Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)

Текст добавлен: 6 июля 2026, 17:36

Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

Жанр:

Боевая фантастика

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 44 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 27

Конев на следующий день поставил мне задачу.

Не «адаптируйтесь к штабу» и не «изучите обстановку». Прямо – рабочую.

– Майор. У меня на фронте – четыре стрелковых корпуса. В каждом корпусе – три‑четыре дивизии. Всего – четырнадцать дивизий плюс приданная техника. Не во всех – мой стиль. Где‑то – равнодушие, где‑то – упрямство. Мне нужно – за месяц – поднять качество командования в трёх отстающих дивизиях.

– Какие?

– Третья гвардейская – Кузьмин. Сорок седьмая стрелковая – Бабкин. Девяностая – Хохлов.

Я кивнул. Кузьмина я знал – сентябрь, провал. Ему я объяснил уже всё, что мог.

– Товарищ генерал армии. Кузьмин – у меня уже был. Безуспешно.

– Знаю. Поэтому Кузьмина – вы не учите. Вы – пишете на него. Конкретный отчёт: что в его дивизии не так и как это исправить. Я по этому отчёту приму решение по Кузьмину.

– Снимать?

– Возможно. Зависит от того, что напишете.

– Ясно.

– Бабкина и Хохлова – учите. По вашему обычному методу.

– У меня ещё – Иваньковский. И, если позволите, заезжать к Шмыгалёву на сто двадцатую – это другой фронт, но граничный.

– Иваньковский – да, по своей инициативе. Шмыгалёв – оформлю отдельным приказом. Вам – личный пропуск к нему два раза в месяц.

– Спасибо, товарищ генерал армии.

– Не за что.

Это была – открытая дверь. Конев сразу обозначил: я не прикомандированный к нему – я работаю на фронте, и мои собственные связи он принимает. Это меняло работу: я не «штабной майор», а – узел между фронтом и моими людьми в дивизиях.

Бабкина я нашёл в его дивизии в полдень того же дня.

Дивизия – сорок седьмая стрелковая. Стояла она в селе Перевёрткино – одно из освобождённых сёл на пути к Днепру. Перевёрткино было разорённое – не сожжённое, но обчищенное. Дома стояли, но окна повыбиты. Скотины – нет, ни единой.

Бабкин – крепкий пятидесятилетний полковник, с лицом старого хозяйственника. Он принял меня вежливо, но без интереса. Это было – заранее ожидаемо: я знал, что Бабкин – ровный, не блестящий, без особого огня. Похожий на Воротынцева в декабре сорок второго, только в звании выше.

– Майор Ларин.

– Так точно.

– Слышал о вас.

– Что слышали?

– Что вы инструктор у Конева. Что – ходите по дивизиям. Что – где‑то сработало, где‑то нет.

– Точно.

– Не обижайтесь, что без восторга. Я людей с восторгами не люблю.

– Я тоже.

Бабкин чуть приподнял бровь. Это был – первый положительный знак.

– Тогда – садитесь. Поговорим.

Я сел.

Мы говорили час. Я – слушал. Он – рассказывал про дивизию, про подчинённых командиров, про обстановку. Бабкин был – не глупый. Он видел свои проблемы, перечислял их трезво. У него было – три комполка: один хороший (полковник Симаков), один средний (подполковник Карпенко), один – плохой (подполковник Долгушин).

– Долгушин, – сказал Бабкин. – Он у меня в полку – дольше всех. Я его не сменю – товарищеские связи. Но он – слабый. Команды отдаёт по уставу, а думать – не умеет. Если попадается в нестандартную ситуацию – тонет.

– И вы это знаете.

– Знаю.

– И не сменяете.

– И не сменяю.

Я смотрел на него.

– Бабкин. Если я попрошу Конева – Долгушина уберут.

Бабкин замолчал.

Долго.

– Майор. Это – будет моя слабость показана?

– Это – будет ваша сила. Сила – отдать слабого, если знаешь, что он слабый. Слабость – держать слабого из товарищеских связей.

– Я думал, что наоборот.

– Многие думали. Это – обычное заблуждение.

Бабкин подумал.

