Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 44 страниц)

Глава 28

Иваньковский форсировал Днепр в ночь на пятое ноября.

Это был – не главный участок форсирования. Главный шёл севернее, у Лютежа, и южнее, у Букрина. Два больших плацдарма, между ними – несколько вспомогательных. Дивизия Иваньковского – на одном из вспомогательных, в районе села Сваромье. Её задача была – отвлекающая. Привлечь внимание противника к себе, чтобы основные силы могли расширять Лютежский плацдарм.

«Отвлекающая» – это всегда мягкое слово для тяжёлой работы. Дивизию вводят в бой в условиях, когда успех второстепенен. Это – означает, что её не очень поддержат, не очень эвакуируют раненых, не очень снабдят боеприпасами. На главном направлении – все ресурсы. На вспомогательных – что останется.

Иваньковский это знал. Я тоже знал.

– Серёжа.

– Да.

– Это будет тяжело.

– Знаю.

– Ты – со мной до конца?

– Сколько потребуется.

– Конев не отзовёт?

– Не отзовёт. Я ему сказал в последнем письме – пока Иваньковский не на твёрдом плацдарме, я у него.

– Конев согласился?

– Согласился. У него – другие дивизии справляются и без меня.

– Это хорошо.

– Это нормально.

Огурцов был – на КП Иваньковского. Не положено старшине быть на дивизионном КП – но Иваньковский разрешил. Он Огурцова знал по Курску, и принимал – как знакомого человека, не как чужого.

В ноль тридцать пятого ноября началась артподготовка с нашего берега. Артиллерия била не как при основном форсировании – слабее, точечнее, чтобы обозначить: что‑то готовится, но не главное. Это была – обманка. Противник должен был решить – у нас здесь демонстрация, и не подтянуть резервы.

Пока – работало.

В два часа – пошёл первый эшелон. Понтоны, лодки, плоты. У Иваньковского было мало настоящих переправочных средств – на вспомогательных направлениях этого всегда мало. Часть лодок – местные, реквизированные у рыбаков. Часть плотов – связаны бойцами вручную из стволов прибрежного леса.

Я смотрел на карту КП. Иваньковский – у телефонов. Связисты в палатке – постоянно работали.

– Серёжа.

– Да.

– Первая рота – переправилась. Двадцать процентов потерь при форсировании.

– Какая рота?

– Первая первого батальона. Командир – Демчук, лейтенант.

– Жив?

– Жив. Только что доложил с того берега.

– Хорошо.

Двадцать процентов – это было – много. На главном плацдарме у Лютежа потери при форсировании – около десяти. Здесь – двадцать. Это значит – у нас прицельный огонь противника, тщательнее, чем на главном.

Это означало одно – немцы поняли, что и здесь – реальная попытка, а не демонстрация.

– Иваньковский.

– Да.

– Они нас раскусили.

– Знаю.

– Что – продолжаем по плану?

– По плану. У меня нет варианта. Дивизия в воде уже.

– Тогда – продолжаем.

Я смотрел на карту. У Иваньковского на плацдарме был – узкий выступ, около километра в ширину и пятиста метров в глубину. На него – должна была встать первая рота. Плацдарм надо было расширить за следующие двадцать четыре часа – иначе немцы соберут силы и его сбросят.

Главное – что он удержался хоть как‑то.

К рассвету – на плацдарме было два батальона. Третий – на полпути, в воде. Артиллерия противника била по переправе постоянно. Наши потери в воде – росли.

Семь утра. Иваньковский повернулся ко мне.

– Серёжа. У меня – мысль.

– Слушаю.

– Левее наш плацдарм – лес. На том берегу, метров четыреста ниже по течению, где мы переправляемся. Лес заброшенный, в нём, по донесениям разведки, никого не должно быть.

– И?

– Если я туда переброшу – небольшую группу – они смогут обстрелять немецкие позиции в тыл. С неожиданного направления.

– Сколько человек?

– Рота. Сто человек.

– Это – десятая часть твоего личного состава на плацдарме.

– Знаю.

– Если они там попадут в засаду – потеряем десятую часть.

– Если не попадут – отвлечём огонь от главной переправы. Сэкономим больше.

Я думал. На карте – лес был – точкой, в которую противник, по логике, должен был тоже выставить наблюдение. Но если разведка говорит – пусто, значит, он этого не сделал. Это было – окно.

– Иваньковский.

– Да.

– Я согласен. Но – кого посылать?

