Дёмин, самый опытный на вид, за сорок, держится отдельно от двух других. Это нужно будет понять.

Остальные сорок – разные. Молодые и немолодые, из разных частей, с разным опытом. Я не знал их ещё – они не знали меня.

– Меня зовут Ларин, – сказал я. – Лейтенант. Буду командовать взводом.

Тишина. Ожидали, что буду говорить дальше – про задачи, про дисциплину, про то, как мы победим.

Я не говорил этого.

– На сегодня всё, – сказал я. – Командиры отделений – ко мне через час.

Разошлись с удивлёнными лицами. Это было нормально – удивление лучше, чем равнодушие.

Кулик пришёл первым – ровно через час. Тарасов – чуть позже, на две минуты. Дёмин – на пять минут позже Тарасова. Это тоже информация: как человек относится ко времени, когда ему незачем торопиться.

Мы сидели в блиндаже, я задавал вопросы. Не про боевой путь – про людей. Кто в чьём отделении, кто с кем дружит, кто с кем конфликтует, кто надёжный в бою, кто надёжный только на словах.

Кулик отвечал коротко и точно. Тарасов – длинно и эмоционально, но информативно. Дёмин – с паузами, взвешенно.

После двух часов разговора я знал про взвод примерно то, что нужно знать в первую неделю.

– Дёмин, – сказал я, когда Кулик и Тарасов ушли.

– Да.

– Вы служите с двадцать девятого года?

– С двадцать восьмого, – поправил он.

– Тогда вы старше меня по опыту. И, очевидно, ожидали другого командира взвода.

Он смотрел на меня – ровно, без вызова, но и без подобострастия.

– Было дело, – сказал он.

– Хорошо, – сказал я. – Ценю прямость. Скажу прямо в ответ: я не буду мешать вашей работе. Если у вас есть мнение – говорите его мне, не за спиной. Если я делаю что‑то неправильно – скажите тоже мне.

Он думал секунду.

– А если вы не согласитесь с моим мнением?

– Тогда объясню почему, – сказал я. – Если мои доводы слабее ваших – изменю решение. Если нет – буду делать по‑своему. Но выслушаю всегда.

Он смотрел на меня долго.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Договорились.

Это было не полное доверие – до полного доверия нужен бой. Но это было рабочее начало.

Первые две недели я учил.

Не тактике – тактике учат в бою. Я учил тому, что можно передать до боя: как идти в лесу ночью, как занимать позицию быстро и тихо, как читать местность. Элементарные вещи, которые элементарными кажутся только пока не нужны по‑настоящему.

Занятия проводил с отделениями по очереди – не со взводом целиком, с отделениями. Маленькая группа учится иначе, чем большая. В маленькой группе некуда спрятаться за чужой спиной.

Рябов наблюдал. Не вмешивался – просто иногда проходил мимо и смотрел. Один раз остановился, постоял минут десять, ушёл. Ничего не сказал.

На третий день занятий Дёмин подошёл после.

– Ларин.

– Да.

– Про переход через открытое пространство. Вы учите по‑другому, чем в уставе.

– По‑другому, – согласился я.

– Откуда?

– Из опыта.

– Устав тоже из опыта писан.

– Из другого опыта, – сказал я. – Устав писался для стандартных условий. Здесь – другие условия.

Он думал.

– Если особист спросит – как объяснять?

– Что инициативу в рамках задачи устав не запрещает, – сказал я.

Дёмин кивнул.

– Хитро.

– Честно, – поправил я. – Именно так и написано в уставе.

Он хмыкнул. Это был первый раз, когда я видел у него что‑то похожее на улыбку.

Огурцов появился на пятый день.

Его перевели к нам из соседней роты – Рябов устроил, не объяснив причины. Просто однажды вечером Огурцов зашёл в блиндаж с вещмешком на плече.

– Сюда приписали, – сказал он.

– Знаю, – сказал я.

– Рябов?

– Рябов.

Огурцов поставил вещмешок, сел.

– Хороший человек, этот Рябов.

– Хороший, – согласился я.

– Видит что надо.

– Видит.

Огурцов достал кисет. Закурил. Посмотрел на меня.

– Как взвод?

– Нормально, – сказал я. – Дёмин сложный.