– Я ничего не буду говорить.

– А я – напишу Коневу?

– Если напишете – Конев решит. Я возражать не буду.

– Хорошо.

– Майор.

– Да.

– Я к вам – отношусь спокойно. Ровно. Если получится – будем работать. Если нет – мы не поссоримся.

– Это и нужно.

Бабкин кивнул.

С ним – оказалось проще, чем я думал. Не потому, что он был открытый. А потому, что он был – спокойный. Со спокойными – работать легче, чем с горячими. Спокойный примет – без эмоций, и применит – точно.

Через неделю работы у него – у меня в голове сложилась картина. Бабкин был похож на Безуглова – старый служака без блеска, делающий своё. Только Безуглов – сам думал. Бабкин – нет. Бабкину нужно было – давать готовое.

Я писал ему – не уроки, а – короткие записки на полстраницы. «Если у вас стык такой‑то, то делать так‑то. Если потери в роте больше двадцати процентов, объединить с соседней по такой схеме». Это были – правила, как я писал Гаранину в декабре сорок второго. Но Бабкину – нужны были именно правила. Он их применит – и применит ровно.

Это и было – мой метод в его форме. Не блестяще, но – устойчиво.

Десятого октября я ехал из дивизии Бабкина в дивизию Хохлова.

Дорога была – обычная для нашего сектора в октябре сорок третьего: разбитая колея, грязь до полуоси, поля с пятнами не убранного ноябрьского снега (хотя ещё октябрь – но Украина шла в зиму рано в этот год). Огурцов – рядом со мной в кузове машины. Шофёр впереди, тот же ефрейтор, который раньше у меня служил.

В сорока километрах от штаба фронта мы свернули с большой дороги на проселок. По этой дороге – деревня Большая Лука, через которую я должен был проехать к Хохлову.

Большая Лука – название я не знал из той жизни. Просто деревня, одна из сотен. Огурцов посмотрел в окно.

– Серёж.

– Да.

– Что‑то – не так.

Я посмотрел.

Деревня впереди была – целая. Дома стояли. Это уже было редкостью в октябре сорок третьего. Сожжённые сёла попадались каждый второй раз. А – Большая Лука стояла. Это означало – освободили быстро, без боёв.

Но – не было дыма из труб. Не одного.

Это было – необычно. Жилая деревня в октябре, при холодах под утро – должна дымить. Хотя бы из одной избы. У нас в это время года печи топили все.

Никаких дымов.

– Сёма.

– Вижу.

– Шофёр. Стоп.

Шофёр остановил.

Мы вышли. До деревни – метров четыреста.

– Сёма. Идём пешком.

– Идём.

Огурцов снял ремень с автоматом с плеча, проверил магазин. Это была – его привычная подготовка к чему‑то непонятному.

Шофёр остался у машины. Мы пошли.

Пришли в Большую Луку через десять минут. Деревня была – пустая. Не «эвакуированная» в смысле «увели жителей». Пустая.

В первой же избе – окно выбито, дверь нараспашку. Внутри – стол с тарелками, на столе – кашица в одной из тарелок, засохшая. Кружка с молоком – высохшая. Хлеб – кусок, четверть буханки, сухой как камень.

Всё это – стояло на столе. Никто не убрал.

– Сёма.

– Вижу.

– Когда это было?

Огурцов посмотрел на кашу.

– Каша – сухая давно. Недели две, может три. Молоко – сложно сказать, могло и засохнуть быстрее.

– Что значит – две‑три недели?

– Значит – когда‑то в конце сентября. Перед нашим приходом.

Я смотрел на стол.

Хлеб. Каша. Молоко. Семья сидела за обедом. Что‑то прервало.

– Идём дальше.

Мы прошли через деревню. В каждой избе – одна и та же картина. Где‑то – обед на столе, где‑то – постель не убрана, где‑то – детская колыбель пустая, с одеялом в ней.

Никаких следов борьбы. Никаких пятен крови. Никаких трупов. Никаких звуков.

Просто – деревня, из которой все вышли в один день, и не вернулись.

В шестой избе – Огурцов остановился.

Я подошёл.