– Лысенков предложил третью роту второго батальона. Командир – старший лейтенант Севастьянов. Ребята с плацдарма, прошли уже первую линию.

– Они уставшие.

– Уставшие. Но они уже на том берегу.

– Кто пошлёт их на эту операцию?

– Лысенков сам. Через двадцать минут. Дай мне твоё одобрение – формальное.

Я смотрел на Иваньковского.

– Ты не нуждаешься в моём одобрении.

– Не нуждаюсь по службе. Нуждаюсь по делу. Я хочу – чтобы ты сказал.

Я думал.

– Делай.

– Спасибо.

– Не за что.

Иваньковский снял трубку. Соединили его с Лысенковым на том берегу. Лысенков подтвердил – Севастьянов готов. Через двадцать минут – рота вышла в лес.

Через сорок минут – Севастьянов доложил. Они вышли в тыл немецкой батарее, которая била по нашей переправе. Атаковали с фланга. Батарея – заглохла. Три орудия захвачены, двадцать пленных.

Сорок минут.

К полудню переправа на нашем участке стала идти быстрее – без той батареи. К вечеру – на плацдарме было четыре батальона. Это уже был – не выступ, а – полноценный плацдарм. Расширяющийся.

Иваньковский – закурил у карты. Я – рядом.

– Серёжа.

– Да.

– Севастьянов прошёл через лес – и батарея пала.

– Да.

– Это – твоя школа.

– Это – твоя дивизия.

– Это – мой подвижный элемент. Который ты придумал.

– Я не придумывал. Это – было в природе боя. Я – назвал.

– Назвал – главное.

Я кивнул.

Огурцов из угла – тихо:

– Майор.

– Да.

– Севастьянов жив?

– Жив.

– Раненых сколько?

– Четверо. Лёгкие.

– Это – мало.

– Это очень мало.

– Значит – сделали быстро.

– Значит – сделали быстро.

Огурцов кивнул. Это была – его мерка. Не «победа», а «как быстро и с какими потерями». По этой мерке – Севастьянов сделал отлично.

К десятому ноября плацдарм у Иваньковского – вышел на тридцать километров в глубину и двадцать в ширину.

Это было – много для вспомогательного. На основном плацдарме у Лютежа – за это же время вышли на пятьдесят на тридцать. У нас – две трети. Но мы – отвлекли на себя силы, которые могли бы пойти против Лютежа. Это и было – успехом.

Шестого ноября освободили Киев. Я узнал об этом по радио в КП Иваньковского – в одиннадцать утра. Левитан читал. Все в палатке встали – связисты, связные, штабные. Я – тоже. Иваньковский – рядом.

Левитан читал сжато, без украшений. «Наши войска, развивая наступление… столица Советской Украины…»

Когда закончил – Иваньковский тихо сказал:

– Серёжа.

– Да.

– Мы – на Правобережье.

– Мы на Правобережье.

– Это – половина дороги.

– Половина.

– Сколько ещё – половин?

Я думал.

– Не знаю. Много.

Иваньковский кивнул.

– Тогда – работаем.

– Работаем.

Огурцов сидел у двери – слышал. Не вставал, как штабные – у него не было того инстинкта вставать на радиосообщение. Он стоял, когда – стоило.

– Сёма.

– Да.

– Слышал?

– Слышал.

– Что думаешь?

– Хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо. Киев – большой город. Теперь – наш.

– И?

– И – один большой город меньше для них, на один большой больше для нас.

Огурцов умел говорить про большие события так, как будто они состояли из маленьких частей. Это была его деревенская – нерасплываемость. Каждое событие – конкретно, в его измеряемых частях.

Я кивнул.

– Сёма.

– Да.

– Конев – там.

– Где?

– В Киеве. Командующий фронтом всегда едет в освобождённый город.

– Ты – поедешь?

– Если позовут.

– Позовут.

– Откуда знаешь?

– Конев тебе верит. Он зовёт верных в важные дни.

Я смотрел на него.

– Ты – растёшь, Сёма.

– Я живу.

Через два дня – вызов от Конева.

«Майор Ларин. Если возможно – приехать в Киев на двое суток. Совещание командного состава в штабе фронта в Дарнице. И. Конев.»

Я показал записку Иваньковскому.

– Поезжай, – сказал он. – У меня плацдарм стоит. На двое суток – обойдусь.

– Точно?

– Точно.

– Тогда – еду.

В Киев я приехал восьмого ноября.