– Сложный – это хорошо или плохо?

– Хорошо, – сказал я. – Простые люди надёжны в простых ситуациях. Сложные – везде.

Огурцов думал.

– Логично, – сказал он. – Я не думал об этом так.

– Теперь будешь.

Он затянулся. Выдохнул.

– Петров придёт?

– Нет, – сказал я. – Петров остаётся в соседней роте. Рябов решил – нельзя всех знакомых в одно место. Это правильно.

– Правильно, – согласился Огурцов. – Но жалко.

– Видеться будем, – сказал я. – Батальон один.

– Это да.

Он докурил, лёг на нары. Через две минуты засыпал – как всегда, быстро и полностью. Огурцов умел спать при любом шуме и в любом положении. Это был навык, который я не мог перенять – мой сон стал чутким ещё с первых недель войны и таким и остался.

Я сидел и думал про взвод.

Сорок три человека. Трое командиров отделений – Кулик, Тарасов, Дёмин. Я знал их уже достаточно, чтобы начать работать по‑настоящему. Кулик исполнителен и надёжен, но не инициативен – нужно давать ему конкретные задачи с чёткими рамками. Тарасов инициативен и энергичен, но торопится – нужно учить ждать. Дёмин умён и опытен – нужно дать ему пространство, и он сам найдёт правильный путь.

Три разных человека, три разных подхода. Взвод – это не сорок три одинаковых бойца, это сорок три отдельных задачи.

На двенадцатый день – первый серьёзный разговор с Рябовым.

Он вызвал меня вечером. Та же обстановка: чайник, два стакана, карта на стене. Но на этот раз он стоял у карты, когда я вошёл. Смотрел на неё, как смотрят на что‑то неприятное, с которым нужно разобраться.

– Ларин. Смотри.

Я подошёл.

На карте – Ржев и окрестности. Немецкие позиции, наши позиции, направления предполагаемых ударов. Это я видел и сам – изучал с первого дня.

– Через неделю приказ на наступление, – сказал Рябов. – Предположительно. Лобовая атака на немецкие позиции вот здесь.

Он показал точку – деревня к западу, хорошо укреплённая. Я знал её: пулемётные гнёзда на флангах, миномёты в глубине, хороший обзор подходов.

– Лобовая, – повторил я.

– Лобовая, – подтвердил Рябов. – Приказ придёт сверху, я его выполнить обязан.

– Потери будут большие.

– Будут, – согласился он. – Меня это не устраивает.

Я смотрел на карту. Думал – быстро, как умел.

– Вот здесь, – сказал я, показав севернее деревни. – Лесной массив. Если подойти ночью, выйти в тыл – немцы окажутся между двух огней. Им придётся разворачиваться, это потеря времени. А за это время лобовая группа давит с фронта.

– Флангово‑охватывающий манёвр, – сказал Рябов.

– Да. Но ночью, тихо, малой группой. Не ротой – взводом. Двадцать человек достаточно.

– Ночью через тот лес?

– Я хожу в худших местах, – сказал я.

Рябов смотрел на карту.

– Если обнаружат раньше времени – потеряем обоих.

– Не обнаружат, если правильно идти.

– «Правильно идти», – повторил он. – Ты опять говоришь так, как будто это само собой разумеется.

– Для меня – да, – сказал я.

Он смотрел на меня. Потом – на карту. Потом снова на меня.

– Ты не боишься брать ответственность.

– Боюсь, – сказал я. – Но не брать её – хуже.

Он молчал секунду.

– Хорошо, – сказал он. – Если приказ придёт – будем разговаривать. Тогда предложишь официально.

– Предложу.

– И ещё, – сказал Рябов. Он отошёл от карты, сел. Взял стакан. – Ты видел таких командиров – которые гонят людей на пулемёты по приказу, не думая?

– Видел, – сказал я.

– Как ты к ним относишься?

Честный вопрос. Рябов задавал только честные вопросы.

– По‑разному, – сказал я. – Некоторые – трусы, прячутся за приказом. Некоторые – сломленные, уже не думают, просто выполняют. Некоторые – искренне верят, что так надо. Последних – жальче всего.

– Почему?

– Потому что их не переубедить, – сказал я. – Первых можно напугать ответственностью. Вторых – разбудить. Третьих – нет. Они убеждены, что правы.