Это был – детский угол. Игрушки в углу – деревянная лошадка, тряпичная кукла, каракули на бумаге. На каракулях – буквы крупным почерком. Я наклонился, прочёл.

«Мама приходит за маленькой».

Под этим – каракули в виде женщины и ребёнка. Ребёнок поменьше держит мать за руку.

Я смотрел.

– Сёма.

– Да.

– Что это?

– Это – детская картинка. С подписью. Кто‑то учил ребёнка писать.

– Сколько лет ребёнку?

– Шесть‑семь по почерку.

– Шесть‑семь.

Я выпрямился. Посмотрел вокруг – в избе стояло несколько детских вещей. Одеяло маленькое, в кроватке. Шарф полусвязанный – кто‑то начал и не закончил. На полу – варежка.

Одна варежка. Без пары.

Я её поднял. Розовая, маленькая, на четыре пальца.

– Сёма.

Огурцов посмотрел на меня.

Я молчал.

Огурцов забрал варежку из моей руки. Положил на полку у двери. Молча.

– Идём, – сказал он.

– Идём.

Мы вышли.

В девятой избе – Огурцов остановил меня жестом. На крыльце – лежал предмет. Я подошёл – это был детский ботинок. Один. На вид – пятой‑шестой размер. Шнурки развязаны, как будто ребёнок выскочил на улицу босиком, потеряв ботинок.

– Сёма. Это значит – выводили в спешке.

– Знаю.

– Ребёнок выскочил, потерял ботинок, никто не остановил.

– Знаю.

Я смотрел на ботинок.

Потом – поднял глаза. Огурцов смотрел в сторону. Не на ботинок. Не на меня. Куда‑то вдаль, по улице деревни.

– Сёма.

– Да.

– Ты в порядке?

Огурцов помолчал.

– Не в порядке.

Я подошёл к нему.

Огурцов плакал. Тихо, без всхлипов, но – слёзы шли по щекам.

Я никогда не видел Огурцова плачущим. Ни в Сталинграде, ни на Дону, ни под Ржевом, ни у Кулика на могиле.

Сейчас – плакал.

– Сёма.

– Серёж.

– Да.

– Это – мои.

– Что – твои?

– Мои деревенские. У них – то же самое было. У меня в деревне – тоже могла быть Большая Лука.

– Твоя деревня – за Уралом.

– За Уралом не была. Но могла бы.

– Сёма. Сядь.

Мы сели на крыльцо рядом с ботинком. Огурцов вытер лицо тыльной стороной ладони. Достал кисет – машинально, из привычки. Сворачивал самокрутку с дрожащими руками.

Я ждал.

Он закурил.

– Серёж.

– Да.

– Я воюю с июня сорок первого. Двадцать восемь месяцев. Я никогда – никогда – так не плакал.

– Знаю.

– Я считал – у меня крепкая голова. Что я могу – что угодно вынести.

– Ты можешь.

– Ботинок – не могу.

– Не один ты не можешь. Я – тоже не могу.

– Ты плакал?

– Нет. Но – не могу.

Огурцов докурил. Долго.

– Серёж.

– Да.

– Что мы – теперь делать будем?

Я думал.

– Мы – будем доделывать.

– Что – доделывать?

– Доделывать войну. До конца. До Берлина.

– До Берлина.

– До конца.

– Чтобы – не было больше Большой Луки.

– Чтобы не было.

Огурцов кивнул.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Я – другой стал.

– Знаю.

– Я раньше воевал – потому что война была. Сейчас – буду воевать, чтобы они – не вернулись.

– Это – то же самое, Сёма. Просто – сильнее.

– Это – другое.

– Может, и другое.

– Точно – другое.

Я кивнул.

– Сёма. Нам надо ехать.

– Знаю.

– К Хохлову.

– Идём.

Мы встали. Огурцов посмотрел на ботинок. Поднял его. Понёс с собой.

– Зачем?

– Не знаю. Не могу оставить.

– Хорошо.

Мы пошли к машине.

Шофёр у машины ждал.

– Долго вас.

– Долго, – сказал Огурцов.

– Что в деревне?

– Деревня пустая.