Город был – другой, чем я ожидал. Не разрушенный. Не сожжённый. Не пустой. Просто – другой. В ноябре сорок первого, когда я въезжал в него глазами Ларина из той жизни, по фильмам и фотографиям, он был – большой и живой. Сейчас – большой, но – раненый. Часть домов – без окон, часть улиц – без булыжника (немцы выламывали для дорожного покрытия), часть районов – без жителей. Те, кто остался, ходили по улицам осторожно, как ходят в чужом городе – хотя это был их.

Огурцов смотрел в окно машины.

– Серёж.

– Да.

– Это – Киев.

– Это Киев.

– Большой.

– Большой.

– Я раньше думал – в книгах преувеличивали.

– Не преувеличивали.

– Хорошо.

В Дарнице, на левом берегу Днепра, был штаб фронта. Не «временный, как в палатке», а – настоящий, в школе. Конев меня принял через час после прибытия.

– Майор. С возвращением.

– Спасибо, товарищ генерал армии.

– У меня к вам – два дела. Первое – обзор ваших трёх дивизий. Бабкин, Хохлов, Кузьмин. Второе – отдельный вопрос.

– Слушаю.

– Бабкина и Хохлова я в ближайшее время разводить не буду. Бабкин – на правилах работает, мне нужны устойчивые. Хохлов – открылся, благодаря вам. Спасибо.

– Не за что.

– Кузьмин – снимаю. С двадцатого ноября. Назначаю на его место – генерал‑майора Свиридова. Свиридов – кадровый, хорошо себя показал в Прохоровке. Я хочу, чтобы вы с ним в декабре поработали – как с Иваньковским в сентябре.

– Согласен.

– Это – первое.

Конев откинулся.

– Второе. Вас спрашивают в Москве.

Я смотрел на него.

– Снова?

– Снова. Не Серебров. Сергеев.

– Один?

– По бумаге – один. Устно – Сергеев и кто‑то ещё, кого он не называет. Я думаю – Антонов.

Я молчал.

– Майор.

– Да.

– Я не спрашиваю – что у вас с Антоновым. Я просто передаю.

– Спасибо.

– Не за что. Едете в декабре, с десятого по пятнадцатое. Я отпускаю. Серебров оформит дорожные.

– Так точно.

– И – последнее. Оставайтесь в Киеве на сегодняшний вечер. У меня – небольшой ужин для своих, в честь освобождения. Я хочу – вас пригласить.

– Спасибо, товарищ генерал армии.

– Не за что.

Я вышел.

В коридоре – Зыкин у своего стола.

– Майор.

– Зыкин.

– Долго на этот раз.

– Дело было.

– Понимаю.

Я подсел к его столу.

– Зыкин.

– Да.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что про Большую Луку Коневу сказал.

Зыкин помолчал.

– Я не должен был.

– Должен был. Потому что – Конев туда поехал. Это – изменило вещи.

– Изменило?

– На фронте теперь по‑другому относятся к освобождённым сёлам. Это – Конев, после Большой Луки.

– Тогда – рад.

– Я тебе обязан.

– Не за что.

Это был – один из тех коротких разговоров, после которых остаётся надолго что‑то тёплое. Зыкин был – тихий, точно как Огурцов. Они были – один тип.

– Зыкин.

– Да.

– У тебя – семья где?

– Под Калугой. Деревня Пятины.

– Целая?

– Целая. Жена, двое.

– Пишут?

– Пишут.

– Хорошо.

– Хорошо.

Вечером был ужин у Конева.

Изба была – большая, реквизированная у местного. Хозяева вышли заранее – Конев распорядился сразу: семья жила в флигеле, ужин – в основной избе. Стол накрыт скромно, но достойно. Конев сидел во главе. Всего – человек пятнадцать офицеров штаба и приглашённых. Я был – с краю.

Конев поднял первый тост.

– Товарищи. За освобождение.

Все встали. Выпили.

Конев – без особой риторики. Он не любил длинных речей. Просто констатировал факт. После этого – разговоры пошли свободнее.

Сидевший рядом со мной – генерал‑лейтенант, я его не знал.

– Майор Ларин?

– Так точно, товарищ генерал.

– Ширяев. Заместитель начальника тыла фронта.

– Очень приятно.

– А я – про вас слышал. От Иваньковского. От Северикова. От Каратаева.

– Они – добрые люди.

– Они говорят – у вас особенный метод.

– У них такой же.

– Но – ваш – раньше.

– Возможно.

Ширяев улыбнулся.