Рябов слушал.

– А ты к какому типу себя относишь?

– К другому, – сказал я. – Который думает, что приказ – это задача. Задачу можно решить разными способами. Лобовая атака – один из способов. Обычно – худший.

– Комполка Зверев думает иначе.

– Я знаю, – сказал я.

– Конфликт неизбежен.

– Знаю, – повторил я.

– Не боишься?

– Боюсь, – сказал я. – Но мои люди – сорок три человека, которых я принял неделю назад. Я за них отвечаю. Не перед уставом – перед собой.

Рябов смотрел на меня долго.

– Это хорошая позиция, – сказал он наконец. – Опасная – но хорошая.

– Знаю.

– Я тебя прикрою, – сказал он. – Если что.

Это было сказано просто, без театра. Как бытовой факт – я прикрою. Именно это и делало его хорошим командиром: обещал только то, что мог сделать, и делал то, что обещал.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что, – сказал он. – Пей чай. Завтра рано.

В тот вечер я долго не мог уснуть.

Лежал на нарах, смотрел в потолок блиндажа – тёмный, с инеем по углам. Огурцов спал рядом – ровно, беззвучно.

Я думал про взвод.

Сорок три человека – теперь мои. Дёмин с его опытом и скептицизмом, который превращался в профессиональное уважение. Кулик, надёжный как хорошая винтовка. Тарасов, быстрый и горячий. И ещё сорок – которых я знал пока по именам и лицам, не глубже.

Через неделю, может через две – приказ на наступление. Лобовая атака на укреплённую деревню. Рябов сказал: будем разговаривать. Это значит: у меня есть шанс предложить другое. Шанс – не гарантия.

Я думал про Рябова.

Он сказал: ты не тот, за кого себя выдаёшь. Ему всё равно. Это было освобождающе – и одновременно тяжело. Освобождающе, потому что можно не тратить силы на легенду. Тяжело, потому что это третий человек, который видит – после Капустина и Зуева. И с каждым разом это видение точнее.

Зуев написал незаконченную фразу. Рябов сказал: не тот, за кого выдаёшь. Кто следующий?

Когда‑нибудь кто‑нибудь скажет точно. Может, это будет хорошо. Может – нет. Я не знал.

Снаружи – Ржев. Один из самых кровавых участков всей войны. Несколько месяцев боёв, которые дадут немного земли и много потерь. Это будет плохо, и я не мог изменить это в масштабе.

В масштабе взвода – мог попробовать.

Сорок три человека.

Я закрыл глаза.

Завтра рано. Рябов сказал.

Глава 4

Приказ пришёл восемнадцатого января.

Рябов вызвал меня в восемь утра. Зашёл ещё Лещенко – командир второй роты, немолодой капитан с обмороженными в сорок первом пальцами, он всегда держал руки в карманах. И Воскобойников из третьей – молчаливый, медлительный снаружи, но внутри быстрый. Я уже знал их обоих: в батальоне Рябова люди узнавали друг друга быстро, потому что Рябов не держал между ними стен.

Карта на столе. Рябов показал:

– Вот деревня Шелково. Вот немецкие позиции. Вот наш рубеж атаки. Приказ по корпусу: завтра в шесть утра – наступление по всему фронту. Направление для нашего батальона – Шелково, лобовая.

Лещенко смотрел на карту. Ничего не сказал – он вообще говорил мало.

Воскобойников тоже молчал.

Я смотрел на карту и считал. Расстояние от нашего рубежа до первых немецких позиций – метров шестьсот, всё открытое поле. Снег. Немецкие пулемёты просматривают поле насквозь. Слева – овраг, туда не уйдёшь. Справа – редкий кустарник, пятьдесят метров от дороги, потом тоже открыто.

Шестьсот метров по открытому полю под пулемётами.

– Сколько там немцев? – спросил я.

– Рота в деревне. Плюс огневые точки на флангах – два пулемётных гнезда точно, возможно больше.

– Артподготовка?

– Два орудия, пятнадцать минут.

– Два орудия и пятнадцать минут против роты в укреплённой деревне.

– Да, – сказал Рябов. Без интонации.

– У нас три роты?

– Три роты неполного состава. Суммарно около ста восьмидесяти человек.