– Жителей нет?

– Нет.

– Почему?

Огурцов не ответил. Сел в машину. Я – рядом.

Шофёр посмотрел на нас. Потом – на ботинок в руках Огурцова. Понял что‑то. Закрыл рот. Завёл машину.

Мы ехали к Хохлову молча.

Через полчаса я заговорил.

– Шофёр. Тебя как зовут?

– Игнатов, товарищ майор. Старший ефрейтор.

– Игнатов. У тебя где семья?

– Под Тулой. Деревня Свистуново.

– Целая?

– Не знаю. Письма были до начала войны. Потом – ничего. Тулу немец не брал, но окружал. Не знаю, что у нас в Свистуново.

– Ты у меня шофёром – давно?

– С июня сорок третьего. Когда вы уезжали из Бекетовки.

– Я не знал, что давно.

– Я не докладывал. Я просто работаю.

Я кивнул. Игнатов был – тих. Из тех, кто за рулём всегда. Я таких – не замечал, потому что они растворялись в работе.

– Игнатов.

– Да.

– Спасибо.

– За что, товарищ майор?

– За то, что – есть.

Игнатов помолчал. Потом – сказал:

– Не за что.

Огурцов сидел рядом со мной, молчал. Ботинок – в руке. Я не видел его взгляда.

К Хохлову мы прибыли через два часа. Стемнело уже.

Хохлов – командир девяностой стрелковой дивизии. Я его не знал. По слухам – упрямый, не любит инструкторов, считает себя выше.

Он принял меня сухо.

– Майор Ларин.

– Так точно.

– Я у себя в дивизии – справляюсь. Вашей помощи не просил.

– Я не «помощь». Я – взаимодействие. По приказу командующего.

– Знаю. Разрешите выполнять.

– Слушаю.

– Завтра утром – у меня обход. Хотите – поедем. После – поговорим о том, что вы сможете сделать.

– Согласен.

Хохлов ушёл. Я смотрел ему вслед.

В нём не было – ни презрения, ни враждебности. Просто – холодное «не надо мне ничего». Это был – Кузьмин в новой форме. Такой же, наверное, бесперспективный для метода.

Я вышел в штабную палатку, отведённую мне как прикомандированному.

Огурцов сидел на койке. Ботинок – рядом, на тумбочке. Огурцов смотрел на ботинок.

– Сёма.

– Да.

– Ляг.

– Не могу.

– Что не можешь?

– Спать. У меня – этот ботинок перед глазами.

– Убрать?

– Не убирать. Я хочу, чтобы он был.

– Хорошо.

Я сел рядом с ним.

– Сёма.

– Да.

– Завтра у меня – Хохлов. Тяжёлый человек. Возможно – провал, как у Кузьмина.

– Это – не главное завтра.

– А что главное?

Огурцов посмотрел на меня.

– Главное – что мы дальше делаем. Не «учим Хохлова». А – что вообще.

– Что ты предлагаешь?

– Я не знаю. Я не майор и не инструктор. Я просто – спрашиваю.

Я думал.

– Сёма. У меня есть план. Берлин – в мае сорок четвёртого. Я к этому шёл с июня сорок первого.

– Знаю.

– После сегодняшнего – план не изменился.

– Не изменился, точно?

– Не изменился. Но – обострился.

– Что это значит?

– Я раньше считал «двенадцать месяцев – хватит». Это была – арифметика. Сегодня – это не арифметика. Это – каждый месяц с новыми Большими Луками, которые мы ещё не освободили.

– Сколько таких – впереди?

– Много. Очень много. Левобережье освободили – Правобережная ещё за немцами. Белоруссия – за немцами. Прибалтика – за немцами. Польша – целиком за немцами. Германия – целиком.

Огурцов слушал.

– Это всё – наши земли?

– Не наши. Те, на которых мы – должны быть. Чтобы – не было Больших Лук.

– Это – другое определение.

– Это – единственное правильное определение.

Я смотрел на ботинок.

– Сёма.

– Да.

– Я больше не считаю «хватит».

– А что – считаешь?

– Я считаю «успеть». Сколько успеем – то и сделаем. Не успеем – будут ещё Большие Луки. Это – другой счёт.