– Майор. Я тоже – так буду говорить с подчинёнными. Слушать, спрашивать, не отвечать сразу.

– Это – не «метод». Это – здравый смысл.

– Здравый смысл – самый редкий из методов.

– Согласен.

Я пил мало. Огурцов – на ужин не приглашён. Он остался в пристройке, ел с ординарцами. Я после – расскажу.

К концу ужина Конев – встал и сказал ещё одно слово. Не тост.

– Товарищи. Завтра – двенадцатое ноября, продолжаем. Вы знаете, что осталось – и сколько осталось. Это – половина. Ещё столько – впереди. Я хочу – чтобы вы сегодня – отдохнули. И завтра – работали.

Все кивнули.

Конев посмотрел на меня – через стол.

– Майор.

– Да, товарищ генерал армии.

– Зайдите ко мне на пять минут. Завтра, в восемь утра.

– Так точно.

Утром в восемь я был у Конева.

Кабинет – маленький, в той же избе, что и ужин. Конев сидел за столом – один. Без адъютанта в передней.

– Ларин. Закройте дверь.

Я закрыл.

– Садитесь.

Я сел.

Конев смотрел на меня. Пять секунд. Потом сказал:

– Я с вами без свидетелей – потому что хочу сказать одну вещь.

– Слушаю.

– Я знаю – что вы не тот, кого вписали в книгу.

Я молчал.

– Не – спрашиваю. Знаю. Это – Серебров мне сказал. И – Сергеев подтвердил. Это – не вопрос.

– Понимаю.

– Я – хочу одно. Чтобы вы – мне доверяли. На том же уровне, на котором – Сереброву.

Я смотрел на него.

– Товарищ генерал армии.

– Да.

– Вам – доверяю. На том же уровне.

– Точно?

– Точно.

– Откуда?

– Потому что вы – спросили честно. И – потому что я вижу: вы не пытаетесь вытащить из меня то, чего я не хочу сказать.

– Не пытаюсь.

– Знаю.

– Тогда – я скажу вам одну вещь, которую вы пока не знаете.

– Слушаю.

– В Москве у вас будет разговор не только с Сергеевым. И не только с Антоновым.

– А с кем?

– С Жуковым.

Я молчал.

Жуков. Маршал, заместитель Верховного Главнокомандующего. По той жизни – главный полководец войны. По нынешней – его имя я слышал часто, но никогда не видел. В моей цепочке наверх Жуков был – самой верхней точкой, к которой я не осмеливался даже мысленно подходить.

– Жуков, – повторил я.

– Жуков. Не для допроса. Для разговора. Он сам – захотел. Прочитал в декабре сорок второго ваш доклад про узловую оборону. Прочитал в апреле сорок третьего ваше письмо про глубокую оборону. Прочитал в августе – ваш отчёт после Курска. Сказал – «хочу видеть человека».

– Когда?

– Десятого декабря в Москве.

– А Сергеев и Антонов?

– Девятого.

– Это – два разных дня.

– Это два разных уровня.

Я сидел.

– Конев.

– Да.

– Зачем вы мне сказали это сейчас?

– Чтобы вы поехали – подготовленным. Не растерянным.

– Это – лишнее знание для меня.

– Возможно. Но – я предпочитаю, чтобы мои офицеры ехали – с открытыми глазами.

– Спасибо.

– Не за что.

Я смотрел на стол.

– Конев.

– Да.

– Жуков – что хочет?

– Не знаю. Скорее всего – посмотреть. Спросить пару вопросов. У него – стиль такой. Он не любит длинных встреч.

– Я слышал.

– От кого?

– От себя.

Конев чуть приподнял бровь, но не стал спрашивать.

– Идите, майор.

Я встал.

– Конев.

– Да.

– Скажу одно – для вас.

– Слушаю.

– Я вам – благодарен. За эти три месяца. За доверие. За дверь, которую вы открыли.

– Не за что, майор.

Я вышел.

В коридоре – стоял Огурцов. У окна, как всегда. Он умел – стоять у окон в коридорах командующих.

– Сёма.

– Я.

– В декабре – едем в Москву.

– Знаю.

– Откуда?

– Зыкин сказал. У него есть копия.

– Зыкин у тебя – лучший источник.

– Лучший.

– Сёма. Жуков.

Огурцов посмотрел на меня.

– Жуков?

– Конев сказал – Жуков хочет видеть.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Да.

– Это – много.

– Это много.

– Мы пройдём.

– Пройдём.

– У меня – предчувствие.