Я смотрел на карту. Сто восемьдесят человек по открытому полю под пулемётами после пятнадцати минут артподготовки двух орудий. Я знал, что из этого выйдет. Знал в цифрах, которые потом войдут в документы как «потери в ходе операции».

– Товарищ майор, – сказал я.

– Говори.

– Предлагаю другой вариант.

В комнате стало тише. Лещенко поднял взгляд. Воскобойников перестал рассматривать карту и посмотрел на меня.

– Слушаю, – сказал Рябов.

Я объяснял минут десять.

Лесной массив севернее деревни – полтора километра, густой, ночью непросматриваемый. Если вывести взвод туда в ночь, до рассвета – выйдем в тыл к немецким позициям. Когда начнётся лобовая атака основных сил с юга – немцы окажутся между двух огней. Они вынуждены развернуться или отступить. Лобовая группа получит время и пространство.

– Лес ночью, – сказал Воскобойников.

– Лес ночью, – подтвердил я.

– Ты ходил по таким лесам ночью?

– Ходил.

– Ориентирование как?

– По компасу и по рельефу.

– А если немцы в лесу?

– Мы проверяли позавчера, – сказал я. – Разведка не обнаружила следов.

– Разведка не обнаружила – это не то же самое, что никого нет.

– Согласен, – сказал я. – Риск есть. Но он меньше, чем шестьсот метров по открытому полю.

Воскобойников посмотрел на Рябова.

Рябов смотрел на карту. Я видел, как работает его голова: взвешивает, считает, проверяет логику. Он делал это быстро и честно – без желания найти подтверждение заранее принятому решению.

– Лещенко, – сказал Рябов.

– М?

– Что думаешь?

Лещенко вынул руки из карманов – редкий жест, значило что‑то серьёзное.

– Правильно думает лейтенант, – сказал он. – Только взвода мало. Нужно две группы. Одна с севера через лес, вторая – с востока по оврагу. Немцы распылятся на три стороны.

Рябов смотрел на карту.

– Две группы – это половина батальона в обходе, – сказал он.

– Треть, – поправил Лещенко. – Взвод Ларина плюс моё первое отделение. Тридцать‑тридцать пять человек. Остальные – основная атака.

Я смотрел на Лещенко с уважением. Он развил мысль быстро и правильно – добавил то, что я не додумал.

– Рябов, – сказал я. – Это лучше, чем мой вариант.

– Знаю, – сказал Рябов. – Молчи пока.

Он думал ещё минуту. Потом поднял взгляд.

– Я выйду с этим на Зверева, – сказал он. – Предложу как альтернативу лобовой. Если откажет – выполняем приказ. Если разрешит – делаем так.

– Зверев откажет, – сказал Воскобойников.

– Может, – согласился Рябов. – Но я обязан предложить.

Зверев отказал в тот же день, к вечеру.

Рябов вернулся с совещания в штабе полка и сказал:

– Приказ остаётся. Лобовая в шесть утра. Зверев сказал – нестандартные манёвры нарушают взаимодействие с соседями.

– Соседи делают то же самое? – спросил я.

– То же самое.

– Тогда нестандартный манёвр нарушил бы взаимодействие только в том смысле, что мы потеряли бы меньше, – сказал я.

Рябов посмотрел на меня.

– Ларин.

– Да.

– Я слышу, что ты думаешь. Я думаю то же самое. Но приказ есть приказ. – Пауза. – Что можешь сделать в рамках приказа?

Это был правильный вопрос. Лобовая атака – задача. В рамках задачи есть пространство для решений.

Я думал.

– Взвод пойдёт не в первой волне, – сказал я. – Пустим вперёд тех, кто ведёт себя хуже всего под огнём – не трусов, а тех, кто паникует и ломает строй. Их место в первой волне, где хаос в любом случае. Мои люди – во второй. В первой волне всё перемешается, немцы сосредоточатся на ней. Вторая волна идёт в образовавшийся беспорядок немецкого огня.

– Это жестоко, – сказал Воскобойников. Он присутствовал при разговоре – Рябов его не отпускал.

– Это арифметика, – сказал я. – Первая волна потеряет много в любом случае – приказ лобовой. Я не могу этого изменить. Но могу сделать так, чтобы мои сорок три человека дошли.