– Это – счёт без точки.

– Без точки. Каждый день – на счёту.

Огурцов кивнул.

– Тогда – спать. Чтобы завтра – был день.

– Спать.

Огурцов лёг. Ботинок – оставил на тумбочке. Я лёг на свою койку.

Долго не спал.

Думал – про маленькую розовую варежку. Про детский почерк «мама приходит за маленькой». Про оставшийся на крыльце ботинок.

Это было – то, ради чего я выбрал поле в Москве.

Не «арифметика» Сергеева – «двенадцать‑пятнадцать дивизий вместо трёх».

А – Большая Лука, которую мы освободили на две недели позже, чем могли. Если бы пришли на две недели раньше – была бы – другой.

Я не знал, можно ли было прийти раньше.

Знал – если можно было, мы должны были. И – в следующий раз – должны быть.

Это было – то, что я унесу из Большой Луки на всю остальную работу.

Утром Хохлов взял меня на обход.

Хохлов стал чуть более сговорчивым после того, как увидел – я не настаиваю, не выпячиваюсь. Просто – иду рядом, спрашиваю, слушаю.

Через час обхода он сказал:

– Майор.

– Да.

– У меня – не такой плохой полк, как у Кузьмина. Я знаю.

– Я и не сравнивал.

– Знаю, что не сравнивали. Я сам сравнил.

– И что вы хотите?

– Я хочу – чтобы вы поработали с моим вторым полком. У меня там – командир молодой, упорный. Симонов. С ним – у меня не получается. Я думал – это его вина. Сейчас – думаю, может, и моя.

Это было – поворот. Я не ожидал. Хохлов через час обхода признал собственную возможную ошибку.

– Согласен. Завтра – к Симонову.

– Завтра.

– Хохлов.

– Да.

– Что изменилось за этот час?

Хохлов подумал.

– Вы не пришли с готовым ответом. Я ждал – что придёте. Все инструкторы приходят с готовым. Вы – не пришли.

– Это потому, что у меня нет готового. У меня – есть метод. А ответ – конкретный – мы вместе ищем.

– Это – другое.

Я кивнул.

С Хохловым я провёл девять дней. Это была – работа другая, чем с Бабкиным. Хохлов – был с гордостью, но не упрямый. Когда видел – что я не угрожаю, открывался. К концу девяти дней – у нас был – хороший рабочий контакт.

С Симоновым – командиром его второго полка – мы вышли на третий день. Симонов оказался – действительно молодым: тридцать три года, в звании год, с быстрым умом и плохой коммуникацией. Он понимал больше, чем мог объяснить, и из‑за этого казался Хохлову – упрямым: я‑то знаю, а другие пусть догадаются.

Я с Симоновым говорил два дня – много. На третий день привёл его к Хохлову.

– Хохлов.

– Да.

– Симонов хочет рассказать вам, как видит сектор.

– Я его слушаю каждый день.

– Сегодня – иначе. Симонов – расскажет, как если бы был не подчинённым, а равным.

Хохлов смотрел.

– Это значит – без устава?

– Без устава. С равным уровнем доверия.

– Это – нестандартно.

– Согласен. Попробуйте – двадцать минут. Если не понравится – закончим.

Хохлов кивнул.

– Симонов. Слушаю.

Симонов рассказывал двадцать минут. Не отчёт – мысли. Где, по его мнению, у дивизии – слабое место. Что бы он, если бы был на месте Хохлова, поправил. Какие у него – тревоги.

Хохлов слушал.

К концу двадцати минут – взгляд его изменился. Раньше он смотрел на Симонова – как смотрят на упрямого подчинённого. Сейчас – как на человека, у которого есть голова. Это была – другая оптика.

– Симонов. – сказал Хохлов наконец. – Вы мне это раньше говорили?

– Говорил. Не так подробно.

– Почему не подробно?

– Потому что – короткие приёмы у вас. По службе.

– А – вне службы?

– Вне службы – мы с вами не пересекаемся, товарищ полковник.

Хохлов помолчал.