– Что?

– Хорошее.

– Откуда?

– Не знаю. Просто – есть.

Я кивнул.

– Идём, Сёма.

– Идём.

В декабре – мы ездили в Москву.

Поезд – те же трое суток. Огурцов – в купе, как и в апреле. Только – больше молчал. Огурцов в дорогах перестал говорить почти совсем – он отдыхал в дороге. Это было его – взрослое.

В Москве – нас встретил адъютант Сергеева. Молодой капитан, новый. Я его не знал. Гостиница – другая, не «Москва», а – поменьше, в районе Арбата. Номер – двухместный, как тогда. Огурцов осмотрел и кивнул.

– Серёж.

– Да.

– Москва другая.

– В каком смысле?

– Светлее. Меньше затемнения. Значит – фронт далеко.

– Фронт – действительно далеко.

– Хорошо.

Девятого декабря в десять утра я был у Сергеева в его кабинете в оперативном управлении. Антонов сидел рядом – впервые я видел его лично. Среднего роста, с очень спокойным лицом, в форме. Он смотрел внимательно, но без напряжения.

– Майор Ларин.

– Так точно.

– Я – Антонов.

– Знаю, товарищ генерал армии.

– Откуда?

– Конев упоминал.

– Хорошо.

Антонов сел напротив. Сергеев – рядом.

– Майор. У нас – два часа. Я хочу – обзорно понять, что вы думаете про сорок четвёртый.

Я смотрел на него.

– Конкретно – что хотите?

– Конкретно – вашу оценку оперативной обстановки. По всем направлениям. Без оглядки на то, что вам положено по уровню. Я хочу – мнение человека, который год работал в дивизиях.

Я думал.

– Антонов. Я скажу – то, что вижу.

– Слушаю.

– Юг – разовьётся быстро. Правобережье добьём весной, выйдем на старую границу Союза в районе апреля‑мая. Это будет – успех, но за ним – оперативная пауза, потому что коммуникации не успеют.

Антонов кивнул.

– Дальше.

– Центр – ключевой. Здесь – белорусская группировка немцев, которая до сих пор не понесла больших потерь. Если их не разбить – они будут угрожать всему фронту. По моему мнению – главная стратегическая операция сорок четвёртого должна быть здесь, летом.

– Когда?

– Июнь‑июль. Раньше – не получится по подготовке. Позже – потеряем темп.

– Размер?

– Очень большой. Несколько фронтов. Многоэтапная.

Антонов смотрел.

– Это вы – сами думаете?

– Сам.

– Совпадает с тем, что мы планируем.

– Это видно по передислокациям.

Антонов чуть приподнял бровь.

– По каким передислокациям?

– По тем, что вижу на участках, через которые перевожу. Нашему фронту – резервы тянут не на юг, а – на центр. Это значит – главное будет в центре.

– Майор. Вы – внимательный.

– Спасибо.

– Это – не комплимент. Это – наблюдение.

Я кивнул.

Мы говорили дальше – про конкретные направления, про темпы, про резервы. Антонов задавал вопросы – точечные, проверочные. Сергеев – слушал, иногда вставлял короткое уточнение. К концу второго часа – у меня было ощущение, что я – прошёл какой‑то экзамен. Не на знание. На совпадение мышления.

В конце Антонов встал.

– Майор. Вы свободны до завтра. Завтра в одиннадцать – у Жукова.

– Так точно.

– Не нервничайте.

– Не нервничаю.

– Это – видно.

Я вышел.

В коридоре – Огурцов. У окна.

– Ну?

– Антонов сказал – не нервничать.

– Хороший знак.

– Хороший.

Десятого декабря в одиннадцать – я был у Жукова.

Кабинет – в здании Наркомата обороны. Большой, без излишеств. Карта на стене – оперативная, с отметками. Жуков сидел за столом, в форме, при погонах – маршала Советского Союза. Я никогда раньше не видел маршальских погон в живую. Они были – особенные. Не «больше», а – другие. У них своя тяжесть.

– Ларин.

– Так точно, товарищ маршал.

– Садитесь.

Я сел.

Жуков смотрел. Долго – секунд десять. Это было – его манера. Я знал по той жизни – Жуков смотрел на собеседника так, чтобы – оценить за секунду. В секунды он был – точен.

– Ларин. Я вас читал.

– Так точно.

– Три ваших документа за полтора года. Узловая оборона. Глубокая оборона. Послекурский отчёт. Все три – мне понравились.