Рябов молчал.

– Это в рамках твоих полномочий, – сказал он наконец. – Я не возражаю.

– И ещё, – сказал я. – Перед атакой нужно выявить немецкие пулемётные точки точнее. Разведка говорит – два гнезда. Мне нужно знать где они точно, до метра. Ночью перед атакой – один человек, тихо.

– Сам пойдёшь?

– Сам.

Рябов смотрел на меня.

– Каждый раз, когда нужно сделать что‑то опасное в одиночку – ты идёшь сам.

– Я умею это лучше других.

– Может, – сказал он. – Но ты командир взвода. Если тебя убьют ночью перед атакой – взвод идёт в атаку без командира.

– Не убьют, – сказал я.

– Это не аргумент.

– Тогда аргумент другой: если я не знаю точно где пулемёты – взвод идёт вслепую. Это хуже, чем риск ночной разведки.

Рябов думал.

– Хорошо, – сказал он. – Но берёшь Огурцова.

– Огурцов нужен в атаке как командир–

– Берёшь Огурцова, – повторил Рябов. Голосом, который не обсуждался.

– Хорошо, – сказал я.

Огурцов воспринял новость без видимых эмоций.

– Ночью, – сказал он.

– В два. Атака в шесть. Нужно найти пулемётные точки и вернуться до рассвета.

– Далеко?

– Километр до позиций. Потом – смотреть.

– Мороз ночью будет двадцать пять.

– Будет.

Он думал секунду.

– Ладно, – сказал он. – В два так в два.

Я посмотрел на него.

– Семён.

– Да.

– Ты мог бы сказать «зачем нам самим, пошли кого‑нибудь другого».

– Мог, – согласился он. – Но ты бы пошёл сам. Тогда смысл в чём?

– В том, что один – хуже, чем двое.

– Вот именно, – сказал он. – Поэтому я иду.

Это была его логика – простая, без украшений. Я иду, потому что ты пойдёшь, а одному хуже. Никакого героизма, никаких речей. Просто арифметика.

Я ценил это в нём больше, чем умел выразить словами.

В два ночи мы вышли.

Мороз был именно двадцать пять – я определял по тому, как воздух входил в лёгкие: не просто холодный, а с режущим краем. Снег скрипел под ногами, и это было плохо – скрип в морозную ночь слышен далеко. Мы шли медленно, выбирая где наст плотнее.

Немецкие позиции я знал по карте. Деревня Шелково – хаты по обе стороны дороги, колодец на въезде. Немцы держали крайние хаты как огневые точки, это стандартная схема. Пулемётные гнёзда – по данным разведки – правый и левый фланг въезда.

Нам нужно было подтвердить и уточнить.

Шли параллельно дороге, метров сто правее, лесополосой. Огурцов шёл вторым – дистанция три метра, как всегда. Я слышал его дыхание только когда оборачивался.

На опушке лесополосы залегли.

Деревня в двухстах метрах. Огни почти нет – немцы соблюдали светомаскировку. Но в двух местах, на флангах деревни, угадывались позиции: небольшие снежные брустверы, нетипичные для пейзажа.

Я смотрел двадцать минут.

Правый фланг – пулемётное гнездо примерно там, куда указывала разведка. Но не в крайней хате – за хатой, в огороде. Это меняло угол обстрела: они прикрывали поле правее, чем мы предполагали. Значит, правый фланг нашей атаки – более уязвимый, чем левый.

Левый фланг – разведка говорила: пулемётное гнездо у колодца. Я смотрел – не у колодца. Левее, у поваленного дерева. Это давало им более широкий сектор, но слепое пятно прямо по центру подхода.

Центр – уязвим. Если первая волна пойдёт по центру и достаточно быстро – у них будет несколько секунд до того, как пулемёты развернутся.

Я запомнил. Тронул Огурцова за плечо – уходим.

Возвращались тем же путём.

Огурцов шёл рядом – ближе, чем обычно, потому что на обратном пути можно было разговаривать тихо.

– Нашёл? – спросил он.

– Нашёл. Они не там, где думали.

– Лучше или хуже?

– По‑другому, – сказал я. – Центр открытее, чем казалось. Правый фланг хуже.

Огурцов думал.