– С завтрашнего дня – пересекаемся. Раз в неделю – у меня в избе, вечером. Без формы. Чай.

– Так точно.

Хохлов обернулся ко мне.

– Майор. Это – ваш метод?

– Один из.

– Это – простой метод.

– Все методы простые. Сложно – их применять.

Хохлов кивнул. Это было – первое полное согласие за наши девять дней.

Метод – приживался.

Я был – доволен.

Но – в голове – оставалась Большая Лука.

Огурцов уехал из дивизии Хохлова на третий день – мы условились, что он едет в дивизию Бабкина и там пробудет три дня, чтобы наладить связь с местным старшиной (это была его собственная инициатива – иметь «своего» в каждой дивизии, к которой я приезжал). Он вернулся через четыре дня. Когда я его увидел в палатке у себя – он что‑то достал из вещмешка. Маленькое.

– Серёж.

– Да.

– Я – это нашёл.

Это была – вторая варежка. Парная к той, что я держал в руке в Большой Луке.

– Сёма. Откуда?

– Я заехал в Большую Луку на обратном пути. Прошёлся ещё раз. Под крыльцом нашёл – между ступенями. Видимо, там и забыли.

Я смотрел на варежку.

– Сёма. Зачем?

– Не знаю. Парные. Не должны быть врозь.

Я взял варежку. Положил рядом с ботинком на тумбочке. Теперь там было – три предмета: ботинок, варежка из той избы, варежка из‑под крыльца. Маленький инвентарь чужой жизни.

– Сёма.

– Да.

– Ты что – едешь туда специально.

– Не специально. По дороге. Я не могу мимо – ехать.

– Я тоже не мог.

– Знаю.

Огурцов сел рядом со мной на койке.

– Серёж. Я знаю – что мы – старики становимся.

– В каком смысле?

– Я раньше – двигался дальше. Не возвращался. Сейчас – возвращаюсь, чтобы найти варежку. Это – старость.

– Это не старость.

– А что?

– Это – то, что в нас уже не может пройти мимо.

– Это и есть старость.

– Может, и старость.

Огурцов кивнул.

– Серёж.

– Да.

– Я тебе – никогда не говорил одну вещь.

– Слушаю.

– Я тебя – люблю как брата. Я не говорил, потому что – слова такие в деревне не носят. Сейчас – говорю. Чтобы было – сказано.

Я смотрел на него.

Огурцов не плакал – но в глазах было то же, что в Большой Луке. Тяжесть, которая в нём созревала с двадцать восьми месяцев войны.

– Сёма.

– Да.

– Я тоже.

– Знаю.

– Я не сказал – потому что – слова такие у нас в той жизни тоже не носят.

– У всех мужиков одинаково.

– Одинаково.

Помолчали.

– Сёма. Сейчас – у нас сказано.

– Сказано. И – я больше этого слова не повторю. Сегодня – нужно было.

– Один раз – достаточно.

Я кивнул.

Огурцов лёг на свою койку. Закрыл глаза. Я – на свою.

В палатке – было тихо. Снаружи – гудел тыловой механизм фронта: грузовики, голоса, артиллерия далеко.

Большая Лука была – в нас обоих.

И – та самая короткая фраза «как брата» – тоже была.

Это были два события за один вечер, и оба – поворот.

Я писал Коневу отчёт. Не только по дивизиям, а и про то, что увидел в Большой Луке. Не как лирика – как – необходимое.

'Товарищ генерал армии. По дивизиям – отчёт прилагаю. Бабкин – будет работать на правилах, если уберём Долгушина. Хохлов – сговорчивее, чем казался, но требует регулярной работы. Кузьмин – рекомендую снять.

И – отдельно. По дороге между дивизиями я проехал через село Большая Лука Полтавской области. Деревня – вся вывезена, по моим данным, в конце сентября. На столах – недоеденная пища. На крыльцах – детские вещи, оставленные при выводе. Это – освобождённая нами территория, и это – то, ради чего мы воюем. Я считаю важным, чтобы офицеры штаба фронта это знали – не как военную статистику, а как факт.

С. Ларин.'

Конев ответил через день.