– Спасибо, товарищ маршал.

– Не за что. У меня – три вопроса.

– Слушаю.

– Первый. У вас в одной из записок – фраза: «Командир, который думает с позиции противника, выглядит так, как будто ничего особенного не делает». Откуда это?

– Из практики.

– Чьей практики?

– Моей.

– Долго длилась практика?

– Вся война.

– Это – два с половиной года.

– Два с половиной года.

– И вам – двадцать три по документам.

– Двадцать три.

– Майор.

– Да.

– Я не буду спрашивать дальше про возраст. Это – Серебров мне сказал. Я уважаю просьбу Зуева.

– Спасибо.

– Не за что. Второй вопрос.

Жуков подвинулся к столу.

– У вас в послекурском отчёте – наблюдение про «остывание метода без носителя». Это – серьёзная вещь. Что вы предлагаете делать после войны?

Я думал.

– Товарищ маршал. Я думал об этом. Метод – нельзя записать в устав целиком. Он – не схема. Он – способ мышления. Записать можно – направление, частные случаи. Но не – всё. Я думаю – после войны нужно – школа. Не институт, не академия. Школа, где – командиры будут учиться у командиров. Не «преподаватель – слушатель», а «опытный – учащийся».

– Это – нестандартно.

– Это – единственный способ.

Жуков кивнул.

– Третий вопрос.

– Слушаю.

– У меня в Ставке – есть несколько мест, в которых нужны – головы. Не по званию, по голове. Если бы я предложил вам – после войны – пойти в одно из этих мест, как бы ответили?

Я думал.

– Товарищ маршал.

– Да.

– Я – не отвечу сейчас. Скажу – после войны.

– Почему?

– Потому что я сейчас – в работе. Я – не могу думать «после войны», пока война идёт. Это – мой принцип.

Жуков помолчал.

– Майор. Это – правильный принцип.

– Знаю.

– Хорошо. Мы – после войны вернёмся к этому разговору.

– Так точно.

Жуков встал.

– Свободны.

Я тоже встал. Козырнул. Пошёл к двери.

– Ларин.

Я остановился.

– Да, товарищ маршал.

– Один – последний вопрос. Уже не – про работу.

– Слушаю.

– У вас – старшина рядом. Огурцов. Из деревни Кубышево, Алтайский край.

– Так точно.

– Я о нём – тоже читал. В ваших отчётах – он упоминается каждый раз.

– Так точно.

– Это – необычно. Старшина в отчётах майора – в каждом.

– Он – со мной с июня сорок первого.

– Знаю. Хороший человек?

– Лучший.

– Тогда – берегите его.

– Берегу.

– Свободны.

Я вышел.

В коридоре – Огурцов.

– Ну?

– Жуков сказал – берегите его.

– Кого?

– Тебя.

Огурцов посмотрел на меня.

– Жуков обо мне знает?

– Я тебя в отчётах часто упоминаю.

– Не подозревал.

– Не упрёк. Я тебя – упоминаю по делу.

– Знаю.

– А Жуков – заметил.

Огурцов кивнул. Долго. Потом сказал:

– Серёж.

– Да.

– Это – много.

– Знаю.

– Я – буду знать, что меня – Жуков знает.

– Будешь знать.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Что Жуков сказал – про работу?

– Что после войны – снова поговорим. Может – в Ставку.

– Это – Москва.

– Москва.

– Ты – согласился?

– Не согласился. Сказал – после войны.

– Это – правильно.

– Знаю.

Декабрь у Конева был – тяжёлый.

Дивизии шли вперёд медленно. У немцев на Правобережье – много укрепленных позиций. Мы их брали – но дорого. Каждую неделю – новые потери. В тетради – росло число.

К концу декабря – я писал в тетрадь по двадцать‑тридцать имён в неделю. Не «ближних» – общих. Двадцать девять ближних – те же, после Курска, прибавления не было. Это – благодарность всем, кто живой и в строю.

Тарасов вернулся с командирских курсов в начале декабря. Уже капитан‑комбат, второй батальон сто двадцатой. Дёмин ему передавал его роту – теперь Тарасов комбат. Я в Москве заехал – нет, не в Москве, в декабре по дороге заскочил на сутки к Шмыгалёву.

Тарасов был – другой. Курсы его сделали – старше. Он знал теперь не только тактику, но и – штабное. У него прибавилось – спокойствия.

– Капитан.

– Майор.

– Нравится комбат?

– Нравится. Я к Дёмину равняюсь.