– Это можно использовать.

– Можно. Если пустить первую волну по центру – у неё есть шанс добежать до деревни раньше, чем пулемёты развернутся.

– А вторая волна?

– Вторая идёт через брешь, которую пробьёт первая.

– Первая потеряет много.

– Потеряет, – согласился я. – Но меньше, чем если по флангам. Центр – это шанс. Фланги – нет.

Огурцов шёл и молчал.

– Ларин.

– Да.

– Ты думаешь о людях в первой волне.

– Думаю.

– Их мы не спасём.

– Не спасём всех, – сказал я. – Но центральный подход даёт им больше шанса, чем фланговый. Это всё, что я могу.

– Это не очень много.

– Знаю, – сказал я.

Мы шли молча ещё несколько минут.

– Ларин.

– Да.

– Ты всегда так считаешь? Кого спасти, кого нет?

Я думал секунду.

– Я считаю, где риск меньше, – сказал я. – Это не то же самое, что решать кому жить.

– Разница тонкая.

– Разница принципиальная, – сказал я. – Я не решаю за людей. Я ищу путь, где их меньше погибнет. Это работа командира.

Огурцов думал долго. Потом сказал:

– Ладно. Принял.

Мы вернулись в лагерь в начале пятого. До атаки оставался час.

Рябова я нашёл в штабном блиндаже – он не спал, сидел с картой.

Я доложил: пулемёты не там, центральный подход открытее, правый фланг хуже. Он слушал, смотрел на карту, делал пометки.

– Центральный подход, – сказал он. – Это меняет расстановку.

– Меняет. Первая волна – по центру, быстро, не залегая. Вторая – я – следом, пока пулемёты перестраиваются.

– Это всё равно лобовая.

– Это лобовая с использованием уязвимости, – сказал я. – Разница есть.

– Есть, – согласился он. – Хорошо. Я скажу Лещенко и Воскобойникову.

Я встал.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Ты ночью провёл разведку, через час идёшь в атаку.

– Да.

– Спал?

– Нет.

Он смотрел на меня.

– После атаки – спишь. Приказ.

– Если будет после чего, – сказал я.

– Будет, – сказал он. Просто, без пафоса.

Я вышел.

В шесть утра началось.

Два орудия отработали пятнадцать минут – как и было обещано. Потом – тишина три секунды, и первая волна пошла.

Я стоял с взводом за небольшим пригорком, смотрел.

Первая волна шла по центру – так, как я сказал Рябову. Быстро, короткими перебежками. Немецкие пулемёты молчали первые секунд двадцать – именно то слепое пятно, которое я видел ночью. Потом заговорили оба – но первые ряды уже были на полпути.

– Вперёд, – сказал я.

Мой взвод пошёл.

Шестьсот метров по снегу под огнём – это не описывается точными словами. Это шум, дым, крики, и ноги которые несут тебя вперёд быстрее, чем ты успеваешь думать. Дёмин шёл справа от меня, Кулик слева. Огурцов – за спиной.

Правый пулемёт развернулся – я видел трассеры. Он бил левее нас. Хорошо.

Левый пулемёт – не работал. Может, заклинило. Может, первая волна накрыла расчёт.

Мы добежали до крайних хат.

Дальше – ближний бой в деревне. Это другая работа, не поле. Здесь я был дома.

Деревня Шелково была наша к восьми утра.

Немцы отошли – организованно, не в панике. Они были профессионалы.

Потери нашего батальона: сорок один человек. Треть из них – из первой волны, на открытом поле. Это было много. Это было меньше, чем если бы шли все по флангам.

Мой взвод: двое раненых, один убитый – молодой боец из первого отделения, Кулик потом сказал его имя: Захаров, двадцать лет, из Тулы.

Я записал имя в тетрадь.

Рябов нашёл меня у колодца. Посмотрел на взвод – пересчитал взглядом.

– Потери?

– Захаров, – сказал я. – Двое ранены, идут сами.

– Хорошо.

– Недостаточно хорошо, – сказал я.

– Нет, – согласился он. – Недостаточно. Но лучше, чем могло быть.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Ты не спал, – сказал он.

– Ночью разведка.

– Знаю. Ты не спал. – Пауза. – Иди. Я сказал – после атаки спишь.