«Майор. Получил. Села пройду сам – поеду в район Большой Луки на этой неделе. Спасибо за то, что обратили внимание. И. Конев.»

Конев поехал. Я этого не видел – был у Хохлова. Но Зыкин потом мне рассказал – он сопровождал командующего. Конев в Большой Луке простоял два часа. Прошёл всю деревню. На крыльце той избы, где был детский ботинок, – остановился, постоял минут пятнадцать. Не сказал ничего. Потом – уехал.

Через два дня – по фронту прошёл его приказ. Не оперативный – другой. Каждой дивизии – выделить из тылового запаса людей и средств для обустройства освобождённых сёл, в которые возвращаются жители. Это была – мелочь в общем масштабе, но – это было то, чего раньше не делали систематически. Конев сделал это в мобильной форме, и фронт – выполнил.

Я смотрел на приказ. Огурцов – рядом.

– Серёж.

– Да.

– Ботинок – сделал.

– Сделал.

– Не «арифметика».

– Не арифметика.

– Это – твой счёт.

– Это – мой счёт.

Огурцов кивнул.

– Тогда – мы работаем. Дальше.

– Дальше.

Двадцать восьмого октября я перевёлся к Иваньковскому – на короткое.

Иваньковский ждал. Принял, как родного. Они выходили на исходные для форсирования Днепра – это шло на Правобережье.

– Серёжа.

– Иваньковский.

– Через неделю – форсируем.

– Знаю.

– Ты – со мной?

– На форсировании – да. Конев пустит, если попрошу.

– Попроси. У меня – там тяжело будет, и я хочу – рядом.

– Попрошу.

Мы сидели у него в штабной избе – у него теперь была изба, не палатка. Иваньковский вышел в звание полковника – за Курск ему дали по линии гвардейских частей.

– Серёж. Расскажи – как у тебя в штабе.

Я думал.

– Иваньковский. У меня в штабе – другая работа. Не в дивизиях. Я скучаю.

– По чему?

– По тому, что вижу человека в лицо. В штабе – карта на столе, цифры, дивизии как номера. Конев работает с этим легко. Я – нет.

– Тогда – оставайся в дивизиях.

– Конев – пускает меня. Я могу выезжать. Сейчас вот – у тебя.

– Это и хорошо.

– Хорошо.

Помолчали.

– Серёжа.

– Да.

– Я слышал – у тебя в Большой Луке что‑то было.

Я смотрел на него.

– Откуда слышал?

– Зыкин Коневу сказал. Конев – мне, когда мы говорили на прошлой неделе по телефону.

– Конев тебе сказал?

– Сказал. Без подробностей. Что – ты в той деревне видел детский ботинок, и что – это меняет работу.

Я кивнул.

– Зыкин не должен был.

– Зыкин – иногда говорит то, что считает важным. Не служебное.

– Зыкин – родственная душа Огурцова.

– Это видно.

Иваньковский налил мне чая. Свой – тоже. Подвинул кружку.

– Серёжа. Я хочу одну вещь сказать.

– Слушаю.

– Я в той Большой Луке – не был. Но – у меня в дивизии есть рота, которая через таких мест прошла за этот год – двадцать три. Двадцать три деревни, целых, но без жителей. Мне ротный записку положил – на каждой. Хотел, чтобы я знал.

– Это – двадцать три.

– Двадцать три. И – это только моя дивизия.

– Я понимаю.

– Я говорю – чтобы ты знал. Большая Лука – не одна. Мы все – этим живём, не только ты.

– Я не считал – что только я.

– Иногда – после такой картины – кажется, что – только ты.

Я кивнул. Это было точно. После Большой Луки – у меня было ощущение, что я наткнулся на что‑то особенное. Иваньковский поправил. Это было – обычное, повторяющееся, везде.

– Иваньковский.

– Да.

– Спасибо за поправку.

– Не за что.

– Это – расширяет ответственность.

– Знаю.

– Раньше – у меня была Большая Лука. Сейчас – двадцать три, через тебя одного. Через всех – много тысяч.

– Много тысяч. Поэтому – мы и идём.

– Поэтому – мы и идём.

Помолчали.

– Серёжа.

– Да.