– Это – хорошее равнение.

– Знаю.

– Дёмин – уже подполковник?

– Да. Со второй декады декабря.

– Хорошо.

– Хорошо.

Шмыгалёв – генерал‑лейтенант. Корнилов – снова в строю, командир полка, чуть тише прежнего. Безуглова место – занял другой полковник, я не запомнил фамилию. Гаранин – в звании полковника.

Все – росли. Кто остался – двигался дальше.

Это была – самая лучшая отдача за два с половиной года.

Тридцать первого декабря я был в штабе фронта.

Конев – уехал в Ставку, ему предписали в Москву. Шестого декабря в Ставке шёл какой‑то большой разговор по сорок четвёртому, и Конев был в составе. Дарница – без него. Калюжный – за начальника штаба фронта.

Я попросил у Калюжного – встретить Новый год не в штабе. С Иваньковским, на плацдарме.

Калюжный посмотрел.

– Майор. Конев бы не возражал.

– Он мне разрешил вообще.

– Тогда – езжайте.

– Спасибо.

– Не за что.

Я с Огурцовым выехал в дивизию Иваньковского тридцатого. Прибыл – в десять утра тридцать первого.

Иваньковский встретил.

– Серёжа.

– Иваньковский.

– Ты – на праздник?

– На праздник.

– У меня – будет небольшое. Командиры полков. Несколько комбатов. Я.

– Возьмёшь меня?

– Возьму. Я и Огурцова возьму.

– Тогда – берёшь.

– Беру.

Я вошёл в его штаб. На столе – карта плацдарма. Плацдарм за два месяца – расширился до пятидесяти на тридцать. Был – нормальный фронтовой плацдарм, теперь.

– Иваньковский.

– Да.

– Поздравляю.

– С чем?

– С плацдармом.

– Это – наш.

– Это твой.

Он пожал плечами.

– Без тебя – было бы тяжелее.

– Со мной – было.

Помолчали.

– Серёжа.

– Да.

– Сегодня – Новый год. Я хочу одну вещь сказать тебе.

– Слушаю.

– Я в феврале сорок третьего стоял там, где стояли тысячи дивизий. Я был – обычный полковник, командир обычной дивизии. Сейчас – конец сорок третьего, я – командир гвардейской дивизии с плацдармом на Днепре. За одиннадцать месяцев – это огромная разница.

– Это – тебе спасибо, Иваньковский.

– Это нам всем спасибо. Но – без тебя – я бы дольше шёл.

– Может быть.

– Точно. Я знаю.

Иваньковский протянул мне руку. Я пожал.

В одиннадцать вечера – собрались в его штабной избе.

Стол – большой, накрытый: водка, спирт, хлеб, картошка, сало, селёдка, банка сгущёнки (откуда‑то добыли). Нас за столом было восемь – Иваньковский, два командира полка (Лысенков и Сидоров), три комбата, я, Огурцов. И Симонов – командир второго полка, тот самый, с кем мы работали с Хохловым. Иваньковский его пригласил отдельно – Симонов был приглашённый, не свой.

Огурцов сидел рядом со мной. Он – за весь вечер не сказал ни слова, пока мы не подошли к Новому году.

В одиннадцать пятьдесят пять Иваньковский налил всем стопки.

– Товарищи. Через пять минут – сорок четвёртый.

Все подняли стопки.

– За тех, кто дошёл до этого вечера.

Выпили.

Я подумал – за два с половиной года это четвёртый Новый год, который я встречаю на войне. Первый – в декабре сорок первого, в избе под Клином, втроём с Огурцовым и Дёминым. Второй – декабрь сорок второго, в подвале школы в Бекетовке, впятером – Огурцов, Дёмин, Кулик, Тарасов, я. Третий – декабрь сорок третьего, в дивизии Бережного на Курске – нас тогда было трое, я с Огурцовым в комбатовской избе, потому что Бережной был в разъезде.

Сейчас – четвёртый. Восемь человек.

Из тех, что были на первом – Огурцов жив. Дёмин – жив, подполковник, в сто двадцатой.

Из тех, что на втором – Огурцов и Дёмин живы. Тарасов жив, капитан‑комбат. Кулик – лежит на сельском кладбище у деревни Ольховка под Малоархангельском.

Ровно в полночь Иваньковский – снова налил.

– Товарищи. С Новым годом.

– С Новым годом!

Выпили.

Огурцов – тихо, мне на ухо:

– Серёж.

– Да.

– Я хочу сказать.

– Слушаю.

Огурцов поднял стопку. Я – тоже.

– Товарищи, – сказал Огурцов громко, чтобы слышали все. – Я скажу один тост.

Все обернулись.

Огурцов был – первый раз за вечер заговоривший. Это был – необычный момент. Старшина за столом гвардейских командиров – обычно молчит. Но здесь – Огурцов был – особый.

– Товарищи. Я с Лариным с июня сорок первого. Я думал – не доживу до сорок второго. Думал – не доживу до сорок третьего. Думал – не доживу до сорок четвёртого. Сейчас – стою и думаю, что доживу до сорок пятого. Это – большая перемена.

Все слушали.

– Я – за то, чтобы все, кто сейчас за столом – дожили до сорок пятого. И – за то, чтобы Берлин – был в сорок пятом, а не в сорок шестом или седьмом.

Пауза.

– Это всё.

Иваньковский – не сразу – отозвался.

– Старшина. За что ты так точно – за Берлин?

– Это Ларина мысль. Берлин – точка финала. До неё – нужно дойти.

– Когда – Ларин думал, что Берлин будет?

Огурцов посмотрел на меня.

– В сорок четвёртом, – сказал я. – Я думал в начале – в мае.

– Сейчас?

– Сейчас – конец сорок четвёртого, начало сорок пятого. Иваньковский поправил.

– То есть – год.

– Год.

Иваньковский поднял свою стопку.

– Тогда – за Берлин.

– За Берлин!

Все подняли. Чокнулись. Выпили.

Я смотрел в стопку.

В голове – был не только Берлин. В голове – была – тетрадь. Двести семьдесят восемь имён. И – двадцать девять ближних. Кулик, Безуглов, Зуев, Капустин, Рябов, Кудрявцев, и многие, кого я держал в голове отдельно от тетради. Все – были в этом Новом году вместе со мной. И – за этим столом – и в моей голове.

Я тихо сказал – самому себе, не громко:

– Год.

Огурцов сидел рядом – слышал.

– Год, – повторил он.

– Хватит.

– Если будем идти – хватит.

– Будем идти.

– Тогда – хватит.

После полуночи – мы с Огурцовым вышли из избы.

На улице – мороз, ясно. Полная луна над Днепром. Лёд на реке – толстый, белый. Снег на полях – нетронутый, метров за пятьсот к лесу.

Огурцов закурил. Я стоял рядом.

– Сёма.

– Да.

– Это – четвёртый Новый год.

– Знаю. Считал тоже.

– На первом – нас было трое. На втором – пятеро. На третьем – двое. На четвёртом – восемь.

– Это арифметика.

– Это – счёт живых.

– Не считай – мёртвых. Они не за столом.

– Они – в голове.

– Голова – не стол. Не путай.

– Не буду путать.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Да.

– Я – хочу сказать.

– Слушаю.

– Я в июне сорок первого думал – что я простой деревенский. Сейчас – думаю, что – не простой.

– В каком смысле?

– Я – четыре года живу под боком у тебя. Я многое – другое. Я не знаю – как буду в деревне после войны. Я отвык.

– Сёма.

– Да.

– Ты – вернёшься.

– Я – вернусь, Серёж. Но – другим. Корова – как меня встретит, я не знаю.

– Корова не поменяется. Ты – да.

– Это – то и страшно.

– Не страшно. Это – нормально.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж.

– Да.

– Я – благодарен тебе.

– Я тебе – больше.

– Не больше. Одинаково.

– Одинаково.

Помолчали.

Где‑то далеко – над Днепром – громыхнуло. Не близко, очень далеко. Может, артиллерия. Может, обвал льда. В новогоднюю ночь всё кажется значительным.

– Серёж.

– Да.

– Год.

– Год.

– Хватит.

– Хватит.

Мы стояли молча – двое мужчин, у избы, в первой ночи сорок четвёртого года, под полной луной, над Днепром, на западном берегу.

Передо мной – была – половина дороги.

Сзади – была – другая половина.

Я не оборачивался. По привычке с июня сорок первого.

Огурцов оглянулся один раз. Сказал – себе, не мне:

– Хороший был сорок третий.

– Хороший.

– Жалко, что прошёл.

– Не прошёл, – поправил я. – Он – в нас.

Он подумал и кивнул.

– Логично.

Это было – одна из тех точных огурцовских интонаций, которые я слушал три с половиной года и не мог – повторить.

Год – хватит.

Если – будем идти.

Будем.